ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Павел Полуботок
Павел Полуботок
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 24-12-2017 18:35 |
  • Просмотров: 90

Павел Леонтьевич ПолуботокВопрос о родовом происхождении замечательной в ис­тории Малороссии личности всегда представляет затруд­нение к ответу: демократический строй козацкого общества не допускал ни родовых отличий, ни фамиль­ного чванства. Люди достигали высоких должностей не по преимуществам породы, а по личным заслугам и по вы­бору громады; простой рядовой козак при уменьи, даро­ваниях и счастливом сочетании обстоятельств жизни мог достигнуть чина полковника или генерального старшины. Это не значило, однако, чтобы из массы козацкого обще­ства не выдвигались семьи и роды, так как при сословном равенстве малорусы все-таки признавали естественное право преемничества по наследству: козак, возвышаясь посредством своих достоинств, поднимал вместе с собою свою семью и своих потомков, а богатея, - передавал им свое достояние. Таким образом, после изгнания из Малороссии прежнего ополяченного высшего сословия из недр народа фактически выступали вперед роды, стремив­шиеся образовать в известном смысле высший класс, от­личаясь по образу жизни и потребностям от уровня простого народа; но зато непрочно было их значение: они так же легко опускались/ как поднимались. Так было в XVII и в XVIII веках, до тех пор пока в Малороссию не введено было на великорусский-образец дворянство; часто бывало, что после полковника в том же полку занимал полковой уряд сын его и даже внук; но если на кого-нибудь из этого рода судьба поглянет неприветливо, то уже другим из того же рода не всегда легко было получить полковничий чин.

Роды, которым в общественной жизни счастливилось, носили название значных; простые козаки, чернь, глядели на них с досадою и нередко со злобою, но путь к помеще­нию в рядах значных не был никому еще юридически пре­гражден: не было между значными и чернью такого средостения, какое возможно между двумя различно-рав­ными сословиями; значный по условиям судьбы выбывал из значных и смешивался с чернью.

В числе родов, возвысившихся над массою казачества во второй половине XVII века на левой стороне Днепра, был род Полуботков. Более в старое время судьба этого рода нам неизвестна. Прозвище Полуботок есть, конечно, на­смешливая кличка; полуботок по-малорусски значит полу­сапожек; фамильные названия у малорусов чаще всего возникали от насмешливой клички, данной в свое время человеку, который передавал мимо собственной воли эту кличку своим потомкам; соответственно прозвищу Полуботок мы знаем фамильные прозвища Чоботок (сапог), Чере­вик (башмак), Сиряк (серая суконная одежда). При Многогрешном в Черниговском полку был сотник Артемий Полуботок. Его сын Леонтий Артемьевич владел землею в Черниговском полку и был сделан при Самойловиче пере­яславским полковником и генеральным бунчужным. Леон­тий Полуботок находился в родстве с Самойловичами. Когда после падения гетмана Самойловича гетманская власть досталась Мазепе, новый гетман, по-видимому, бла­говолил Полуботку: по крайней мере, вслед за ссылкою гетмана Самойловича ссылка постигла бывшего переяслав­ского полковника Дмитрашку Райчу, а Полуботка не тро­нули; но в 1691 году племянник сосланного в Сибирь гетмана Ивана Самойловича бывший гадяцкий полковник Михайло Самойлович, удаленный по настоянию Мазепы из Украины и проживавший в Москве, был притянут к воз­никшему тогда делу о чернеце Соломоне. Этот Соломон был личность странная, до сих пор не объясненная исто­рией. Он составил фальшивые письма от Мазепы к поль­скому королю Яну Собескому такого содержания, за которое со стороны России могло Мазепе угрожать обвинение в государственной измене. Вероятно, чернец Соломон был орудием какой-нибудь враждебной Мазепе партии в. Малороссии - партии, желавшей очернить Мазепу пред верховною властью в Москве и спихнуть его с гетманства. Коварная попытка не удалась: Соломон поймался в Польше в обмане, сознался в собственной вине, был выдан москов­скому правительству и казнен, доставивши - вопреки тай­ным целям сделать зло гетману полное торжество Мазе­пе; доверие к гетману укрепилось в Москве. По делу, про­изводившемуся в Москве об этом Соломоне, повели в застенок Михайла Самойловича, а потом сослали в Сибирь. Мазепа узнал, что сын переяславского полковника Павел Полуботок, находясь -тогда в Москве, сносился с Михайлам Самойловичем, а отец его Леонтий, благоприятствуя наме­рениям Самойловича произвести в Малороссии возмуще­ние, помышлял сделаться гетманом. Мазепа приказал взять под караул и отца, и сына и предал их обоих суду старшин и совета полковников. При разбирательстве этого дела оказалось, что Павел Полуботок, услыхавши от Михайла Са­мойловича недобрые речи о Мазепе, сообщил об этом находившемуся в Москве миргородскому полковнику Апо­столу, а последний известил Мазепу. Но гетман все-таки придирался к Павлу Полуботку: зачем он сам прямо не предостерег своего гетмана. Старшина в своем суде над Полуботками поступила так, как хотелось Мазепе. У них были отняты маетности. Часть этих маетностей повернули к городу Чернигову, нашедши по документам, что в ста­ринное время они принадлежали этому городу; другие ма­етности обращены были в достояние войсковой казны для раздачи иным лицам. Этот страшный для Полуботков при­говор приведен был в исполнение без предварительного представления его на утверждение - верховным правительст­вом; только по совершении всего Мазепа сообщил о том царям Иоанну и Петру. На место Леонтия Полуботка на­значен был переяславским полковником Иван Мирович.

Семья Полуботков была, таким образом, низвержена, лишена материальных средств и должна была, по-видимо­му, испытать участь многих других, быстро возвышавшихся и быстро сходивших в общий уровень народной массы. Но с Полуботками сталось не так. Род этот в лице Павла скоро опять стал подниматься, и сам Мазепа помогал его возвы­шению. Вместо умершего черниговского полковника Лизо­губа полковником в Черниговском полку сделан Павел Полуботок, когда именно - не знаем, но в 1708 году он уже занимал эту должность. Когда открылась измена Ма­зепы и Батурин, столицу его, постигло разорение от Меншикова, Петр потребовал всю малороссийскую старшину и начальствующих лиц со всех полков на раду в Глухов для- выбора нового гетмана. Полуботок был одним из первых, явившихся на призыв государя. Уже тогда он был в боль­шом уважении во всем казачестве. Избираемый сообразно царскому желанию на гетманский уряд стародубский пол­ковник Скоропадский начал отказываться от предлагаемой чести: так следовало по старинному казацкому обычаю. Тогда казаки заявили было стремление провозгласить гла­вою козачества Павла Полуботка. Но Петр со своей сторо­ны уже высказал о нем мнение, показывавшее, что царь не утвердит казацкого выбора, если этот выбор падет на Полуботка. «Этот человек хитер; с него может выйти дру­гой Мазепа». Так отозвался о Полуботке государь. Само собою разумеется, что никто, узнавши о таком отзыве го­сударя, не решался настаивать на избрании Полуботка, и в гетманы выбран был Скоропадский.

В то время, когда Мазепа передался шведскому королю и старался потянуть за собою Малороссию, Петру для спа­сения целости своего государства нужно было ласкать ма­лорусов и удержать их в повиновении Русской державе. Карл XII мог быть очень опасен Петру, если бы сумел стать твердо в те выгодные условия, которые независимо от его собственных усилий приготовляла судьба для безрассудного героя. От Малороссии теперь зависел исход всей Северной войны: за кем пойдет этот край - на сторону того будет склоняться перевес. Петр понимал, что важнее всего в те минуты, которые он переживал, было не допустить малору­сов искушаться подущениями Мазепы и обещаниями Карла XII. И вот Петр в своих манифестах припоминает всем малорусам, что московское правительство до сих пор дер­жало малорусский народ во льготах; царь дает обещание держать его так же и вперед, свято соблюдать те вековые права, с которыми край Малороссийский. поступил под власть московских царей. Но миновали опасности, угрожав­шие русскому самодержцу. Малорусы не пошли туда, куда манил их и зазывал их старый гетман; напротив, они зая­вили полную враждебность к тем иноземцам, которые всту­пили в их отечество, выставляя себя их призванными освободителями. Полтавская победа сделала Карла надолго не опасным Петру, и Петр тотчас переменил свой тон по отношению к Малороссии.

17 июля 1709 года Скоропадский в местечке Решетиловке подал царю просительные пункты о разных льготах для Малороссийского края и чуть не на все получил отказ. Царь не соглашался, по просьбе Скоропадского, изъять малороссийские войска во время походов от зависимости великорусских полковых воевод и генералов, не возвращал в войсковое достояние взятых у малорусских изменников орудий, не дозволял возобновлять черниговских дворов, не дозволял малорусам, вопреки домогательству Скоропадского, вести торговые сношения с запорожцами и проч. Скоропадский по поводу разорения, постигшего Малороссийский край в предшествовавшее военное время, испрашивал на несколько лет льгот козакам от служб. Царь соизволил дать им льготу только на одно лето. Гетман доносил Петру, что войсковая казна оскудела и нечем платить жалованье охо­чим полкам, существовавшим в Малороссии на определен­ном жалованье, отдельно от тех козачьих полков, на которые, как на области, была разбита страна; гетман ожи­дал, что царь по своей богатой милости соизволит уделить что-нибудь от своих щедрот на указанные издержки; но государь велел только доставить ему роспись собираемым в Малороссии доходам, с которых надобно было содержать состоявшие на жалованье полки. Вообще в это время новый малороссийский гетман мог уразуметь, что царь тем будет несговорчивее и упорнее, чем далее будет отходить то вре­мя, когда Малороссию нужно было ласкать для собственно­го спасения. Тогда, между прочим, Петр в ответе на просительные пункты малороссийского гетмана выразился, что малорусский народ должен быть признателен за вели­кое благодеяние, оказанное ему защитою против шведов.

После того, в течение последующих лет гетманства Скоропадского мы видим ряд мер, явно клонившихся к на­ложению на Малороссию одинаковой тягости, какую терпе­ла под железною рукой Петра вся Русская держава. В 1715 году царь сделал изменение в способе поставления полко­вых старшин по всем полкам. До того времени выбор их совершался исключительно в своем полку, но Петр нашел, что полковники делали из этого злоупотребления: они не доводили высшему начальству до сведения о совершавших­ся выборах, направляли самые выборы в видах собственного корыстолюбия и допускали выбирать лиц, на верность ко­торых престолу трудно было положиться. Петр определил: вперед полковую старшину назначать гетману при участии великорусского чиновника, находившегося постоянно близ гетмана в качестве органа верховного правительства Рус­ской державы в крае, пользующимся преимуществами мес­тного самоуправления. В тот же год Петр стал посылать малороссиян на работы за пределы Малороссии. Возобнов­ляя свой давний проект о соединении Дона с Волгой, Петр приказал выслать из Малороссии несколько тысяч козаков английскому инженеру Джону Перри, заведовавшему ка­нальным делом в Волжско-Донском крае. То были, как го­ворит пословица, еще только цветики: надобно было ждать ягодок.

В 1717 году Скоропадский снова просил государя о рав­ных облегчениях для Малороссии; царь, бывший в то время за границею, долго не отвечал Скоропадскому «за дальностию походу и многих нужнейших дел», а в 1719 году дал ответ, в котором вместо ожидаемых милостивых льгот за­метил, что великорусский народ несет разные тягости в податях и в людях и во всем прочем, а малороссийский народ по царской милости не знает таких тягостей. В сле­дующем, 1720 году царь показал Малороссии, что ей гото­вится не льгота и не обособление от прочих частей государства, а, напротив, теснейшее соединение на основа­нии равного с другими частями государства принятия на себя неизвестных ей до того времени тягостей. Царь потре­бовал двенадцать тысяч козаков на работу Ладожского ка­нала, в край более далекий и более непривычный малорусам по климату, чем берега Дона и нижней Волги.

В 1722 году приехал Скоропадский в Петербург, посе­щая его уже не в первый раз. Гетман был принят очень почетно и ласково, царь целовал ею; Скоропадский удосто­ился даже сидеть за столом государя рядом с его высокою особою; но тогда же Скоропадского поразила иного рола нежданная милость. Царь издал указ об основании Мало­российской коллегии: там должен был председать президент бригадир Вельяминов, а при нем заседать шесть штаб-офи­церов; все были из великорусов. Управление Малороссиею подводилось под общую систему учрежденного в 1719 году коллегиального управления по всей России, место бывшего некогда Малороссийского приказа должна была занять Ма­лороссийская коллегия., но с тою важною разницею, что этой коллегии надлежало находиться не в столице, а в Ма­лороссии, в городе Глухове. Она была верховным местом в Малорусском крае и выше самого гетмана; за последним оставалось право совета в этой коллегии. Малороссийская коллегия утверждалась под благовидным предлогом защи­щать народ от притеснений и злоупотреблений со стороны генеральной старшины, полковников и всяких других вла­стей; она имела право производить дела по поступившим к ней жалобам, вести приходные и расходные книги и достав­лять их в сенат. Без сношения с нею гетман и старшина не должны были предпринимать каких 'бы то ни было всенародных распоряжений и рассылать универсалов. Тяжело показалось Скоропадскому. Он попытался сделать государю представление и сослаться на права Малороссийского края, утвержденные царем Алексеем Михайловичем в силу Пере­яславского договора, заключенного с гетманом Богданом Хмельницким во время присоединения Малороссии, - пра­ва, подтвержденные и наследниками царя Алексея Михай­ловича и в числе их самим Петром. Царь дал ответ, что учреждение Малороссийской коллегии не делает наруше­ния пунктов, постановленных с Хмельницким, потому что и прежде. дозволялось подавать апелляции воеводам вели­корусским.

Скоропадский не слыхал о таком пункте договора, на какой указывал Петр, и во всей Малороссии не знали и не слыхали, чтобы договор Переяславский давал право апел­ляции великорусским воеводам. Но делать было нечего. Скоропадскому оставалось молчать. Он уехал на родину, обласканный царем, но со смертельною раною в сердце. Он жил недолго.

Гетманский уряд остался незанятым. Надобно было из­брать нового главу малороссийского казачества, но пока со­вершится выбор и последует утверждение от царя, козаки избрали временным наказным гетманом черниговского пол­ковника Павла Полуботка.

Первым делом временного малорусского правительства было отправить посланцев Рубца и Быковского с челобить­ем в сенат о выборе настоящего гетмана. Это было в конце 1722 года, когда Петр готовился идти в персидский поход. Полуботок обратился -к императрице с просьбою о ходатай­стве у императора, чтобы малороссийские права и преиму­щества были сохранены, а в сенат подавал прошение об отмене пошлин с меда, воска и табака.

Сенат отправил присланных к нему малорусов в Астра­хань и велел там дожидаться государя, который был в Мо­скве, собираясь идти на Персию.

По прибытии государя в Астрахань представились ему малорусские посланцы. Петр, отпуская их, письменно бла­годарил Полуботка и старшину за их верную службу и обе­щал устроить по их желанию выбор нового гетмана после своего возвращения из похода. Между тем Петр приказал нарядить пятнадцать тысяч малороссиян на работы в Ладо­гу, а десять тысяч в крепость Св. Креста. Вместо ожидае­мой Полуботком и старшинами льготы от налогов царь издал новый именной указ о налогах на пчельники и та­бачное производство в Малороссии. Вслед за тем в начале 1723 года Петр дал указ сенату объявить малороссийским казакам, что по их желанию будут к ним в полки опреде­ляться полковники из великорусов, как уже был тому при­мер при Скоропадском; зять этого гетмана, Толстой, получил полковничий уряд в Нежине. Благовидный предлог расширить эту меру подал Стародубский полк, в кото­ром козаки изъявили неудавольствне против своего полков­ника Журавки и просили им прислать другого полковника. Царь назначил к ним в полковники великоруса Кокошкина . и показал вид, что смотрит на такое заявление Стародубского полка как на свидетельство того, что все малорусы желают иметь полковников, назначенных им из велико­русов.

По окончании персидского похода воротившись в Петер­бург, государь застал новое посольство из Малороссии с по­вторением просьбы о выборе нового гетмана согласно данному царем обещанию.

В челобитной, обращенной к царю, говорилось так: «Повелитель неба и земли Христос Господь в нынешнем с небес пришествии своем хотящ победити враги В. И. В-ву всея России повелителю, победу на иноплеменники даровал и с оною торжественно в великий град Москву возвратитися удостоил, того убо Христа в мир для победы и В. В-ва в царствующий град с победой пришествии мы, с рабской должности нашей, вам, великому государю В. И. В-ву, в начале сего года всеподданнейше виншуючи[1], верно жела­ем, дабы оной победатворец Христос и в предбудущие многочислимые годы и лета дражайшее В. И. В-ва здоровье на ограждение и победу супротивных силою благости своея це­ло, состоятельно и крепко сохранил, величие и славу имени вашему великому во всех ближних и далечайших странах иноплеменнических умножая заставил. Мы обнадежени вы­сокою В. И. В-ва милостию, выраженною в премощнейшей грамоте, с правительствующего сената принесенной через наших в низовой поход посылаиных с найпокорнейшим прошением о избрании по давном обыкновении вольными голосами нового гетмана, на место умершего господина Скоропадского, что тое нового- гетмана избрание, заблагочасным В. В-ва с оного походу возвращением сбудется; ны­не за тую премногую В. В-ва милость достодолжное наше обсылаем благодарствие и о исполнении той же высокомо­наршей милости В. И. пресв. В-ву с дозволенным нашим челюбитствием раболепное приносим прошение, при чем скипетрадержавную В. В-ва монаршую духом лобызаем де­сницу». Подписали челобитную Полуботок, Савич и Бунаковский.

Вместе с тем Полуботок послал письмо кабинет-секре­тарю Макарову и просил его ходатайства «о неотлагательном исполнении высокомонаршей милостивой декларации в общенародном всей Малой России интересе, понеже нам и всей Малой России без гетмана, яко без совершенного ма­лороссийскою правителя, обходиться трудно и неудобно».

На просьбу о выборе гетмана Петр дал такой ответ: «Всем ведомо, что с Богдана Хмельницкого до Скоропадского все гетманы явились изменниками, от чего много по­терпело государство Русское, особенно Малороссия, и потому надобно приискать в гетманы верного и надежного человека, а пока такой найдется, определено правительст­во, которому надлежит повиноваться и не докучать насчет гетманского выбора».

Это малороссийское правительство, на которое указывал Петр, была Малороссийская коллегия, до крайности нена­вистная для малорусских начальных людей. Между нею и генеральною старшиною произошло тогда жестокое столк­новение. Старшина толковала, что коллегия должна была производить только дела по апелляциям, поданным на при­говор генерального суда; старшина находила несправедли­вым, что коллегия разбирает всякие дела, даже не бывшие в генеральном суде, и берет на себя право делать распоря­жения мимо туземной власти. Главное, что произошло тог­да между коллегиею и старшиною, было то ‘обстоятельство, что коллегия по приказу государя оповестила универсалом по всей Малороссии, чтобы все, которые имеют какое-ни­будь неудовольствие против старшин и какого бы то ни было начальства в Малороссии, подавали жалобы в колле­гию, установленную государем с той целью, дабы защи­щать бедных против богатых и вообще простой народ против малороссийских властей. Малорусские старшины увидели в этом тайное желание поднять против них подчи­ненных и таким путем привести к переменам, по их взгля­ду, нарушающим права и привилегии Малорусского края. Они поняли, что стоит объявить, чтобы недовольные шли жаловаться, - за недовольными дело не станет, хотя бы со стороны тех, на кого подаются жалобы, не было вовсе ни­каких злоупотреблений; в особенности старшины, знавшие свой край и дух своего народа, ожидали, что объявлением коллегии воспользуются крестьяне, чтобы заволноваться против землевладельцев, своих помещиков, потому что со времен восстания против польских панов при Хмельницком крестьяне составляли в Малороссии горючий материал, го­товый вспыхнуть от малейшего возбуждения. Чего старши­ны ждали, то и случилось. На Полуботка появились от разных лиц жалобы. Во многих местах крестьяне забунто­вали, не хотели слушаться своих помещиков; одного из по­следних, Данилу Забелу, драли за волосы и чуть не убили; другой, Андрей Лизогуб, жаловался старшине, что в селе его Погребах крестьяне исколотили до полусмерти старосту. Тогда Палуботок вместе со старшиною выдал универсал, предписывавший пасполитым людям, живущим на поме­щичьих землях, оказывать своим помещикам законное по­слушание под страхом наказания. По этому поводу между членами коллегии и старшинами произошли сцены ссор и несогласия. Бригадир Вельяминов говорил, что малорусское правительство не смеет без ведома коллегии посылать уни­версалов и,·вдобавок, противных по своему смыслу распо­ряжениям коллегии. Полуботок ссылался на свой сан наказного гетмана, который признал за ним сам царь. Вельяминов на это сказал ему:

— Я бригадир и президент, а ты что такое передо мною? Ничто! Вот я вас согну так, что и другие треснут. Государь указал переменить ваши давнины и поступать с вами по-новому! '

Полуботок заметил непристойность его выходок при чтении указа.

— Я вам указ! - закричал Вельяминов.

Полуботок отправил государю жалобу на Бельяминова и всю коллегию и привел в своем прошении государю статью договора, заключенного с Богданом Хмельницким московскими боярами во время присоединения Малороссии к России; Полуботок указывал, что московский царь Алек­сей Михайлович тогда утвердил старый порядок судопроиз­водства в новоприсоединенной стране: ни воеводы, ни стольники не должны были вступаться в войсковые суды, и все товариство судимо было своею генеральною старшиною; где три казака, - там двое третьего должны были судить. Полуботок смело припомнил Петру, что преемники Алек­сея Михайловича. подтверждали этот договор, и сам Петр подтвердил его при избрании гетмана Скоропадского.

Но со своей стороны коллегия жаловалась государю, что наказной гетман и старшины посылают самовольно универ­салы, противодействуя коллегии, поступающей по царско­му указу; и вместе с тем Вельяминов прислал жалобы, возникшие от разных лиц на Полуботка и старшину. Госу­дарь приказал призвать к себе в Петербург Полуботка, генеральнаго судью Ивана Чарныша и генерального писаря Семена Савича.

Позванные к ответу малорусы явились в Петербург 3 августа 1723 года и поместились в доме Бутурлина (князя папы). Сначала их приняли ласково и милостиво; августа 6-го они представлялись государю на острове Котлин, по­том несколько времени оставались без спросов, посещая разных вельмож; везде их принимали радушно и привет­ливо. '

В сентябре начался над ними допрос в Тайной канцеля­рии, сохранившийся в делах государственного архива. · Прежде всего и более всего налегали на универсалы о по­виновении крестьян помещикам, разосланные без ведома коллегии. Полуботок и Чарныш обЪясняли, что это сделано ради того, чтобы в поспольстве не учинилось опасного смя­тения. «Вельяминов, - говорили они, - разослал ни своих владельцев, ни старшин, а мы знаем, что наше поспольство всегда готово подняться на панов, и потому, чтобы не до­пустить до большого мятежа, мы разослали универсалы, иначе с нас бы самих взыскивалось, если бы вышло общее волнение». Савич .уклонился от всякою объяснения, отгова­риваясь, что был болен в то время, когда посылались уни­версалы.

— Вы, - спрашивали малорусов, - посылали в Кро левец козака Уманца предлагать козакам для выбора в сот­ники подозрительных людей: Семена Григоровича и Захара Колесниченка; первый был зять изменника Кожуровского, а второй - шурин прилуцкого полковника Горленка, при­ставшего к Мазепе, между тем как нежинский полковник Толстой, зять покойного Скоропадского, писал вам, что по приговору и желанию кролевецких козаков и поспольства надобно было оставить прежнего сотника Головаревского, верного слугу государя, на занимаемом им месте. Вы же не учинили по его письму. и велели выбирать нового из подо­зрительных людей, а Григорович со своими товарищами бил и сажал в тюрьму козаков.

Полуботок отвечал:

— Мы предлагали на выбор трех персон: Григоровича, Агиенка и Колесниченка, и посылали узнать, какое будет согласие кролевецких козаков; мы сделали так потому, что козаки из Кролевца приезжали к нам и требовали для вы­бора наметить нескольких лиц, а не одну персону; старши­ны никого не назначили, а предоставили выбор козакам. Нежинский полковник Толстой писал нам об определении Головаревского, но мы не сделали этого по одному письму Толстого, а прежде послали козака Уманца проведать: точ­но ли хотят его кролевецкие козаки и за кем окажется более голосов? На Головаревского были челобитчики: и ме­щане, и козаки, а кто имение, того не припомню; его винили, что он разоряет и отнимает грунты у некоторых лиц; так делал он, когда был сотником. По этой-то причине мы и не определили Головаревского. О том, чтобы Григорович кого-нибудь бил или сажал в тюрьму, я ничего не знаю.

Спрошенный по этому пункту Савич прибавил, что еще гетман Скоропадский отставил Головаревского от должно­сти сотника за нанесенные людям обиды. Чарныш отозвал­ся полным неведением по делу о выборе сотника в Кролевце.

Тайная канцелярия задала потом следующий вопрос:

— Бригадир Вельяминов писал, что вы без указа кол­легии раздавали в работу деревни, приписанные прежде к ратуше. Кому раздавали вы деревни и какие именно?

Савич и Чарныш отозвались незнанием. Один Полуба- ток дал на этот вопрос такой ответ:

— Мы отдали одну деревню в тридцать или сорок дво­ров новгород-северскому сотнику Голезному, потому что этот сотник по сенатскому указу был переведен из Полтав­ского полка в Новгород-Северский, а прежнего сотника деревня была уже отписана к гетманским маетностям. Потом мы отдали небольшую деревню бунчуковому товарищу Кушневскому ради отъезда его в Петербург, как прежде делалось у нас в подобных случаях; когда же бригадир ска­зал, что не следует давать деревню Кушневскому, тогда мы снова отобрали ее и приписали к ратуше. Наконец, дана была небольшая деревня канцеляристу Хоменку в Стародубском полку, в Баклановской сотне, потому что этому канцеляристу дано было обещание еще гетманом Скоропадским по тому поводу, что Хоменко перешел на его сторону из-за Днепра и там покинул бывшую за ним деревню. Бо­лее этих трех деревень мы никому не давали.

Был затем сделан малорусам такой вопрос:

— В Малороссийской коллегии определено иметь счет­чика и комиссара для приема денежной казны. В 1722 году велено было выбрать счетчика из гарнизонных сол­дат, но на указ об этом получено донесение, что счетчик и комиссар уже выбраны и не из гарнизонных солдат, потому что из гарнизонных солдат выбрать некого: они все бедны. Зачем отставили счетчиков и комиссара, не до­ждавшись указа?

Полуботок и Савич объявили, что это неправда, а Чар­ныш добавил, что бригадир Вельяминов писал ложно, будто гарнизонные солдаты бедны и выбрать из них некого, тогда как многие из гарнизонных солдат имеют лавки и занима­ются торгами.

Далее от Тайной канцелярии был предложен следую­щий вопрос:

— Прошлый год в малороссийские полки были опреде­лены сборщики, которым велено собрать денег, хлеба и ме­да, и этих денег не следовало употреблять никуда без указа, а полковники Полуботок, Танский, Апостол и Милорадович отобрали у сборщиков 2264 рубля и хлеба 628 четвертей.

Полуботок отвечал:

— Без указа ничего не брали, но по силе сенатского указа, которым велено было полковникам довольствоваться теми сборами, какие получались прежде, в Черниговском полку собрано не коллежскими, а полковыми сборщиками всего 70 или 80 рублей. Савич заметил, что из коллегии прислан был к старшине указ об одном меде, взятом мир­городским полковником Апостолом, а о хлебе и деньгах не было никакой переписки, кроме только о хлебе, собирае­мом в раздачу коллежским служителям.

Представили допрошаемым такое донесение Малорос­сийской коллегии:

— Был послан в Стародубский полк, в маетности пол­ковничьего уряда Пекалицкий для сбора доходов на пол­ковничий ранг. Из коллегии ему послан был указ, чтобы он явился с деньгами в коллегию, а он не явился, и когда потом был сыскан, то сказал, что старшина не велела от­давать этих денег в коллегию.

Что это значит (спрашивала Тайная канцелярия), сколько было денег и куда их израсходовали.

Полуботок на это сказал:

— В виду у нас имелся указ сената хранить собран­ные деньги там, где они' были собраны, и потому мы, старшина, определили не отдавать собранных Пекалицким денег, а приказали положить их в Стародубе за неиме­нием полковника при полковой старшине, чтобы, когда будет в Стародубском полку новый полковник и потре­бует этих денег, они были налицо, потому что такие расходуются на покупку лошадей и на другие нужды полка. Денег было налицо рублей сто с небольшим; а чтобы бригадир Вельяминов требовал этих денег и при­казывал Пекалицкому явиться в коллегию и мы будто не велели Пекалицкому являться и доставлять в коллегию денег - того мы не знаем и от нас такого приказа не было.

И Савич, и Чарныш показали то же, что и Полуботок.

Тайная канцелярия сделала такой спрос:

— Когда у вас бывают между собою советы о важных делах, вам велено давать знать бригадиру Вельяминову, и последний должен находиться при таких ваших советах; вы должны были сообщать ему сентенции и копии уни­версалов; вы же о своих советах ему не объявляли, а присылали копии с универсалов и известия о всяких делах уже в то время, когда дело окончится и состоится реше­ние.

Полуботок дал такой ответ:

— О важных делах мы письменно не держали совета с

Вельяминовым и знать ему на письме не давали, потому что такие важные дела не часто случаются. Сочиняя уни­версалы и подписывая их, мы посылаем их в коллегию и до просмотра коллегии их не публикуем; иногда же о нуж­нейших делах имеем разговор с бригадиром Вельяминовым. Копии с универсалов сообщаем в коллегию, а сентенций не посылаем, потому что у нас не было такого обыкновения, чтобы подписывать и крепить по листам приговоры всем старшинам. Не важные же дела мы решаем сами собою и по решении доносим коллегии. Всем этим мы не чинили коллегии противности и не нарушали надлежащего ей по­слушания.            '

То же сказал Савич, а Чарныш отговорился незнанием по причине болезни, постигшей его.

Спрашивали:

— Для чего вы, не объявя Вельяминову, устроили у себя кроме генерального суда еще какой-то свой суд и ка­кие дела производились в этом суде? Были ли Такие суды при прежних гетманах и если не было, то для чего вы их выдумали без указа?

— Мы, - сказал Полуботок, - учинили в Глухове суд с совета старшин и сказывали о том ранее бригадиру Вель­яминову, что наш генеральный судья заболел, а челобитчи­ков много и дел накопилось довольно. Бригадир не сказал нам, чтобы не быть такому суду, а, напротив, сказал «хо­рошо». Суд этот вовсе не был иной кроме генерального, он был учрежден временно вместо генерального; и при преж­них гетманах делалось так, что если генеральный судья от­лучится или заболеет, то по гетманскому приказу выбирались временные судьи из полковых старшин или из других лиц, кто прилучится, по четыре человека для судо­производства. Из такого суда мы отсылали дела в колле­гию, а в коллегии, продержав дело месяца три, отсылали его снова в наш суд для решения.

То же показали Савич и Чарныш.

Был затем сделан вопрос о глуховском сотнике Мануй­лове. Бригадир Вельяминов не велел его высылать в низо­вой поход, но объявление Вельяминова не было принято во внимание старшинами: Мануйлов был выслан.

— За какую вину, - спрашивали в Тайной канцеля­рии, - держали вы на пушке племянника этого Мануйло­ва, Оболонского, бывшего у нас канцеляристом?

— Мануйлова выслали не мы, - отвечал Полубо­ток, - а нежинский полковник Толстой, и бригадир Вель­яминов не говорил нам, чтобы его не высылать. Оболонский же был наказан за то, что когда Вельяминов сверх опреде­ленных для него маетностей требовал с нас еще 300 четвер­тей хлеба, а у нас хлеба в сборе не было, то мы приказали Оболонскому написать донесение в сенат, а Оболонский по­терял черновой отпуск: за это по нашему давнему обыкно­вению мы подвергли его штрафу, и Вельяминов за то на нас озлобился.

То же показали Савич и Чарныш.

Все это до сих пор были обвинения в злоупотреблениях по обшей текущей администрации. Начались потом допро­сы по жалобам разных лиц на Полуботка и старшину.

— Стародубский мещанин Федор Сухота искал на стародубском войте Спиридоне Ширяе издержек в проестях и волокитах по посланным из Иностранной коллегии грамо­там. Иск простирался до 809 рублей.

— Помню, - сказал Полуботок, - что была прислана из Иностранной коллегии грамота о взыскании 809 рублей по челобитию Сухоты; эти деньги остались невзысканными за челобитнем ответчика, доказавшего, что истец ищет за него напрасно, и потом дело взято бьшо на решение в Ма­лороссийскую коллегию.

Чарныш сказал:

— Иное дело генеральным судом решено, написана сен­тенция еще при Скоропадском и послана была в иностран­ную коллегию.

— Козак Никифор Ломака жаловался, что отец его бил челом на Пилатовича о затоплении мельницы; был дан декрет обвинительный на Пилатовича, но не приведен в ис­полнение.

Палуботок заявил, что не знает этого дела.

Ему сказали: «Пилатович обвинен был при гетмане Скоропадском и вьщан по гетманскому приказу против него обвинительный декрет, но генеральный суд, взявши взятку с Пилатовича, обвинил Ломаку и отдал остальные его мельницы Пилатовичу» По этому делу Чарныш сказал:

— Пилатович бил челом напрасно, будто посланные по челобитию Ломаки розыщики вели розыск неправильно; потом посланы были внове розыщики, и по вторичному ро­зыску явился виноват Ломака; тогда прежние розыщики были наказаны гетманом и остальные мельницы были от­даны Пилатовичу. Взяток с Пилатовича не брали; правда, он положил перед судом деньги, но эти деньги были ему возвращены.

— Но по челобитию Ломаки, - возразили малорусам 'В Тайной канцелярии, - дело было требовано в Москву и не прислано. Отчего вы его не прислали?

—  Я за болезнию не присутствовал на суде, - сказал Чарныш, - а потом, когда старшина сообщила мне, что это дело требуют в коллегию, я передал его в войсковую канцелярию для отсылки в коллегию.

Савич объяснил, что он не занимался этим делом, соби­раясь ехать в Петербург.

— Города Любеча церкви Рождества Богородицы поп Гаврило жаловался, что Полуботок сделал нападение на церковную землю и другие. маетности и овладел ими на­сильно, не обращая внимания на крепостные акты.

Полуботок против этого обвинения дал такой ответ:

— Я не отнимал насильно имущества и земель церков­ных, а, быть может, поступил так мой приказчик Семен Калмыков; думаю так потому, что тот поп бил челом в коллегии на него и приказчик после его челобития взят в коллегию, а от меня не давалось приказания обижать этого попа, и сам поп на приказчика мне не жаловался. Впрочем, приказчик взят в коллегию по донесению любецкого сотни­ка Савченка, а не по донесению попа. Бригадир объявлял мне о челобитной попа, и я хотел послать для розыска, но не послал, потому что сам я поехал в Петербург, а приказ­чика из коллегии до сих пор не освободили. Я приказывал приказчику, чтобы он не чинил обиды попу. Палуботку представили вопросы о разных обидных поступках, учинен­ных этому попу Гавриле, а именно:

«Овладел десятью крестьянскими дворами и садом; при­казал взять с попова двора двадцать три воза сена; вслед выбрать два улья пчел в бортях; на Днепре велел вырубить яз; через принадлежащие попу сады и огороды проложил дорогу к своему двору; отнял в семи рублях огород; взял у попова крестьянина избу с сеньми и положил за нее свое­вольно восемь рублей; взял за долг у попа крестьянина; овладел церковною землею с сенными полосами; отнял по­ложенную церковникам в пропитание дань с двух островов по пяти рублей и по два пуда меда; отнял четырех кресть­ян, с которых шло оброка по шести рублей и овса по шести четвертей; поставил на купленной земле корчму» и проч.

На все эти вопросы Полуботок отвечал отрицанием.

На этом обрывается в деле, хранящемся в государствен­ном архиве, допрос, сделанный Тайной канцелярией Полубатку с товарищами. Затем там читаем мы роспись колодникам, которых император приказал отвезти в Гварнизон (Петропавловскую крепость) лейб-гвардии Преобра­женского полка адъютанту Артемию Максимовичу. Это совершилось 10 ноября 1723 года в 9 часов пополудни. По­именованные колодники были: Черниговского полка пол­ковник Павел Полуботок,, генеральный судья Иван Чарныш, генеральный писарь Семен Савич, сыновья гене­рального судьи Иван и Петр Чарныши, Черниговского пол­ка полковой писарь Иван Янушкевич, того же полка козак Иван Рыкша, Стародубского полка войсковой товарищ Сте­пан Косович, Гадяцкого полка судья Григорий Грабянка, канцелярист генеральной канцелярии Николай Ханенко, Переяславского полка есаул и наказной полковник Иван Данилович, Стародубского полка наказной полковник Петр Корецкий, бунчуковый товарищ Дмитро Володковский, войсковой товарищ Василий Быковский, канцелярист гене­ральной канцелярии Иван Романович. На дворе бывшего князь-папы Бутурлина остались: священник Василий Пет­ров и одиннадцать служителей Полуботка, из которых один был бандурист, а другой - кухмистер-поляк, шесть служи­телей Чарныша, семь - Савича и несколько служителей других арестованных.

Причина арестования Полуботка и его товарищей не вполне разъяснена историею. В Малороссии сохранилось предание, что Полуботок раздражил царя смелою речью, которую произнес на улице при выходе государя из Троиц­кой церкви. Бантыш-Каменекий в своей «Истории Малой России» сообщает, что у малороссийского старожила Тар- новского был список этой речи, но он кому-то отдал его[2]. В «Истории руссов», несправедливо приписываемой архиепи­скопу Конисскому, приводится длинная речь, будто бы го- вореиная Петру Полуботком, но склад этой речи сразу об­личает подделку, как и вообще все приводимые в этой ис­тории речи. Правдоподобнее приводится речь Полуботка, произнесенная в это время Петру, в сочинении Шерера <<Annales de la Petite Russie»:

«Знаю и вижу, государь, что вы хотите погубить мою родину без всякой причины, единственно по злобным наве­там гордого Меншикова; вы считаете себя выше всех зако­нов и хотите уничтожить все привилегии, утверждённые торжественно вашими предшественниками и вашим вели­чеством; вы хотите подчинить произволу народ, которого свободу вы сами признали; вы не затрудняетесь посылать его на тяжелые и унизительные работы, принуждаете каза­ков, как рабов, копать каналы в ваших владениях, а что всего для нас оскорбительнее - лишаете нас драгоценней­шего нашего права избирать вольными голосами гетманов и прочих начальников; вместо того, чтобы оставить судьям из нашего народа власть судить своих соотечественников, вы поставили нам судьями великорусов, которые не знают или прикидываются не знающими наших прав и привиле­гий и не перестают всякими способами нас насиловать и оскорблять. Неужели, отказывая нам в правосудии, ваше величество думаете принести Богу благодарность за все ус­пехи, которые он вам соизволил послать? Вы ослеплены величием и могуществом, которые дали вам щедроты боже­ские, а не думаете о божеском правосудии. Позвольте, ва­ше величество, объявить вам в последний раз, что вы не получите никакой пользы от разорения целого народа: го­раздо менее вам славы властвовать силою и казнями- над низкими рабами, чем быть главою и отцом такого народа, который за все ваши благодеяния всегда готов всем жерт­вовать и проливать кровь ради вашей пользы и славы. Знаю, что меня ожидают оковы, что меня посадят в мрач­ную тюрьму на голодную смерть по московскому обычаю, но мне все равно: я говорю за свою родину и добровольно предпочитаю самую мучительную смерть ужасному зрели­щу окончательного разорения моего края. Подумайте, ве­ликий государь, и будьте уверены, что вы отдадите некогда отчет господу всех господствующих за несправедливости, которые вы учиняете народу, принятому вами под ваше покровительство».

Соображая тогдашние обстоятельства, едва ли можно признать сообщаемую в книге Шерера речь действительно сказанною Полуботком. Мы знаем вспыльчивый, раздражи­тельный и вместе крутой нрав Петра. Возможно ли допу­стить, чтобы он спокойно в продолжение нескольких минут стоя на улице, слушал это укорительное красноречие мало­российского наказного гетмана? Мы уверены, что этой речи Полуботок не говорил, но она тем не менее имеет для нас значение как отголосок происшедшей с Полуботком катаст­рофы и проявление сочувствия к Полуботку у малорусов его времени, потому что речь эта, по всем соображениям, сочинена и приписана Полуботку в Малороссии. В бумагах государственного архива мы не нашли ни малейшего наме­ка на какую бы то ни было речь, произнесенную Полуботком государю; но из тех же бумаг мы узнаем, что в то время, когда Полуботок с товарищами находился в Петер­бурге и еще не был подвергнут в Тайной канцелярии до­просу, который мы привели выше, над ним начиналось тайно другое дело - по обвинению в государственной из­мене. Дело это возникло августа 31-го 1723 года по доне­сению псковскою епископа Феофана Прокоповича, сообщившего письмо к нему Иродиана, епископа чернигов­ского, о черниговском полковнике Полуботке, где показано- было, что Полуботок имел сношения с изменником Орли­ком, бывшим писарем Мазепы, возведенным по смерти последнего от шведского короля Карла XII в сан малороссийскою гетмана и приходившим с татарскою ор­дою в пределы Малороссии. Ирадиан препроводил прислаиное к нему письмо Нила, архимандрита елецкого, 12 декабря 1722 года следующею содержания:

«Превелебный отец Самборович с архимандритии елец­кой отдален отьезжаючи в Киев, ездил жегнати[3] своих бла­годетелей черниговских и в небытности мости-пана полковника черниговского был у самой паньи полковнико- вой в доме; оттуда повернувши, был у меня, Нила архи­мандрита, только в той обители новоизбранного, где хвалячися ласкою еи милости паньи полковниковой, что его довольно з дому Своего путешествовала, и тое предлагал якобы ему, отцу Самборовичу, презентовала лист своего ■ пана, в котором его милость, паи полковник, пишучи з Глухова, хвалился ласкою князя светлейшего: повелел ему, пану полковнику, в нуждах своих списываться, обещаючи- ся во всем пособствовати; также поведал, якобы чул з уст паньи полковниковой, что пана миргородского полковника моцно ранено на баталии, и также полковника Таиского рассечено и пана Галагана разрублено, а сын пана полков­ника миргородского гдесь поделся - неизвестно; также по- хвалял ростропность его милости пана полковника черни­говского, который, чуючи Орлика с 30 000 кочуючого за Васильковым в степи, не писал к нему, токмо изустным выговором посылал казаков уведомляючися, для чего бы Орлик зближился з ордою под Киев, на что якобы то от­ветствовал Орлик: «того ради я здесь кочую з ордою, бо в наших сторонах многолюдно, а поветрие тяжкое, абым я ся не заразил». Я как в ту пору казал отцу Самборовичу, что то байка щирая, а_ не правда, так и теперь принужден по­велением преосвященного моего пастыря его милости госпог дина Иродиана Жураковского мусилем дати на письме подлинные его отца Самборовича слова».

Уже до приезда Полуботка в Петербург по этому поводу возникла переписка между Полуботком и Самборовичем, переведенным тогда из Чернигова в Киев в сане игумена Кирилловского монастыря. Полуботок от 29 мая 1723 года писал Самборовичу такое письмо:

«Донеслося мне ведомо из Чернигова о некоторых плет­ках2, что якобы оныя произошли на контемпт3 и на некую шкодливость моей особы от вас, мости-пана, чего весьма не сподевалемся4, которые отец Нил, от вашея мости-пана чу­ючи, донесл преосвященному его милости епископу черни­говскому, яко же, по требованию его преосвященства, о тых за рукою своею дал его пастырской милости сказку, которой копию в объявление через сего листа подавцу до вашей милости пана посылаючи, вельце5 прошу на всякой пункт мне в самой скорости учините ответ: есть ли тые плетки от вашей милости-пана вышли, чили не6, абым я мог ведати на ким при невинности моей моего бесчестия и обругательства доходити7; при том всегдашним мя вашей милости полецаю8 молитвам».

В ответ на это письмо кирилловский игумен 4 июня 1723 года писал черниговскому полковнику:

«Презентовано мне сказку превелебного отца Нила, тепе­решнего архимандриты елецкого, который написал якобы по приезде моем в Чернигов, будучи мне в доме вашем панском давано читати лист, писанный от вашей мости-пана. Там лис­та мне не презентовано, только цидулку, чинячи мне сожале­ние, а потешаючи веселою вестью о милостивом монаршем призрении на Малую Россию, то есть повелено всякому нача­лу и гражданству владети добрами и доходами належными по-прежнему, наконец в той цидуле доложено, что князь светлейший много ходатайствовал до императорского величе­ства в том деле нашим посланным и впредь обещался. Напут­ствием з дому вашего панского от ее милости паньи полковникавой мне учиненным не хваливался я того дня пе­ред отцом Нилом, ба аж на утренний день мне прислано по милости своей, что была благодетельская ласка ко изгнанно­му, ибоя мя нагло[4] отец НИл выправил[5] 3 Елецкого в Киев хо­тя накрепко складалемся писанием[6] преосвященного архипастыря тутейшего киевского персвадуючим, чтобы я не рушался з месца. О тому полковнику миргородском, о пану Галагану и о пану Танском, жадного[7] в дому вашей милости не было разговору, боледва с полквадранса там бавилисьмыся на пожегнанию[8]. Тое добре памятую, что еще выездячему мне на устречу к архиерею теперешнему черниговскому в Новго- родок, сказали мне за монастырем Елецким на дворце при­шедший з города иеромонах Фаддей Какойлович и диакон Андрей Дембицкий, будто слышали они, что под ^пою[9] там у Чернигови читано письмо яко бы пана миргородского по­стреляно, Галагана и Чесника рассечено и пана Таиского по­рубано, не ведать чи живы будут; тую весть на ночлезе у вечеру за Снавам на лузе объявил был я его милости отце ар­химандриту Святотроицкому, в то время сопутнику моему, а больше никому, ба не подлинно было чи так, или нет. О Орли­ку и о орде за Васильковым ани в дому вашей мости, ани в Чернигове я и не слыхал и не розмовлял о ним с отцом Нилом, о посылке вашей милости к нему не ведаю и жадного словес­ного вашей мости пану не чинилем апляузу[10], разве могл он слышати от людей посполитых, а не от мене, бо и о мне тут пронеслось было яко бы я давно уже поехал до святейшего си­нода, и минувши Чернигов ктось мене видел в Седневе и в Новгородку, а я здесь недвижим пребываю, имеючи место пристойное. Пронеслася было зимою тут тревога, будто орда в степи за Васильковым, или уже по сем боку Василькова, а от кого - в то время не ведал я, аж теперь спросился отца наме­стника святософийского, отца писаря, отца инстигатора кон­систории, и они поведали, что неякийсы мужик прибег до Рославич, села митрополитанского, сказал о той тревоге по­пу, поп з городничим тамошним ударили -в колокол на гвалт, людей потревожили и по околичных селах; однако за тое и поп и городничий приняли в цепи наказание, а мужик в кре­пости печерской имел наказание, а поиеже отец Нил по пове­лению на мене неправдивую дал сказку, то мусил писати и тое, чего от мене не слыхал: може он по нелюбови ко мне сие творит, хотя я ни в чем его милости не перешкожую[11], или хо­тел крайнего моего благодетеля, вашу паискую милость, под- вигнути на меня старца до уразы2, до ненависти, что колывекз делает, Бог ему да простит, а я всегда в надлежащей чести до­брое имя и славу так самого вашей мостипана, яко и всего бо­годарственного домовства пестуючи и заховуючи всегдашние молитвы и готовосты услуг доживотных при нижайшем по­клонении залецаю5- Велыми ваш во всем зычливый[12] богомо­лец и слуга нижайший Евстратий Самборович, архимандрит елецкий, игумен общества Святотроицкого Кирилловского киевский рукою власною».

По этим полученным известиям Тайная канцелярия от­правила в Киев к тамошнему генерал-губернатору князю Тру­бецкому указ произвести розыск о сношениях Полуботка с Орликом. Указ этот отправлен был с нарочным, лейбгвардии сержантом Мордвиновым, которому велено было самому на­ходиться при следствии и, окончивши следствие, отослать все дело для окончательною решения в вышний суд. Но князь Тру­бецкой, начавши производить розыск, встретил затруднение и доносил, что никак не может довести дело до конца, потому что люди, которых он привлекал к допросу, боясь Полуботка или потакая ему, не говорили правды. Дело в том, что в Петербурге находившиеся малорусы проведали собирающуюся над ними грозу: сенатские подьячие сообщили им секретное дело, произ­водившееся об них, и Полуботок написал в Малороссию на­ставление, как следует поступать и отвечать, когда будут

делать розыск. Это сделалось известным государю, и, по-види­мому, это обстоятельство и было поводом внезапного ареста, наложенного на малороссиян в Петербурге. У Соловьева, кро­ме тех бумаг, которые были в наших руках из государственно­го архива, были еще документы московского Архива иностранных дел, из которых оказывается, что 10 ноября, в день, когда арестовали Полуботка с другими малорусами, Петру при выходе из церкви св. Троицы приехавший из Мало­россии канцелярист Иван Романович подал две челобитные; государь распечатал их в доме, называемом  «Четыре фрегата», и нашел в этих челобитных «неосновательные и противные прошения». Из указа, последовавшего уже после кончины Петра (П. С. 3., ст. 4651), видно, что в одной из этих челобит­ных, написанной старшинами, остававшимися в Малороссии, они просили государя, будто бы по деланию всего малороссий­ского народа, уничтожить Малороссийскую коллегию и устро­ить вместо нее генеральный суд из семи особ. По поводу этой челобитной Петр приказал арестовать Полуботка и всех ею то­варищей и захватить все их бумаги; в этих бумагах найдена «промемория» отправлявшемуся в Малороссию посланцу с на­ставлением, какие ответы следует давать, когда будут делать вопросы, и вместе с тем научать жаловаться на притеснения со стороны Малороссийской коллегии. Петр ясно узнал, что ма­лорусы проведали секретное дело, производившееся о них, и 16января 1724 года дал такой указ сенату, что «секретные дела вынесены от подьячих черкасам... того ради, получа сие, учи­ните, по примеру Иностранной коллегии, чтобы секретные де­ла были особливо у надежных людей, чтобы впредь такого скаредства не учинилось».

Как бы то ни было, но еще в декабре 1723 года отправ­лен был в Малороссию Румянцев, доверенный человек Пет­ра, сослуживший ему важную службу вместе с Толстым по делу о вызове царевича Алексея из-за границы. Государь дал ему инструкцию поверить и докончить розыск, начатый и неконченный князем Трубецким. Румянцев должен был собрать всех тех людей, которые были в прежнем розыске, обнадежить их, · что им не будет ничего дурного, убедить их, чтобы они безо всякой опасности объявили о преступ­лениях Полуботка и всей старшины, и, снявши с них до­прос, отправить их в Петербург не под арестом, но с офицером. Вместе с тем Румянцеву предписывалось соби­рать в городах козаков, убедить их в том, что им будет лучше, когда вместо прежних полковников будут им назна­чены новые полковники из великороссиян, и узнать, что козаки не участвовали в составлении челобитной об избра­нии гетмана, а что такую челобитную выдумала старшина от имени всего козачества, без желания подчиненных.

Румянцев в январе 1724 года доносил из Чернигова, что, приехавши в Стародуб, он собрал на сход полковую старши­ну, сотников и по несколько десятков козаков от каждой сот­ни, а также и членов магистрата. Он спрашивал их: знают ли они о челобитной, поданной генеральною старшиною об из­брании гетмана, и с их ли желания генеральная старшина со­ставила эту челобитную? Иные сказали, что знают; другие - что не знают подлинно. Но, по замечанию Румянцева, они го­ворили так, что верить им нельзя: сразу видно, их научали другие. Румянцев спросил: довольны ли они определенным в их полк полковником Кокошкиным? Козаки сообразили, ка­кого ответа хочется тем, которые задавали им такой вопрос, и сказали, что они «по высокой милости царской зело удоволь­ствованы»·, Когда Румянцев из Стародуба приехал в Черни­гов, то собрал сход и объявил черниговским козакам, что у них полковником будет назначенный от царя Богданов. Коза­ки приняли эту новость «с великим благодарением». Румян­цев спросил про челобитную об избрании гетмана, посланную государю будто бы от всего козачества. Черниговские козаки отвечали, что ничего об этом не ведают, что старшина соста­вила эту челобитную «воровски без их позволения». Содер­жавшийся под караулом канцелярист Банкевич подал на старшину донос, и Румянцев препроводил этот донос в Тай­ную канцелярию. Из Чернигова Румянцев собрался ехать в другие малороссийские полковые города и испрашивал даль­нейших для себя инструкций. Этих инструкций мы не нашли, но из указа Екатерины I (П. С. З., ст. 4651) оказывается, что Румянцев ездил во все полковые города и везде собирал на сход полковую старшину и по несколько сот козаков. Он де­лал на сходах те же вопросы, что в Чернигове и Стародубе. Везде козаки показали, что они не просили ни об упразднении Малороссийской коллегии, ни об избрании гетмана, что это вымыслила сама собою старшина, а других принуждали при­лагать руки к челобитной. Румянцев вместе с тем донес в Тай­ную канцелярию, что, как он узнал, находившиеся в Петербурге малорусы посылали к оставшейся в Малороссии старшине, к Жураковскому и Лизогубу, наставление, а Жу- раковский и Лизогуб по смыслу этого наставления разослали от себя письма в три полка, чтобы побудить малороссийский народ заявлять нежелание иметь у себя великорусских судей и великорусских полковников. Потом Полуботок послал из Петербурга в Малороссию своего доверенного человека Лаговича передать генеральной старшине, чтобы полковники в разных полках внушили своей полковой старшине и сотни­кам, дабы они постарались поскорее помириться со всеми те­ми, с кем находились в ссоре, и вознаградили бы тех, кого оскорбили, чтобы не было более жалоб на причиненные оби­ды. Когда правительство узнало об этом обо всем из донесения Румянцева, Лаговича подвергли очной ставке с Полуботком, и Полуботок сознался, что посылал Лаговича делать надле­жащие внушения, чтобы расположить козаков давать на воп­росы такие ответы, которые бы не шли вразрез с их задушевным желанием удержать в Малороссии старый поря­док и не" допускать нововведений.

Полуботок умер в Петрапавловской крепости в 1724 го­ду. Его товарищи были освобождены Екатериною I.

Тогдашнее русское правительство не только при Петре, но и после его кончины старалось представить Полуботка и его товарищей людьми, которые, заботясь о своих личных и со­словных целях, были утеснителями «подлого», как выража­лись в те времена, народа, а государь являлся защитником и охранителем этого народа от эксплуатации сильных и бога­тых лиц, занимавших начальнические места. В Малороссии между тамошнею интеллигенциею составилось и укрепилось мнение о Полуботке как о смелом, благородном и решитель­ном, тем не менее непоколебимо верном престолу и своему долгу герое, пожертвовавшем своею свободою и даже самою жизнью за права своей родины. Мы не имеем подробных дан­ных, чтобы произвести верный приговор и, так сказать, по­следнее слово истории о печальном событии, изложенном нами. Все, в чем в оное время обвиняли Полуботка и вообще старшину, останется недоказанным. Читатели наши могут яс­но видеть, что обвинения, на которые их заставляли давать ответы в Тайной канцелярии, голословны и не подтвержда­лись никакими фактическими уликами, а от обвиняемых ни в чем не последовало сознания. Притом способ, каким возбуж­дены все противные для Полуботка и старшины жалобы, no самому существу своему внушает подозрение в справедливо­сти самих жалоб. Малороссийская коллегия рассылает при­глашения подавать жалобы на старшин. Нет и быть не может в свете человека, который бы всем угодил. Понятно, если опо­вестить всем и каждому, чтобы шли с жалобами на то или дру­гое лицо, то непременно явится целая куча жалоб. Делать подобные приглашения к подаче жалоб можно только с пред­взятым желанием повредить во что бы то ни стало тем, на ко­торых будут приноситься жалобы. Так на самом деле и было. Петр, в видах государственною единства, находил неумест­ным сохранять областную самобытность Малороссийского края и желал теснее слить его с остальным государством сво­им. При таком взгляде ему до крайности неприятно было до­могательство старшин об избрании нового гетмана и их недовольство учреждением Малороссийской коллегии - но­вого, еще небывалого органа предполагаемого государем сли­тия Малороссии с Россиею. Петр знал и верно понимал, что этого желают одни старшины, - как люди, сравнительно бо­лее других политически развитые, и потому на них-то устре­мил свои удары. Петр знал в то же время, что в Малороссии существуют уже издавна враждебные- отношения между козацким начальством и простыми козаками, между значными и чернью, между богатыми и бедняками, между владельцами земли и безземельными наймитами, между привилегирован­ным козачеством и осужденным на поборы и повинности поспольством, одним словом, между тем, что на каких бы то ни было отношениях и какими бы то ни было путями поднима­лось из народной массы и остальною массою. Петр воспользо­вался этим общественным положением в Малороссии для своих политических целей. В таких видах ему было полезно, когда явятся из народной массы жалобы на старшину, на значных людей; в таких вилах он отправил Румянцева вызы­вать у простых козаков согласие и сочувствие к нововведени­ям, которые, как Петру было известно, приходились не по сердцу старшине и вообще значным людям. Может ли исто­рик верить искренности того, что могли отвечать козаки и простолюдины на вопросы человека, приехавшего от царя и своим тоном показывавшего им, чего хочет царь? Может ли, кроме того, верить беспристрастной правдивости донесений человека, прибывшего в Малороссию с заранее задуманным планом услышать там такое народное желание, какого хоте­лось получить самодержавному царю? Мы не можем признать ни справедливости тех обвинений, которые были искусствен­но возбуждены против Полуботка и старшин, ни обвинять по­следних в их домогательствах удерживать в Малороссии старый порядок, не нравившийся царю. Полуботрк был одною из жертв, принесенных- для государственных целей, которые во всей деятельности Петра всегда были на лервом плане.

Н.И. Костомаров

Из книги «Козаки»

Примечания


[1] Поздравляя

[2] Отрывок из этой речи напечатан под портретом Полуботка в первом издании «Истории Малой России» Бантыш-Каменского: «вступаючись за отчизну, я не боюсь ни кандалов, ни тюрьмы, и для меня лучше найгоршою смертию умерти, як дивиться на повшехну гибель моих земляков...» Такой портрет с тою же надписью, писанный масляными красками и от старости потемневший, видел я у одного козака в мест. Монастырище Нежинского уезда.

[3] Прощаться.

[4] Внезапно.

[5] Выпроваживал.

[6] Усиленно ссылаясь на письмо

[7] Никакого.

[8] Ибо едва полчетверти часа мы провели на прощании.

[9] Под навесом.

[10] Не одобрял.

[11] Поручаю.

[12] Доброжелательный.

Читайте также: