ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился



Самое читаемое:



» » Критический обзор немецкой буржуазной историографии феодального государства в Германии
Критический обзор немецкой буржуазной историографии феодального государства в Германии
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 23-03-2021 13:05 |
  • Просмотров: 236

Вопрос о государстве является одним из наиболее сложных и запутанных вопросов в буржуазной науке. Он «затрагивает интересы господствующих классов больше, чем какой-нибудь другой вопрос. Учение о государстве служит оправданием общественных привилегий, оправданием существования эксплуатации» [7], и здесь мы не можем ожидать от идеологов эксплуататорских классов беспристрастных объективных суждений. В их понимании государства неизбежно сказываются их политические и классовые интересы. Идеологи буржуазии вынуждены маскировать господство своего класса, они не могут признать, что их государство является органом господства эксплуататорской верхушки общества, они выдают его за учреждение, служащее интересам всего народа.

Главное различие в подходе к изучению государства в марксистско-ленинской и буржуазной науке состоит в том, что марксистско-ленинское учение видит в государстве политическую надстройку над экономическим базисом общества, которая изменяется вследствие изменения самого базиса, а буржуазное учение считает государство самодовлеющей силой, способной саморазвиваться или, в лучшем случае, изменяться в соответствии с новыми государственными идеями. Марксистско-ленинская наука считает государство орудием классового господства экономически господствующего класса, а буржуазная наука квалифицирует его как организацию в интересах всего общества. Марксизм-ленинизм рассматривает государство с позиций исторического материализма, а буржуазная идеология – с позиций идеализма.

На позициях идеализма стоит вся без исключения немецкая буржуазная историография феодального государства.

Немецкие историки государства не интересуются реальными экономическими отношениями, создающими основу государства и права, а только идеальным отражением этих отношений в области «чистого духа». Их даже не столько интересует само государство, сколько чистая идея (Gedanke) государства. Эта идея способна, по их представлению, саморазвиваться и самосовершенствоваться в направлении «идеального типа» государства, под которым они понимают современное (moderne) буржуазное государственное устройство.

По меткой характеристике К. Маркса и Ф. Энгельса, немецкие историки (первой полов. XIX в.) «вращаются» в сфере «чистого духа» и видят в религиозной иллюзии «движущую силу истории», для них «все дело не в действительных и даже не в политических интересах, а в чистых мыслях» [8].

Это характерно в одинаковой мере и для современной немецкой буржуазной историографии.

Вот что писал не так давно известный историк феодального государства и права Г. Миттайс: «Ленное право, которое порождено схоластическим пониманием государства, было преодолено только в XV в. с помощью платоновской философии Ренессанса. Теперь открылась широкая дорога для абсолютного государства» [9]. Подобное представление отнюдь не является прогрессом по сравнению с гегелевской «философией права».

Отправляясь от духа и других подобных мистических категорий, эта историография оказывается совершенно не в состоянии объяснить разнообразие конкретной исторической действительности и изменчивость форм общественного и государственного развития. Чтобы выйти из затруднения, она наделяет эти формы, учреждения, юридические и правовые категории способностью саморазвития. Получается абсолютно превратная картина развития общества и государства. Вместо действительного развития материальных отношений и вызываемого им изменения политического строя, юридических и прочих институтов постулируется мнимое саморазвитие политических учреждений и юридических форм и «обусловленное» этим саморазвитием «преобразование» материальных отношений. При этом характерным для немецкой буржуазной историографии государства и права является то, что она предпочтение отдает не тем формам, которые непосредственно отражают материальные отношения (например, область политических взаимоотношений), а тем, которые выражают их в опосредствованном смысле (юридические институты). Она имеет дело даже не с отражением истинных отношений, а с отражением отражений этих отношений и разделяет все иллюзии современников изучаемой эпохи.

Немецкая буржуазная историография феодального государства – это по существу историография юридических форм государственной жизни. В ней мы не найдем даже изображения политических отношений. Все покрывают мертвые юридические формы, институты, категории, которые эти историки тщетно пытаются воодушевить и заставить саморазвиваться.

Даже в наш XX век здесь кажутся «радикальными» напоминания о том, что историк государства не должен рассматривать изменение политического строя как «индетерминированный результат юридических установлений», а должен признавать значение политических и хозяйственных отношений и учитывать, что право изменялось под воздействием силы [10].

Немецкая историография государства и права до сих пор следует манифесту «Исторической школы права» и разделяет все ее реакционные взгляды и предрассудки. Она считает право, в котором воплощается «психология народа», творящей силой общественного и государственного развития; она склонна рассматривать всю общественную жизнь прошлого через призму права. Во всем этом, конечно, не следует усматривать только «грехи прошлого», порочность «Исторической школы права». Повинны те, кто поднимает на своем знамени обветшалые девизы прошлого. Но будет совершенно правильным сказать, что традиция «Исторической школы права» сыграла весьма реакционную роль в воспитании немецких историков и направлении их ученой деятельности. Эта школа, «узаконяющая подлость сегодняшнего дня подлостью вчерашнего, школа, объявляющая мятежным всякий крик крепостного против кнута, если кнут – старый и прирожденный исторический кнут» [11], – привила историкам такое уважение к «правовому кнуту», что они потеряли способность смотреть на мир естественными человеческими глазами, а стали рассматривать его только через очки права. Право заменило собой живую действительность, история права вытеснила настоящую гражданскую историю. Развитие общества начали трактовать, как развитие целого комплекса «прав» (Rechten). «Государственное право» (Staatrecht), «частное право» (Privatrecht), «право союзов и корпораций (Genossenschafts und Korporativrecht), „церковное право“ и еще особое „право частной церкви“ (Eigenkirchenrecht), „ленное право“ (Lehenrecht), „городское право“ (Staadtrecht) и т. д. и т. п. заменили собой настоящую историю общественной жизни. Право и обусловливаемое им „устройство“ (Recht und Verfassung) стали покрывать все богатство конкретной исторической действительности.

Проблема происхождения феодальной раздробленности у них заключается в утверждении права сеньората (Grundherrschaft), проблема возникновения средневековых городов сводится к проблеме происхождения городского права и городского устройства (Stadtrecht und Stadtverfassung), возникновение территориальных княжеств представляется как процесс присвоения высших государственных прав (Landeshoheit) крупными феодальными владетелями и т. д. и т. п. Вот в какой превратной форме представляется этим историкам исторический процесс!

Мы ознакомились с некоторыми методологическими предпосылками немецкой буржуазной историографии феодального государства. Посмотрим, как понимает эта историография существо государства и, в частности, существо германского государства феодальной эпохи.

Определения государства как органа классового господства мы здесь, как и вообще во всей буржуазной социологии и историографии, не найдем. Государство преподносится идеологами буржуазии как «устройство народа, созданное им для достижения политических целей». Такой смысл вкладывается в понятие государства всеми немецкими социологами, юристами и историками.

О. Гирке определяет государство как «организацию всего народа, и тех, которые господствуют, и тех, над которыми господствуют, – организацию, выражающую политическое и юридическое единство народа» [12].

По словам Т. Майера, под государством следует понимать «тот политический порядок, посредством которого тот или иной народ является политически действенным (politisch handlungsf?hig)» [13].

По Г. Миттайсу, «государством в историческом смысле является устройство народа для достижения его политических целей» [14].

Несколько по-иному определял государство Г. Елинек: «Государство представляет собой множество населения, проживающее на определенной территории и объединенное воедино господствующей над ним властью» [15].

Но и здесь нет попытки раскрыть классовую природу государства.

Г. Белов называет государство «учреждением, посвященным целям, образующим высший, всеобщий, единый интерес» [16]. Подобное определение могло бы соответствовать истине, если бы под этим «высшим интересом» понимали интерес господствующего класса. Но буржуазные историки из всех сил стараются замаскировать классовую природу государства и выдать это откровенно классовое учреждение за организацию всего народа. Идеалистическое мировоззрение как нельзя лучше служит этой маскировке.

Объявляя государство «организацией всего народа», немецкая буржуазная социология и историография признают тем самым извечность государства. Государство появилось вместе с «народом» и будет существовать, пока существует народ. Она считает государство священным установлением, данным людям «свыше». Государство не является изобретением людей, оно появилось на свет вместе с человеком [17].

Реакционный прусский историк и деятель консервативной партии Г. Лео заявлял по поводу «contrat social» Ж. Ж. Руссо следующее: «Мысль об изобретении государства, каждый раз, когда я ее слышу, производит на меня точно такое же впечатление, как гимн Санчо-Пансо изобретателю сна» [18].

По мнению этого историка, государство существует уже там, где живет больше одного человека. Семья – это уже государство.

Ф. Кейтген начинает свое произведение «Германское государство средних веков» словами: «Вначале было государство» [19].

Э. Мейер распространяет государство даже на совместное существование групп зверей [20].

Приходится ли после этого ожидать от таких историков научного освещения вопросов истории государства? Никакое, даже самое добросовестное исследование истории государства не может привести к научным выводам, если под государством понимается совсем не то, чем оно является на самом деле.

Большинство немецких историков и, в частности, историков феодального государства, принимает тезис об извечности государства и о его общенародном характере за аксиому. В настоящее время в немецкой буржуазной историографии мы не услышим никаких иных мнений по этому вопросу. Но были времена, когда передовые, либерально настроенные немецкие историки подходили к истинно научному пониманию существа процесса возникновения государства. Такими историками являлись Г. Маурер и О. Гирке. Правда, эти мысли, в частности у Гирке, выражены весьма туманно, под юридической мишурой. Здесь говорится о развитии идей, а не о развитии самих отношений; но за всем этим скрывается определенная мысль, что до возникновения подлинно государственной власти существовала общественная власть, действовавшая от имени всего народа.

Г. Маурер утверждал, что первоначально вся власть воплощалась в народе. Подлинно государственная власть образовалась у германцев только со времени завоевания римских провинций [21].

По мнению О. Гирке, первоначальные общности людей представляли собой свободные общины (Genossenschaften). В этот период не существовало еще деления на хозяйственные и политические союзы. Хозяйственные объединения (Gemeinde, Genossenschaften) были одновременно и политическими. Эти первоначальные общности разложились в результате образования частной собственности на землю и разделения прежде равных людей на имущественные классы (свободных и несвободных). Образовавшаяся крупная земельная собственность стала фактором политического господства (Herrschaft). Она создала новый тип объединений (Verb?nde), которые связаны внутри не сотрудничеством равноправных индивидов, а господством над ними единой политической силы (другими словами – государственные общности) [22].

Эти правильные мысли обоих авторов, появившиеся у них при глубоком изучении древней общины, не могли получить дальнейшего развития и привести к научному пониманию существа государства, так как оба автора оставались на идеалистических позициях и в государстве видели не орган классового господства, а организацию всего общества.

Посмотрим, как представляет себе немецкая буржуазная историография существо германского феодального государства.

Понятие «феодального государства», как государства, связанного с особым характером экономических отношений феодализма, ей совершенно чуждо.

«Средневековое государство», «ленное государство» (Lehenstaat) – это даже хронологически нечто совсем иное, чем то, что мы называем феодальным государством. Эти названия относятся только к государству периода до XIII в. Государство предшествующего периода называется здесь «древнегерманским» (Der altdeutsche Staat), государство последующего периода – «современным», «новым» (modern Staat).

Подобного рода классификация и периодизация строятся не на учете коренных, базисных моментов (таковые вовсе не раскрываются буржуазной наукой), а на поверхностном наблюдении признаков государственного устройства и на суждениях о том, насколько это устройство являлось близким или далеким от современного. (При понимании государства как извечной категории, как организации всего народа, такой подход представляется совершенно естественным). Получается так, что изменению подвергается не государство, а только государственное устройство (Verfassung); при этом само изменение трактуется не как функциональное, а как изначальное, как совершенствование государственного устройства в направлении современного (modern) буржуазного государственного строя, представляющегося этим историкам верхом всякого совершенства [23].

Перед нами все та же система «развития абсолютного духа».

Первой формой германского государства современная немецкая историография считает «древнегерманское» государство или по-другому «народное королевство» (Volks?nigtum) [24].

В датировании этого «народного королевства» историки расходятся. Большинство относит его начало к периоду Цезаря, конец – к периоду разложения франкской монархии. Таким образом, в понятие Volksk?nigtum включается как древнегерманский общественный строй, в котором по существу еще только зарождалась государственная власть, так и раннефеодальное государство, в котором от народной власти сохранились только некоторые пережитки в лице сотенного и областного судебного устройства и общенародной военной организации.

Этому «народному королевству» приписываются такие черты, как «взаимодействие во всех важнейших государственных делах народа и властелина» [25], непосредственное участие народа в государственной жизни и прямое отправление им государственных служб и повинностей. Народ выставляется здесь в прямом смысле «субъектом государства» (Т. Майер).

Немецкие историки, не особенно хорошо знающие историю других народов, считают «взаимодействие народа и властелина» специфической чертой «государственного сознания» немцев. Но эта черта присуща в одинаковой мере любой раннефеодальной монархии и, тем более, всякому общественному строю племен на грани их вступления в классовое общество. Однако «участие народа в государственной жизни» в период, когда государство еще только появлялось, и его «участие» в жизни раннефеодального государства – вещи совершенно различные. Там свободные соплеменники являлись действительно субъектом общественно-политического устройства, здесь они служат по существу уже объектом эксплуатация оформившегося государства, выражающего интересы эксплуататоров. Не видеть этих различий историку, изучающему конкретные исторические факты, непростительно.

Термин «народное королевство» (Volksk?nigtum) употребляется не всеми историками. Некоторые называют это государство просто «древнегерманским (Altdeutsche Staat), но вкладывают в него по существу тот же смысл „народного королевства“.

Совершенно отрицает «народное королевство» патримониальная теория. Для нее государство с первых своих дней является фактором господства, властвования господина над его зависимыми.

«Древнегерманское государство», согласно этой периодизации, сменилось в IX в. «феодальной монархией», или по другому «ленным государством» (Lehenstaat). Существо изменений большинством историков изображается так:

Вместо всеобщей связи всего свободного населения с главой государства (Untertanenverband) сохранилась только непосредственная связь знати (Adel) с королем (но принципы «германской государственности» – единство и дуализм короля и «народа» продолжали жить, хотя в роли «народа» оставалась теперь одна феодальная знать) [26]; вместо личной зависимости появилась вещная (поземельная, ленная) зависимость. Относительно основы этих изменений мнения немецких историков, как мы дальше увидим, расходятся.

Современная немецкая буржуазная историография отказывается видеть в переходе от «древнего государства» к «феодальному государству» существенный перелом, нарушивший принципы государственного устройства. Государство по-прежнему зиждилось на личной зависимости и непосредственной связи подчиненного с властелином, а не на господстве над территорией («Nicht Flachen – sondern Personenverbandstaat») [27].

Существенные изменения в государственном устройстве наступили, по мнению немецкой историографии, только в XIII в., с образованием территориальных княжеств. Именно тогда появилось подлинно «современное» государство, основанное не на объединении «отдельных личностей, наделенных особыми правами» (Т. Майер), а на господстве над целой территорией и ее населением (Flachenstaat).

Вот как превратно изображает характер изменений феодального государства в Германии эта юридическая концепция. Она даже не делает серьезных попыток объяснить его по существу. Более важным ей представляется «открытие» юридического источника этого устройства и отыскание «юридического корня» его формирования. Далекая от познания действительных причин изменения государственного устройства, эта концепция ищет их в самом государстве, в юридических понятиях или в психологии людей той эпохи.

Юридические критерии, которыми она руководствуется, позволяют ей видеть в территориальном княжестве «современное государство», «государство – учреждение» (Anstaltstaat), государство, основанное на принципе «монизма» и «господства над территорией» (monistische Flachenherrschaftsstaat) [28].

Источником образования этой уродливой государственной системы Германии немецкие историки считают или юридическую форму крупной вотчины (вотчинная теория), или отчуждение государственной властью верховных государственных прав (Hoheitsrechten) – графской юрисдикции, банна и т. п. (публично-правовая теория), или самовольное присвоение феодальной знатью прав верховной государственной власти (взгляд, преобладающий в современной историографии). Но ни одна из этих «теорий» не может объяснить, почему в других странах «современное территориальное государство» получило совершенно иную форму, форму централизованного национального государства.

Ответы на подобные вопросы, по мнению этой историографии, нужно искать за пределами научного исследования, в области трансцендентного, в своеобразных свойствах «духа» и в национальных особенностях «правовой и государственной идеи».

Так в общих чертах трактуется этой историографией существо изменений в строе феодального государства.

Кто же выступает в трактовке этой историографии субъектом государства и виновником его преобразований?

В этом вопросе имеют место некоторые различия во взглядах, но они не носят принципиального характера. Господствующим было и остается то мнение, что народные массы, крепостные крестьяне не имеют никакого отношения, ни активного, ни пассивного, к изменению государства. Субъектом государства и вместе с тем его активным строителем считаются только монарх и феодалы. Для периода «народной королевской власти» (Volksk?nigtum) еще допускается активное участие народных масс (свободных соплеменников) в «строительстве государства»; со времени же закрепощения основной массы крестьянства и усиления феодальной знати народу отводится только роль «безмолвного орудия» в руках «истинных строителей государства». Понимать иначе роль народных масс идеологи буржуазии не способны. Признать, что государство и все прочие области общественной надстройки изменялись в конечном счете в результате трудовой творческой деятельности трудящихся, – значит стать на путь материалистического понимания истории. Но это чуждо и непостижимо для идеологии буржуазии.

Сторонники субъективной социологии, которые считают историю ареной деятельности выдающихся личностей, стоящих на вершине общественной лестницы и руководящих народами, отводят трудящимся роль повелеваемой, живущей чувствами и инстинктами массы. Короли и окружавшие их государственные и военные деятели строили и изменяли государственные и общественные порядки, повелевали народом, устанавливали для него законы и т. п. Народ, в лучшем случае, способен на бунт и разрушение, но не способен на созидание нового.

Недалеки от этого и мысли сторонников буржуазного объективизма и «коллективизма». Объективизм и коллективизм ограничиваются признанием таких категорий, как «коллективная психология» и «народный дух», которым отводится роль объективных факторов общественного и государственного развития; Роль трудящихся масс как творцов истории, как созидателей материальной основы государственной и духовной жизни народа «объективистами» исключается в такой же степени, как и «субъективистами».

К. Лампрехт, считающийся «материалистом» среди немецких историков и заявлявший себя ярым противником субъективного идеализма, Л. Ранке и его школы, свой «коллективизм» сводит к признанию того, что никакая личность не действует свободно, а чувствует себя связанной импульсами и условиями существования всего «социального организма», «психологией эпохи» и т. п. [29]Но это не материализм, а фатализм. Характерно, что Лампрехт допускает для выдающихся личностей изъятие из действия силы «рока» и признает за ними некоторую свободу действий, которая абсолютно исключена для «серой личности».

Главным творцом истории и «строителем государства» в средние века немецкая буржуазная историография считает короля и королевскую власть (K?nigtum). Патримониальная теория отождествляет всецело короля с государством и не признает другого субъекта государства, при монархической его форме, кроме одного короля. Более либеральные взгляды, признающие в качестве субъекта государства, наряду с королем, и «народ», придают тем не менее королевской власти решающее значение в жизни государства и даже в жизни общества.

Г. Вайц, весьма сдержанный в своих суждениях, говорит о королевской власти как о главной силе единого государственного целого: «Она (королевская власть) всегда оставалась на положении той силы, вокруг которой группировались все другие силы государства... Всякая власть, в том числе и самая могущественная, являлась эманацией (Ausflus) королевской власти, имела в ней свое начало и была первое время простой ее представительницей» [30].

Г. Белов и Ф. Кейтген считают, что королевской власти, которая по самой своей природе является «публичной» властью, принадлежала решающая роль во всем государственном развитии средневековья.

Еще более значительную роль признает за королевской властью современная немецкая буржуазная историография.

Г. Телленбах утверждает, что «государство строил король» [31].

Т. Майер объявляет короля не только «строителем государства», но и «создателем немецкой нации». По его мнению, немецкий народ был сплочен и поднят до положения «великого народа» Карлом Великим; он даже утверждает, что без этого великого «фюрера» немецкий народ и не появился бы на свет божий [32]. Ни о каком влиянии социально-экономических отношений на государство здесь не может быть и речи. Наоборот, государству и его главе королю приписывается роль создателя – творца благоприятной для него социальной структуры (концепция «свободных людей короля» – K?nigsireie [33]). Таким образом, перед нами старая, как свет, «теория», согласно которой не государство определялось обществом, а общество – государством.

Другие западногерманские историки идут еще дальше и наделяют королевскую власть сверхъестественной силой (Sakralk?nigtum), говоря, что она поднялись и властвовала над народом в силу своей святости, в которую люди искренне, верили.

Второе место в «строительстве государства» немецкие историки отводят знати (Adel). Некоторые из них утверждают, что по своей активной роли в государстве феодальная знать даже превосходила короля [34]. Чтобы обелить феодалов, боровшихся против государственного единства и сеявших постоянно анархию, эти историки и юристы «философски» заключают, что знать (Adel) воплощала собой в средние века в политическом смысле весь народ и что ее борьба с королевской властью была не чем иным, как проявление извечного «дуализма» немецкого права и государственности – дуализма короля и народа, единовластия главы государства и особых привилегий членов этого государства (Alleinherrschaft und Sonderrecht). Этот «дуализм» проявляется в сосуществовании и соперничестве двух равных субъектов государства – короля и знати. Соперничество окончилось в средние века победой знати (Adel) и разрушением государственного единства.

В прежние времена немецкие историки видели в этом несчастье для германского народа (П. Рот, А. Гейслер и др.), теперь многие считают это не только вполне нормальным (с точки зрения «разрешения конфликта», заложенного в германской правовой и государственной идее), но и положительным, с точки зрения практической политики.

А. Допш восхищается ролью территориальных княжеств в германской экспансии на восток: «Величайшее из культурных деяний немцев в средние века – могущественная колонизация и германизация востока... было возможно только благодаря той силе, которую приложили к ней территориальные власти» [35].

 

* * *

 

Мы рассмотрели в основных чертах методологию немецкой буржуазной историографии феодального государства в Германии. Она является общей в той или иной степени для всех историков и историков-юристов; она вытекает из их буржуазного идеалистического мировоззрения. Как бы ни хвалились эти ученые «широтой и смелостью» своего мышления, их мышление всегда остается связанным узкими рамками буржуазной ограниченности. В принципе, в самом существенном их мысли не расходятся. Этому не противоречит факт наличия в их среде множества школ и направлений.

Обратимся к характеристике отдельных концепций феодального государства, присмотримся к существу разделяющих их расхождений и попытаемся установить, что нового внесла каждая из них в изучение эволюции феодального государства в Германии и в каком отношении к ним находится современная буржуазная немецкая историография.

Оставим в стороне патримониальную теорию, давно преодоленную немецкой историографией, и обратимся к концепции «публично-правового» характера феодального государства, так или иначе продолжающей жить и в настоящее время.

Крупнейшим представителем этого направления в середине XIX в. был Пауль Рот.

П. Ротявлялся, безусловно, передовым, прогрессивным для своего времени историком. Хотя он и не сходил с позиций идеализма, разделяя все предрассудки буржуазной науки о государстве, все же в понимании существа происшедших изменений в общественном и государственном строе в VIII – IX вв. он пошел дальше всех немецких буржуазных историков как своей, так и последующей эпохи.

П. Рот изображает переход от патриархальных к феодальным отношениям как глубокий переворот в общественном и государственном строе и, что особенно важно, связывает этот переворот с изменениями в положении массы крестьянства. Для него эволюция государства – не результат развития «немецкой правовой и государственной идеи», а прямое следствие изменений в жизненном положении основных классов общества. Перемены в поземельных отношениях, в отношениях собственности – вот причины, сделавшие невозможным существование старого государственного устройства времени Меровингов, с его системой общей зависимости всех свободных непосредственно от главы государства (Untertanenverband).

П. Рот рассматривает перемены в землевладении (переход к системе бенефициев) как глубокий переворот, обусловленный внутренними причинами: «Трудности [с которыми столкнулись Каролинги] были неслучайны; они вытекали из внутреннего устройства и были обусловлены разложением свободного сословия, истощением королевской власти и образованием магнатских владений» [36].

«Земля являлась в те времена основой жизни людей... Чем более земельная собственность сосредоточивалась в руках крупных землевладельцев, тем ниже опускалось независимое свободное сословие. Свободные люди без земли должны были обращаться за помощью к землевладельцам. Само по себе это не отнимало у них свободы. Но чем большее количество людей жило на чужой земле, тем сильнее становились собственники этой земли» [37]. Это приводило, по мнению автора, к образованию сеньоральной власти и к упадку старого германского государственного устройства.

Эти мысли представляют вершину того, чего могла достигнуть буржуазная историография в изучении общественного и государственного развития. Но этими мыслями еще далеко не раскрывается лицо Рота – историка. Они даже не составляют главного в его концепции. Главное лежит в юридической схеме, в учении о системе «старогерманского государственного подданства» (Untertanenverband) и замене ее системой «феодализма». Рот – политик и юрист видит в «старогерманской системе непосредственного государственного подданства» идеал государственного устройства. «Ничто так не свидетельствует о преимуществах древнегерманского устройства, как то, что после столетних конвульсий высшие принципы его снова восторжествовали. Отношения подданства (Untertanenverband) – основа современного государства, без которой мы не представляем упорядоченного общественного устройства, – не является изобретением современности. Оно ведет нас к тем первоначальным добрым порядкам, показу которых посвящен настоящий труд» [38]. Этот порядок, по мнению автора, является полной противоположностью феодализма:

«Это была противоположность такого (т. е. феодального) порядка. Тогда вся нация разделялась только на свободных и несвободных. Не существовало еще никаких наследственных нрав. Все свободные были равноправны и имели одинаковые обязанности» [39]. Не приходится доказывать, что меровингская действительность весьма не похожа на эту идеализированную картину общественного и государственного строя.

Концепция Рота, как сам он об этом говорит [40], была направлена против взглядов «старой школы права» (К. Ф. Эйхгорн), выводившей государственный строй франкского общества из древнегерманских дружинных отношений, из отношений службы и зависимости.

«Моя точка зрения отличается от старой тем, что она принципы древнего устройства выводит исключительно из связей подданства и ищет начало феодализма не в постепенном, исходящем из самого себя, развитии, а в таком изменении, которое совершалось насильственным путем и нашло свое выражение в огромной секуляризации VIII века» [41].

Пресловутая система Untertanenverband, которую Рот в классическом ее виде относит только к периоду Меровингов, выглядит у него следующим образом: Вся власть исходит из единого центра, от короля. Король связан непосредственно со всем свободным населением государства публичными отношениями государственного подданства (полная противоположность теории «патримониального государства»). Между королем и его подданными (т. е. всем свободным населением страны) нет никакой промежуточной власти, кроме королевских должностных лиц (графов, сотников и пр.) [42]. Все потребности государства – финансовые, военные и пр. удовлетворяются в порядке отправления натуральных повинностей (налоги, трудовые повинности, общая военная служба и пр.) всем свободным населением страны [43]. Выполнение государственных повинностей – обязанность всех свободных людей, неразрывно связанная с их правами в обществе и государстве.

Так выглядит этот «старый добрый порядок». За «общим подданством» здесь скрыты резкие социальные контрасты: Среди «подданных» меровингского государства были такие, которые господствовали в этом государстве, пользуясь правами, и такие, которые знали только одни обязанности.

Внимание Рота направлено главным образом на то, чтобы показать причины разложения этого устройства. Он видит их во внутренних политических и экономических условиях и во внешнеполитической обстановке. Внутри государства бунтовали магнаты, извне угрожали арабы. Нужно было найти средство привязать к трону магнатов, и, с другой стороны, необходимо было усилить военную мощь государства. При этих столь усложнившихся обстоятельствах старые средства, находившиеся в распоряжении государства, оказывались негодными. Система безвозмездного отправления населением государственных служб (Unentgeltliche Dienstleistungen) не могла уже удовлетворить государственных потребностей, т. к. свободные люди все больше разорялись и впадали в частную зависимость от землевладельцев. У государства не оставалось других возможностей, как только возложить государственные повинности на землевладельцев, взамен предоставления им бенефициев и узаконения их сеньоральной власти над населением [44].

Такова концепция возникновения феодализма у Рота. Эта концепция не материалистическая, а юридическая. Изменения государственной организации вызываются, согласно ей, не развитием экономических отношений, а потребностями самого государства (хотя при этом справедливо указывается на объективные причины, заставлявшие государственную власть действовать именно так, а не иначе).

Государство П. Рот понимает идеалистически. Но в отличие от других буржуазных историков он не наделяет государство способностью развиваться спонтанно, в «порядке раскрытия идеи», а заставляет его приноравливаться к реальным условиям социальной жизни. Для буржуазной историографии это являлось несомненно прогрессом.

Несмотря на свой идеализм, концепция П. Рота была для своего времени прогрессивной, поскольку она связывала появление бенефициев и системы вассальной зависимости с аграрным переворотом. Со всеми своими достоинствами и слабостями эта концепция вошла в историографию и разделялась долгое время большинством историков. Современная немецкая буржуазная историография выхолостила из нее научно ценное, приняв в наследство только пустую юридическую шелуху ротовской схемы Untertanenverband.

Свою концепцию феодализма Рот строит на политическом факторе. Под феодализмом он понимает то особое политическое и военное устройство, которое пришло на смену старогерманской системе общего государственного подданства (Untertanenverband). Это устройство было введено Каролингами ради удовлетворения новых государственных и военных запросов.

Решающим фактором утверждения феодального государственного устройства Рот считал сеньоральную власть. Пока между королем и его подданными (т. е. всем свободным населением государства) не стояла никакая частная власть, не было и «феодализма» (в понимании Рота). Как только такая власть утвердилась, наступил феодализм [45].

Что же понимает Рот под утверждением сеньоральной власти? Под этим он понимает не самый факт подчинения крестьян крупным землевладельцам и связанное с. ним осуществление над крестьянами вотчинной власти, а то, что эти, ранее свободные, люди начинали выполнять государственные службы через посредство землевладельца (сеньора). Стало быть, корень зла скрывался не в характере сложившихся экономических отношений, отношений собственности и эксплуатации, а в характере новых политических отношений, в новом способе выполнения государственных служб и повинностей. Вот существо теории Рота.

К «феодализму» (под которым здесь понимается строй феодальной политической раздробленности) Рот относится сугубо отрицательно. Он представляет его в духе просветителей (Монтескье): «Феодализм... в отличие от предшествовавшего ему и последовавшего за ним строя, не знает никакой публичной власти. Это только по видимости монархия, в действительности же аристократическая республика, в которой привилегированные делят между собой управление и только для виду подчиняются верховному главе... Это по существу не государство, а конгломерат, который должен или консолидироваться или распасться» [46]. «Совершенно непохожи друг на друга меровингский строй и строй средневековья. Там наследственный король назначает себе чиновников, здесь наследственные чиновники избирают себе короля» [47].

У Рота феодализм означает одну анархию. Ничего «конструктивного» в «феодальной системе» (т. е. в системе ленных отношений) он, в отличие от взглядов современной немецкой историографии, не находит. Спасение для государства лежало в «уничтожении» феодализма. Во Франции королевская власть вовремя уничтожила феодализм и привела страну к единству и прогрессу, в Германии за это взялись слишком поздно, когда с «феодализмом» нельзя уже было справиться [48]. Вот как наивно рассуждает о феодализме Рот. Правда; к своей чести, Рот усматривал причину невозможности централизации Германии на исходе средних веков не в «дефекте» немецкой «государственной идеи» и не в природе «немецкой индивидуальности», как это полагали другие его современники (Б. Г. Нибур, Ю. Фиккер) [49]и полагают многие немецкие историки настоящего времени, а в том, что «аристократия» успела слишком усилиться и королевская власть оказалась уже не в состоянии с ней справиться.

Из всего изложенного вытекает, что во взглядах Рота имеются два различных элемента:

Рот, как историк, видит причину упадка и последующего распада Франкского государства в гибели свободного крестьянства и в росте частной власти; Рот, как юрист и политик, противопоставляет одну, хорошую юридическую форму государственности другой, плохой форме этой государственности и своей юридической конструкцией «прямого государственного подданства» (Untertanenverband) убивает то, что есть у него истинно научно здорового. От Рота исходят такие антинаучные направления, как правовая концепция Р. Зома и концепция «публичной власти» Г. В. Белова.

Г. Вайц,современник и противник П. Рота, автор лучшего в немецкой исторической литературе труда об общественном и государственном устройстве средневековой Германии (Deutsche Verfassungsgeschichte, 8 t.), выразил свою концепцию «средневекового государства» не так четко и остро, как Рот. Однако эта концепция вполне определенна, и ее влияние на развитие немецкой историографии феодального государства достаточно ощутимо.

В целом концепция Вайца еще более идеалистична, чем концепция Рота. Если Рот решительно отвергает такие мистические категории, как «немецкий дух», «дуализм немецкой правовой и государственной идеи» и т. п., то Вайц не только их признает, но в известном смысле из них исходит.

У Вайца, хотя и в умеренной форме, нашел выражение взгляд о дуализме «немецкой государственной идеи» – тот взгляд, который служит краеугольным камнем всех юридических построений немецких историков в области истории германского государства вплоть до Миттайса. Правда, у Вайца этот взгляд выражен в несколько иной форме. Автор говорит о дуализме лично королевского и общего, народного. «Немецкая государственность основывается на личности короля и участии народа. Король лично вмешивается во все важнейшие дела государственной жизни, парод участвует во всех государственных делах общего значения» [50].

В вопросе о характере власти франкских и немецких королей Вайц приближается к взгляду Гирке и Маурера; он полагает, что эта власть носила в значительной мере частный характер. Больше того, он выводит из «частно-правового представления существа королевской власти» развитие вассальной зависимости феодалов от короля [51]или, другими словами, появление «феодализма» (в смысле, придаваемом этому понятию буржуазной историографией). Подобное представление стоит несомненно ниже концепции происхождения феодализма у Рота.

В мнениях Вайца есть много общего с идеями Рота. Так, Вайц, признает, что до появления феодального (ленного и сеньорального) устройства существовало древнегерманское устройство, основанное на системе общего подданства (Untertanenverband). Но в отличие от Рота он не признает абсолютного господства публичных начал в этой системе во Франкский период равно как и полного исчезновения этих начал в последующее время [52].

Введение системы бенефициев и сеньората он не считает таким коренным переворотом, каким считает это Рот. Ленная система была только новой формой, покрывавшей существовавший уже порядок [53], и этот взгляд, безусловно, более близок к истине, чем взгляд Рота о коренном перевороте в области государственного строя. По мнению Г. Вайца, в Германии ленная система не проникла так глубоко в устройство государства, как во Франции. У германских королей оставались верховные права не только по линии сюзеренитета, но и в порядке общего публичного права. Королевская власть не пала в такой степени, как это изображает Рот. «Многое из того, что потерял король, он приобрел как верховный сюзерен» [54].

У Вайца явно заметна идеализация власти немецких королей. Эта власть будто бы только и делала, что неустанно заботилась об общем благе страны и народа, о мире и спокойствии. «Забота о праве и мире всегда служила украшением и важнейшим атрибутом немецкой короны» [55].

Непомерно преувеличивает Вайц роль личности Карла Великого. Каролингскую империю он называет «созданием могущественной личности» (Werk m?chtige Pers?nlichkeit [56]).

Но суждения Вайца о роли личности королей и правителей противоречивы. В другом месте он говорит: «Глубокое изучение обнаруживает, что личности играли в этом (в образовании феодализма) весьма и весьма ничтожную роль. Отношения эти не были созданы кем-либо, и даже едва ли кто-либо мог их регулировать. Они сами выросли в государстве, заполнив его всеми своими корнями и ветвями» [57]. В вопросе исторической неизбежности феодализма Вайц значительно ближе других немецких историков подходит к истине. Он утверждает, что «одинаковый уровень культуры порождает в определенном смысле и одинаковые порядки (там же). Но у каждого народа эти порядки имеют свои специфические особенности. К особенностям феодализма во Франкском государстве Вайц относит вассалитет и систему бенефициев, чего, по его мнению, не существовало ни в какой другой стране (там же).

Понимание феодализма Вайцем [58]в значительной степени отличается от понимания его Ротом; феодализм распространяется им не на одно государственное устройство, а обнимает отчасти и область общественных отношений.

Вот основные признаки феодализма по Вайцу:

1) Значительная часть земли отдается в лены. Крупнейшим землевладельцем является король.

2) Значительная часть народа находится не в отношениях прямого государственного подданства, а в личной зависимости от землевладельцев; отношения населения к главе государства опосредствованы этой зависимостью.

3) Государственные повинности носят личный частноправовой характер.

4) Государственная власть отчуждает в пользу землевладельцев часть своих публичных прав.

5) Отдельные слои населения обладают неодинаковыми по характеру правами и привилегиями.

Данное определение феодализма, конечно, еще далеко от научного материалистического понимания феодального строя. Область экономических отношений, отношений собственности и эксплуатации, остается совершенно в стороне. Политический строй выводится из «идеи государства». Но внешние признаки феодализма и феодальной государственной организации здесь охарактеризованы с достаточной полнотой. Последующая буржуазная историография ничего положительного к этому не прибавила; она усугубила только юридическую сторону вопроса фразами о «рассеянии суверенитета».

Теория государства О. Гирке– одна из немногих в немецкой историографии либеральных теорий [59]. Под государством Гирке понимает политическую и юридическую организацию всего народа, но совершенной государственной организацией он признает только ту, которая основана на добровольном объединении, товариществе, свободном союзе (Freie Einung, Genossenschaft). Теория О. Гирке вовсе исключает понимание государства как учреждения и видит в нем только общность.

В основе этого учения лежит принцип естественной ассоциации. По Гирке, человек представляет собой общественное существо, совершенно не мыслимое вне общественных связей с другими людьми [60]. Это положение не ново. До О. Гирке его высказывал уже не один прогрессивный буржуазный социолог и историк. Основоположники марксизма К. Маркс и Ф. Энгельс показали, как исторически изменяются отношения между людьми в обществе, и открыли материальную основу этих изменений [61].

У Гирке это положение мыслится в натуралистическом, а не в общественно-историческом духе. Необходимость общественных связей и отношений, формы этих связей и отношений определяются естественной склонностью людей к ассоциации и самим развитием идей и понятий «товарищества», «союза» и «корпорации». Как истый немец, О. Гирке приписывает все эти свойства и идеи одним только немцам. Все особенности развития германского государства, как действительные, так и мнимые (а их здесь больше, чем действительных), объясняются Гирке природой немецкого духа и характером правовых и государственных понятий немцев [62].

Как своей предпосылкой, так и всем построением, теория «товарищества» Гирке крайне идеалистична. Этот идеализм еще больше усугубляется благодаря юридическому методу автора. О. Гирке, если и опускается на почву конкретных исторических фактов, то только для того, чтобы подогнать эти факты к сконструированной им юридической схеме.

Попытаемся разобрать это сложное юридическое построение и найти в нем то, что может быть в какой-либо мере названо «рациональным».

Естественная склонность людей к ассоциации и потребность в ней привели, по мнению О. Гирке, к появлению товариществ (Genossenschaften) уже на заре человеческой истории. Первое время, в условиях общей свободы (Gemeinfreiheit), эти товарищества-общины (Gemeinde) являлись одновременно и хозяйственными, и политическими общностями. Но они не были еще государством. Смысл государства придала им только общая королевская власть [63].

В этих рассуждениях О. Гирке содержится правильное представление о первобытнообщинной организации как об организации догосударственной, служившей хозяйственным и общественно-политическим нуждам людей.

Образование государства, в понимании О. Гирке, сводится к объединению всех простых «товариществ» в общность высшего порядка, в общность политическую. Эту роль могла выполнить королевская власть, которая одна была способна объединить и связать государственными узами весь народ. Первое время король только возглавлял существующие народные объединения (общины). Власть его не носила самостоятельного характера. Это еще не настоящий король, а король народный (Volksk?nig). Постепенно королевская власть эмансипировалась от старого общинного устройства (Genossenschaftliche Verfassung) и начала выражать единство народа независимо от самого народа. Вместо народного суверенитета появился суверенитет господства, вместо единства, выражаемого и представляемого всеми, появилось единство, выражаемое и представляемое одним [64]. Государство получило свою юридическую определенность, характер «юридического лица» (Staatspers?nlichkeit) [65]. В связи с этим изменился и характер общественных связей. Если прежде людей объединяли узы товарищества, то теперь их связывают узы господства. Королевская власть могла по-настоящему объединить народ только посредством связей господства и зависимости.

Так вместо «свободного товарищества» укрепилось «единство на основе господства» (der herrschaftliche Verband).

За этими юридическими построениями скрывается здоровая мысль; Общность, созданная насильственно государственной властью, коренным образом отличается от кровнородственной общности первобытнообщинного строя и стоявшей в прямой преемственности с нею территориально-марковой общинной организации. Там сотрудничество и общая воля всех соплеменников, здесь – господство немногих, выражаемое королем и его приближенными.

Но у Гирке совершенно не раскрыты связи, определяющие тот и другой тип общностей. «Товарищество» и «господство» противопоставляются только в идеальном и юридическом смысле. Как настоящий юрист, О. Гирке пытается отыскать «первородную» форму того и другого и находит ее в... семье. Семья представляет «товарищество», основанное на сотрудничестве и равноправии. Но эта же семья, с властью патриарха и неравноправием включенных в нее домочадцев (familia), является зародышевой формой «единства, основанного на господстве», прообразом будущего государства господ и слуг [66]. Большую роль в вырождении «товарищества» в «господство» О. Гирке отводит римской правовой и государственной «идее».

О. Гирке, идеализирующий «свободное товарищество» и порицающий откровенное «господство», старается показать живучесть в германской истории «идеи товарищества». Никакая сила господства не могла искоренить этой идеи. Больше того, само господство порождало особые формы товарищества.

Долгое время наряду с «союзом господства» (т. е. объединением, созданным государственной властью) существовали старые патриархальные «союзы товарищества» в областях, сотнях и сельских общинах. В Фрисландии подобная организация в лице представительного органа Upstalesboom сохранилась до позднего времени и перешла непосредственно в земское устройство (там же, стр. 100, 222).

Далее, в самих «союзах господства» (вотчинах и королевствах) создавались свои особые «товарищества». Они формировались, по мнению О. Гирке, по образу и подобию старых Марковых общин (марковая теория вотчинных и городских союзов). Эти «товарищества» в рамках господства он делит на товарищества вотчинного права (hofrechtliche Genossenschaften), объединяющие крепостных, «товарищества министериального права» (dienstrechtliche Genossenschaften), объединяющие слуг и министериалов, и «товарищества ленного права» (lehenrechtliche Genossenschaften), объединяющие вассалов (там же, стр. 157, 166). В этом пункте юридическая схема О. Гирке не выдерживает никакой критики даже с чисто юридической стороны. Крепостная община ни в каком смысле не может быть приравнена к объединению вассалов. Сельская община крепостных крестьян действительно была преемницей марковой общины и может быть названа в известном смысле товариществом, сообщества же вассалов возникли в новых условиях феодализма и ничего от товарищества в себе не содержали.

О. Гирке идет еще дальше – он причисляет к «товариществам» даже феодальные сословия (там же, стр. 250).

Так или иначе, согласно О. Гирке, феодализм с его идеей «овеществленного господства» [67]не убил «идеи товарищества». В расцветавших городах появилась новая, более жизнеспособная форма «товарищества» – свободное, самодеятельное объединение (freie Einung) – прообраз будущего гражданского и государственного строя. Зародышем этой новой формы объединений и корпораций Гирке считает старое германское гильдейство, первые проблески которого проявились в заговорщических союзах (conjurationes) каролингского времени.

Идея «свободного объединения» перешла из городов в территориальные княжества и легла в основу их земского устройства.

О. Гирке явно идеализирует политический строй территориальных княжеств. По его мнению, эти княжества явились первым воплощением «подлинно-государственной идеи», идеи публичной власти.

В старом германском государственном устройстве и в ленном строе государства, по мнению Гирке, не существовало разграничения на публичное и частное право. Право было единым, одновременно и частным и публичным [68]. В территориальных княжествах, впервые в германской истории, публичноправовые начала строго отделились от частноправовых. Творцом этой новой «государственной идеи» Гирке считает корпорацию земских сословий. Но ее истинным носителем он признает самого князя, который будто бы ничем так не был занят, как общественным благом всей своей земли (Land).

В строе территориального княжества – сословной монархии в миниатюре – Гирке различает два субъекта – князя и земство (Herr und Landschaft). Князь не господствует над земством, а делит с ним власть. Это обстоятельство, по Гирке, коренным образом отличает строй территориального княжества от предшествующего государственного строя, в котором «господство» всецело заменило собой «товарищество». Там были только господа и слуги, отношения между которыми строились на господстве и зависимости, здесь появились равноправные публичные силы, связанные отношениями сотрудничества.

В этом дуализме власти преимущества, по мнению Гирке, оставались на стороне князя, который выражал общие надсословные интересы, в то время как земство служило интересам представляемых им сословий. Сословная ограниченность земской корпорации усугублялась исключением из нее крестьян. Поражение крестьянской войны 1525 г. являлось решающим фактором закрепления этой сословной ограниченности (там же, стр. 637).

Во всех этих построениях О. Гирке о «свободном товариществе» и «господстве» не трудно увидеть политические симпатии автора: они были не на стороне патримониально-монархической власти, за которой он даже не признает настоящего государственного смысла, а на стороне конституционно-представительного строя, репрезентируемого «всеми сословиями страны».

В целом концепция О. Гирке ненаучна, крайне идеалистична. Автор оперирует не настоящим историческим государством, а «государственной идеей». Он изображает не подлинное изменение государства под влиянием объективных исторических условий, а преподносит превратную картину саморазвития «государственной идеи» и вынужденное перевоплощение ее в греховную оболочку конкретно исторической формы государства.

Николай Филиппович Колесницкий

Из книги «Исследование по истории феодального государства в Германии (IX – первая половина XII века)»

Читайте также: