ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » » Три формы кочевания
Три формы кочевания
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 09-04-2017 17:17 |
  • Просмотров: 195

На рубеже II и I тысячелетий до н.э. в степях появились первые ко­чевники. Постепенно к середине I тысячелетия до н.э. кочевое ското­водство полностью заменило пастушество. Степи и отчасти лесостепи Европы и Азии почти на три тысячи лет стали колыбелью кочевниче­ства [Грязнов, 1957; Руденко, 1961, с. 10].

Термин “кочевничество” в настоящее время определяется этнографа­ми как такой тип экономики, при котором основным производящим хозяйством является скотоводство с круглогодичным выпасом скота и участие в кочевании вместе со стадами подавляющей части населения. Действительно, это ведущие черты при узкоэкономическом толковании данного типа экономики. Полная характеристика “кочевничества” воз­можна только при рассмотрении всех особенностей кочевого образа жиз­ни, т.е. не только в экономике и общественных отношениях, но и в политике, быту, материальной культуре идеологии.

Необходимость рассматривать отдельные явления кочевнической жиз­ни комплексно заставляет нас искать какие-то общие для любого ко­чевнического сообщества закономерности развития, позволяющие не только сравнивать, но и объединять в единые эволюционные ряды или стадиальные группы самые разные народы, существовавшие в степях в различные хронологические эпохи.

Наиболее подробные и многочисленные материалы, освещающие различные аспекты кочевничества, дают нам сочинения средневековых писателей, поэтов, историков и путешественников. В их трудах отчетливо прослеживаются две диаметрально противоположные тенденции в восприятии кочевников. Первую можно назвать “идеализаторской”. Духовное общение кочевников с природой и с животными, особенно с одним из самых красивых и благородных из них - конем, искусство всадничества, развитые до виртуозности военные навыки, обычай по­братимства, подчеркнутое уважение к старшим и к памяти предков, суровые степные законы, наказывавшие мучительной смертью за воров­ство и прелюбодеяние, создавали у многих современников и у многих историков в наши дни приподнято-восторженное отношение к степным “рыцарям”. Это усугублялось еще бросающейся в глаза путешественни­ков личной свободой рядовых всадников. Известно, что даже великие ханы иногда избирались на сходках, в которых принимали участие по­мимо родовой аристократии простые воины, прославленные в боях.

Авторы второй группы, относившейся крайне критически к кочев­ничеству, подчеркивали в своих сочинениях действительно мрачные и неприятные стороны степняков: жестокость к врагам, беспощадность к побежденным, грязь и предельная непритязательность в быту, вымога­тельство подарков (своеобразное взяточничество), чрезмерное, грани­чащее с низкопоклонством почитание сильных мира сего. Средневеко­вые европейские и переднеазиатские авторы с неприязнью описывали внешний вид тюрко- и монголоязычных кочевников - их поражала ча­сто резко выраженная монголоидность, кажущаяся некрасивой европей­цам, иранцам, семитам. Даже пристрастие к коням расценивалось как чудовищное извращение. В древних сочинениях записаны легенды о фантастических полулюдях-полуконях - диких и безобразных кентаврах [Плетнёва, 1982, с. 6, 7].

Однако и “идеализаторы”, и “негативисты” не были равнодушны­ми свидетелями, поэтому их сообщения, как правило, очень ценны для историков. Опираясь на письменные источники, историки в своих обоб­щениях обычно обращают основное внимание на политическую исто­рию того или иного кочевнического объединения [Голубовский, 1883; Васильевский, 1908; Расовский, 1935-1938; Бернштам, 1951; Гумилев, 1960, 1967; Кумеков, 1972; Новосельцев, 1990, и др.].

Значительно более обширный и информативный материал о кочев­никах дают этнографические исследования и наблюдения. Замеченная еще С. П. Толстовым [1934] своеобразная “патриархальная вуаль” из пережитков родового строя, наброшенная на классовые отношения ко­чевников, сохраняется и в раннем, и в позднем средневековье и до­живает почти до нашего времени. Она как бы консервирует многие пе­режиточные явления в экономике, общественных отношениях, в быту, религии и, тем самым, позволяет уловить и изучить более ранние яв­ления и процессы, протекавшие у кочевников, стоявших на разных сту­пенях развития общественных отношений.

Ученые, работающие с этнографическими материалами, сосредото­чивают свое внимание в основном на внутриполитической жизни орд, на их экономике, быте и культуре [Харузин, 1896; Потанин, 1883; Ру­денко, 1925; Зеленин, 1936; Кузеев, 1957, и др.].

Археологи и в какой-то мере фольклористы и лингвисты в своих пуб­ликациях дают анализ культуры и быта, иногда идеологических пред­ставлений и только частично, насколько им позволяют материалы, ка­саются вопросов экономики, социальных отношений, языка и этноса. Следует отметить, что археологи, получающие при раскопках обычно весьма фрагментированный, однообразный и часто малоинформативный материал, вынуждены, исследуя его, привлекать и осваивать самые раз­нообразные группы источников: письменные, фольклорные, лингвис­тические, этнографические, позволяющие с большей или меньшей до­лей вероятности связать разрозненные археологические факты и полу­чить по возможности близкую к действительности картину.

Наиболее серьезные шаги по систематизации разнообразных прояв­лений кочевничества сделаны не археологами и не историками, име­ющими дело с давно умершими источниками, а этнографами, облада­ющими достоверным и легко проверяемым материалом, поддающимся изучению и классификации.

Статьи и книги, посвященные социально-экономическим отноше­ниям кочевников, начали появляться в русской историографии уже в 30-х гг. XX в. Спустя 20 лет интерес к этой тематике вспыхнул вновь в связи с дискуссией, посвященной сущности “кочевого феодализма”. Центральной фигурой этой дискуссии стал С. Е. Толыбеков, отвергав­ший в своих работах существование феодальной собственности на зем­лю у кочевников и предложивший определять их общественные отноше­ния термином “патриархально-феодальные” [Толыбеков, 1971]. Концеп­ция С. Е. Толыбекова неоднократно подвергалась критике. Однако, на мой взгляд, значительно более важное в его работе то, что он первый четко выделил три формы кочевого хозяйства: кочевое, или “таборное”, с отсутствием земледелия и оседлости; полукочевое с постоянными зим­никами и частичным заготовлением кормов для молодняка и высоко­породных коней; полуоседлое с развитием земледелия и оседлости.

Каждой форме кочевания соответствовали, согласно С. Е. Толыбекову, определенные общественные отношения: первой и второй - аильно-общинные, третьей - классовые. Эта идея С. Е. Толыбекова была развита С. И. Руденко в статье, вышедшей из печати в 1961 г. Он показал стадиальность различных форм кочевания, эволюционный пе­реход одной формы в другую. Исследуя пути зарождения кочевания с эпохи бронзы, он, а вслед за ним и Г. Е. Марков [1973; 1976], про­следили переход оседлых скотоводов от пастушества к полукочевому или полуоседлому, затем, в случаях необходимости (изменения политичес­кой или экономической обстановки), - к полному (таборному) коче­ванию.

Продолжая исследовать причины стадиальности в кочевнических об­ществах, ряд российских ученых пришли к выводу о возможности про­цесса, обратного зафиксированному в исследованиях С. И. Руденко, Г. Е. Маркова, а именно: закономерность перехода от таборного ко­чевания к полукочеванию, пастушеству и земледелию.

В книге, посвященной салтово-маяцкой культуре, т.е. культуре Хазарского каганата, на базе только археологического материала удалось проследить путь кочевников “от кочевий к городам”, постепенно, в те­чение полутора веков, заселявших обширные степи Донского бассейна и примыкавших к нему менее крупных регионов [Плетнёва, 1967]. Из­менения в экономике привели к изменениям в социальных отноше­ниях, к росту могущества Хазарского каганата. Существенно, что те закономерности развития, которые были прослежены на узком отрезке времени в одном из кочевнических государственных образований, можно зафиксировать на археологических материалах других народов и сооб­ществ, кочевавших по европейской степи в эпоху раннего и развитого средневековья [Лащук, 1967, 1968; Федоров-Давыдов, 1973; Гумилев, 1967, и др].

Попытаемся дать краткую характеристику всех трех форм, или ста­дий, кочевания для того, чтобы в последующем изложении конкрет­ного материала по возможности не возвращаться к обоснованию опре­деленной стадии, на которой находился тот или иной народ (этнос, кон­гломерат этносов) в рассматриваемый хронологический период [Плет­нёва, 1982].

Каждая из трех стадий разделена на пять блоков, охватывающих все основные направления жизнедеятельности кочевнических сообществ. Бло­ки характеризуются определенными наборами признаков, хорошо выяв­ляющихся благодаря анализу письменных источников, этнографическим и антропологическим наблюдениям. Они дают достаточно ясное представ­ление о своеобразии каждой стадии. Помимо объединения в блоки, при­знаки, как правило, связаны между собой одной-четырьмя связями, что, в целом, представляет картину единого крепко сложившегося и ак­тивно действующего объединения [Плетнёва, 1982, рис, 1-3].

Существенно отметить, что в каждой стадии выделяются два опре­деляющих “социально-политических блока”, как бы “заключающих” стадию. Оба складываются из признаков, характеризующих военное дело и общественный строй, и оба более всех связаны с остальными при­знаками, что, очевидно, свидетельствует об их ведущей роли в жизни любой сильной военизированной организации.

Указанные модели представляют собой “наглядное пособие” для пред­ложенного текста.

Первая стадия

Рассмотрим начальную (первую) стадию, уже давно условно назван­ную в трудах русских ученых “таборной”. В европейских степях подоб­ный способ кочевого хозяйства появлялся спорадически и обычно длился недолго. Причина кроется, по-видимому, в том, что богатые травой, пронизанные реками степи со сравнительно ровным климатом более подходили для развития двух других стадий: полукочевой и полуоседлой. Азиатские степи не были столь устойчиво благоприятны для существо­вания. Нередко там наступали периоды повторяющихся из года в год засух, тяжелых снежных зим. Многие плодородные участки степей пре­вращались в полупустыни. Необходимы были постоянные перекочевки в поисках травостоя и водопоев. В разные времена и эпохи населению требовалось приобретение новых пастбищ, т.е. захват чужих территорий. Так начиналось “нашествие”. Причины для его возникновения не ог­раничивались, конечно, климатически-географическими дискомфортны­ми условиями. Громадную роль играли войны с более сильными сосе­дями, которым следовало покоряться или поспешно откочевывать от них на земли слабейших соседей. Кроме того, разрушающе действовали на кочевнические объединения (орды, союзы орд) различные внутриполи­тические события: гражданские войны, центробежные стремления, борь­ба за власть и пр.

Как бы там ни было, но обычно совокупность всех неблагоприят­ных обстоятельств и условий приводила в движение массы ранее спо­койно кочующих всадников. Наиболее активная “пассионарная” их часть отправлялась вместе со стадами и семьями на захват новых земель.

Общее направление всех дальних и ближних, больших и малых, ран­них и поздних “нашествий” было на Запад - в европейские степи.

На протяжении долгого пути, ведя “таборное” кочевание и сталки­ваясь с обитателями занимаемых земель, захватчики присоединяли к своим ордам крупные отряды чуждых воинов или, возможно, целые орды со скотом, женами, стариками, детьми. В результате их коли­чество, несмотря на постоянные боевые стычки, при продвижении не уменьшалось, а даже значительно увеличивалось, как ком снега, на небольшое ядро которого наслаивались пласты разноязыких и разнокуль­турных этносов. Так, в европейские степи попадал уже не тот перво­начально двинувшийся в нашествие народ, а полиэтничное, но мощное образование (союз орд), руководимое обычно сильными и умелы­ми предводителями (главами орд).

В результате длительного тесного общения и сотрудничества, общих хозяйственных навыков, а значит и быта, политических интересов (в основном по захвату все новых земель и сопутствующим этому грабежам) постепенно начинала складываться новая этническая общность, члены которой, возможно, общались между собой на одном языке, обогащен­ном новыми словами и понятиями, взятыми из других языков. То же происходило и с культурой. Первичная культура завоевателей почти полностью исчезала. От нее оставались только те особенности, кото­рые касались усовершенствований в военном деле, т.е. то, что делало завоевателей непобедимыми, В новом сообществе общая культура еще не сложилась, она состояла из многих культур и влияний. При силь­ной разрозненности кочующих подразделений религиозные культы при­обрели “частный” характер. Широко распространился культ предков, а обряды, связанные с ним, выполнялись главами семей - семейны­ми жрецами. Жречества как специализированной прослойки, исполняв­шей культы, связанные с силами природы, не было, хотя шаманы и всякого рода прорицатели существовали, но не объединялись в единый, всегда влиятельный в любом сообществе массив.

Верховными жрецами у кочевников первой стадии были главы (вож­ди) орд. Они же руководили не только военными действиями, но и собраниями “старейшин” и народными сходками, что свидетельствует о том, что общественным строем их была военная демократия. Воени­зированный народ был в постоянной готовности к любым военным дей­ствиям: захвату земли и уничтожению у сопротивляющегося народа всего владеющего оружием мужского населения, взятию небольших городов и ультимативных требований откупов и выкупов или просто перегону скота и захвату урожая у разбежавшегося сельского земледельческого населения.

Что же остается археологам от культуры кочевников, находившихся на первой стадии кочевания? У них не было ни постоянных становищ, ни неизбежно возникавших около них родовых кладбищ. Хоронили они своих мертвых, как правило, в крупных насыпях-курганах предыдущих эпох - эпохи бронзы или скифской. Таких курганов по степям было рас­сыпано тысячи, и возле каждого кратковременного стойбища, и на марш­руте перекочевки всегда попадалась подходящая насыпь для сооружения в ней могилы. Такие могилы были недоступны вражеским грабителям,

— найти их в покрытых высокой травой курганах было почти невозмож­но. Однако для сокрытия погребений богатых и знатных покойников, со­провождавшихся массой дорогих вещей, применялись и более кардинальные приемы. Так, нередко могилы вырывали в открытой степи или даже на дне отведенного в сторону русла реки. После совершения всех необ­ходимых обрядов могилу тщательно засыпали и заравнивали: в степи по­крывали дерном и прогоняли неоднократно табуны лошадей, а реку вновь направляли в старое русло. Следует добавить, что всех, кто сооружал эти сложные “усыпальницы”, убивали (иногда несколько тысяч рабов-воен­нопленных). В будущем, может быть, космическая съемка поможет ар­хеологам открыть эти замечательные ламятники.

Только в конце первой стадии кочевники начинали сооружать над могилами курганы, оградки и пр., поскольку с освоением земель у них появлялась возможность как-то охранять своих умерших родичей. К со­жалению, это им редко удавалось, - обычно одиночные захоронения в курганах достаются археологам в разграбленном виде.

Материалы из впускных, а иногда и под курганных могил дают ар­хеологам возможность отметить, во-первых, разнообрядность (а значит, и разноэтничность) погребальных комплексов и, во-вторых, характер­ное для периода военной демократии экономическое равенство погре­бенных воинов. Могилы вождей и ханов до нас не дошли, поэтому мы не можем сравнивать их с вещевыми комплексами из могил воинов, по­хороненных по общим для того времени канонам.

Поскольку открываемые могилы бывают чаще всего разграбленны­ми, скелеты погребенных сохраняются плохо и только в исключитель­ных случаях в руки археологов попадает антропологический материал. Однако даже разрозненные и единичные находки дают нам некоторое представление об этносе, половой принадлежности умерших и о пред­метах, ритуально сопровождавших их.

Значительно большее количество материалов археологи получают при исследовании кочевнических памятников, оставшихся от второй стадии кочевания. Период “нашествия” затухал медленно. После захвата паст­бищ, “относительного урегулирования” отношений с завоеванными народами и сильными соседними государствами кочевники-скотоводы начинали активно осваивать занятые ими территории. Наступил пери­од, который условно можно называть “периодом обретения родины”.

Вторая стадия

Вторая стадия отличается от первой прежде всего ограничением тер­ритории кочевания для каждой орды или рода (куреня). Распределение кочевий приводило к изменению состава стада. Если на первой стадии стада состояли из лошадей и овец (средств передвижения и пищи), то во второй - пополнились крупным рогатым скотом, верблюдами, а также разведением высокопородных коней, требующих специальных зна­ний и ухода.

Размеры кочевых участков зависели от величины кочевой группы, владевшей ими. Сначала участки были большими, на них кочевали крупные кровнородственные коллективы - “курени”.

По мнению В. Я. Владимирцова [1934, с. 36-37], формирование куреней типично для периода разложения родоплеменного строя, т.е. еще в рамках военной демократии. Однако возникавшее внутри куре­ней неравенство экономических отношений, обнищание одних входив­ших в курень семей - “аилов” и накопление богатств в других аилах приводили к распаду куреней, к выделению из них богатых семей, за­хватывающих лучшие кочевые маршруты, на которых паслись громад­ные (в тысячи голов) стада. Бедняки постепенно переходили в разряд простых пастухов, служивших в богатых семьях - аилах. На определен­ных маршрутах появились и стационарные стойбища: зимники и летни­ки. Следует отметить, что беднейшая часть населения, а также плен­ные (домашние рабы) нередко на лето оставались в “зимниках” и на­чинали заниматься на окрестных землях земледелием, а также запасать сено для некоторых видов и пород скота.

Богатая часть населения - родовая аристократия, занимая ведущее положение, прикрывала свои тенденции к захвату власти своеобразной “вуалью патриархальности”. Наиболее богатые аристократы становились во главе крупных объединений, причем по древней традиции “выбира­лись” на сходках, правда, уже не общенародных, а аристократических. Выбранные вожди-ханы выполняли функции верховных жрецов. Таким образом, возникали новые объединения, состоящие из самостоятель­ных аилов (кошей), которые можно называть ордой.

Каждая орда, судя по данным русских летописей и других источни­ков, не превышала 40 ООО человек, из которых примерно пятую часть составляли воины (8000). На любые военные действия такие объедине­ния были готовы всегда.

Но изменился характер военных действий. На первой стадии, как мы знаем, в поход шел весь народ со всем имуществом и стадами, на второй - в поход отправлялись только воины. Правда, большой обоз, часть стада (для питания в пути) создавали впечатление, что кочевни­ки двигались всей массой, но на самом деле ни женщины, ни дети, ни старики не принимали участия в военных предприятиях. Это были уже не нашествия, а набеги, ставящие целью грабеж и угон пленных для получения выкупов или продажи их на восточных рынках.

Набеги не всегда были удачными, кончаясь полным разгромом, что, естественно, освобождало дорогу в степь. В таких случаях попавшие на пути кочевья грабились, людей в них также захватывали в плен, стада угоняли.

Чем больше локализовались места постоянных кочевий, тем легче было ответить ударом за удар целенаправленно по той орде, которая организовала набег на соседнее пограничное государство или княжество.

Нередко грабежи и угоны скота практиковались и в кочевнической среде, т.е. набег аилом или даже ордой организовывался на другой, воз­можно, менее сильный аил. Этот обычай баранты (барамты) прослежи­вался этнографами у кочевников вплоть до конца XIX в.

Неудачные набеги, внутренние стычки не способствовали стабили­зации ни экономики, ни общественных отношений. Появлялась необ­ходимость создания какой-то крупной, стоявшей над ордами организа­ции, объединяющей их, регулирующей внутренние и внешние отноше­ния. Так появились в степях “союзы орд” - зародыши будущих госу­дарств или “объединения государственного типа”. В них не было ни регулярных армий (только ополчения), ни администрации, ни подат­ной системы. Однако именно на этой стадии начинают активно фор­мироваться единая культура, единое мировоззрение (религия), единый язык. Создавались предпосылки к сложению в степях этнических общ­ностей - прообразов будущих народов. Четких “административных” границ у этих объединений, достигавших иногда громадных размеров, не было. Но значительные воинские силы и энергичные умные руко­водители - ханы делали их могущественными и нередко в своих сочи­нениях современники именовали такие объединения (по существу, про­сто союзы орд) “империями”.

Остановимся на краткой характеристике археологических материалов, которые мы можем обнаружить от кочевников второй стадии.

Выше мы уже говорили, что на территории куреней и аилов были постоянные зимовки и летовки. Вдоль маршрутов перекочевок также возникали на определенных, особенно удобных местах постоянные стой­бища. На них, несмотря на часто прерываемую “обитаемость”, оста­ются на поверхности какие-то “следы пребывания”: обломки разбитой посуды, разбитые кости съеденных животных, различные мелкие поте­рянные вещи (ножики, наконечники стрел, пряслица, а изредка даже перстенек, бусина или серьга). От наземных легких юрт никаких остат­ков не сохраняется. Если в конце второй стадии стойбище начинало превращаться в полуоседлое поселение, т.е. часть населения на нем жила уже круглый год, то на поверхности мог накапливаться культурный слой, находок в котором было, конечно, больше, хотя они обычно столь же маловыразительны. Жилища на таких “поселениях” сооружа­лись более фундаментально, и их следы археолог может обнаружить при раскопках.

Кроме того, рядом с зимниками возникали стационарные могиль­ники. Часто они бывали бескурганными, но в более позднее время (пе­риод развитого средневековья) над погребениями, как правило, насы­пались земляные или смешанные из земли и камня небольшие курга­ны.

Тот факт, что могильники располагались именно у зимников, под­тверждается сезонной зимней ориентировкой захороненных, а именно - все, долженствующие быть уложенными в могилы головами на за­пад, на самом деле ориентированы головами на зимний заход солнца, т.е. на юго-запад. Поскольку языческие погребения, как правило, со­провождались более или менее обильным или даже богатым инвентарем, раскопки могильников дают довольно существенный материал для ис­следования как материальной, так и духовной культуры.

Необходимо подчеркнуть, что археологические источники по выяв­лению второй стадии кочевания должны привлекаться и интерпретиро­ваться очень осторожно, обязательно с привлечением сохранившихся письменных свидетельств, поскольку стационарные кладбища, святили­ща и даже сезонные стойбища с почти отсутствовавшим культурным слоем могли быть и у населения, переходящего или уже перешедшего к третьей стадии кочевания.

Третья стадия

Третья стадия кочевания по существу уже не является кочевничес­кой в полном смысле этого понятия. Она характеризуется оседло-зем­ледельческим укладом с сохранением развитого скотоводческого хозяй­ства (полукочевого-полупастушеского). Пожалуй, от первых двух ста­дий здесь сохранились только яркие черты военизированной “всадничес­кой” культуры: облавные охоты, склонность к грабительским набегам на соседнее пограничье, некоторые обряды и обычаи. Таким образом, наиболее существенными для третьей стадии признаками явились воз­никновение оседлых поселений, иногда перераставших в города, дея­тельное включение в жизнь захваченных земель и городов. Не только в городах, но и на рядовых поселениях развивались разнообразные ремес­ла, особенно гончарное, железоплавильное и кузнечное; в них изготов­лялись великолепная посуда, орудия труда и прекрасное оружие. В го­родах, под надежной защитой власти, работали ювелиры различных специальностей и профессиональных уровней. Все это создавало усло­вия для интенсификации торговли как внутренней, так и внешней, а значит для развития экономики и государственности.

Богатая аристократия стремилась к отделению своих жилищ от ря­дового населения; для этого они ограждали участки земли (обычно на высоких береговых холмах). Так возникли своеобразные замки. Обыч­но владельцы проводили в них зиму, а летом откочевывали из замка в степь. Около замков группировались поселения, образуя как бы гнез­да. Если замок стоял на удачном месте (при скрещении торговых пу­тей), то гнездо в целом постепенно перерастало в степной город. Та­ков был путь “от кочевий к городам”.

Высокоразвитая экономика, общественные отношения, культура, естественно, могли существовать только в рамках государств. В пись­менных источниках эти степные государства именовали “каганатами”.

Изучение замков, городов, поселений, могильников этой стадии дает нам обширный материал для исследования быта, культуры, духовнос­ти, мастерства ремесленников, торговых связей с богатыми цивилизо­ванными странами того времени. К сожалению, “поселенческие” ма­териалы с небольшим культурным слоем и городские с массивной тол­щей слоя дают очень, на первый взгляд, скудный материал: это по-преж- нему, как и на памятниках второй стадии, обломки керамической по­суды и редкие следы других ремесленных или привозных изделий.

Однако раскопки позволяют судить о приемах домостроительства, о бытовых особенностях жизнедеятельности населения исследуемого памят­ника и, что особенно важно, об архитектурных навыках и знаниях ма­стеров, возводивших крепостные стены и храмы. В целом, информа­тивность материалов кочевнических городов и поселений столь же об­ширна и разнообразна, что и сведения, получаемые археологами при раскопках поселений обычных оседлых земледельцев.

Другое дело раскопки могильников. В эпоху средневековья подав­ляющее большинство земледельцев приняли одну из мировых религий: христианство или мусульманство, и погребения их, согласно канону, совершались без сопровождающего инвентаря. Может быть, только в первые десятилетия принятия новой религии люди еще придерживались древних обычаев, укладывая с мертвым хотя бы самые необходимые или дорогие вещи.

Кочевники Восточной Европы вплоть до монгол о-татарского завое­вания придерживались в массе своей древнего погребального обряда, в котором, помимо нередко богатого сопровождающего набора, помеща­ли, в зависимости от принятого обычая, убитого коня или его “чуче­ло”, от которого в могиле оставалась взнузданная голова, отчлененные по первый или второй сустав ноги и шкура. Обычай этот - одно из очевидных проявлений “всадничества”, сохранявшегося даже у людей, перешедших к оседлости и земледелию: конь необходим был человеку и на том свете не только как средство передвижения, но и как провод­ник и друг.

Кочевнические могильники, как отмечалось, были сосредоточены вокруг населенных пунктов, но не всегда в непосредственной близости от них; в степях попадались и одиночные кочевнические курганы.

Очевидно, что переход к земледелию, а иногда и смена религии, не мешали бывшим кочевникам оставаться лихими всадниками, гото­выми в любое время перейти к кочевничеству, войнам и набегам.

Закономерности, более или менее четко прослеживаемые в кочев­нических обществах, позволяют нам сравнивать все три стадии друг с другом:

во-первых, заметно, по сравнению с первой стадией, увеличилось количество определяющих признаков во второй и еще более - в треть­ей стадиях, что означает, очевидно, развитие всех направлений жиз­недеятельности кочевнических, а вернее, степных сообществ и даже их археологическое отражение;

во-вторых, значительно изменились формы, т.е. реальное выраже­ние ряда признаков каждого направления (блока);

в-третьих, увеличилось количество связей признаков друг с другом, что свидетельствует о постепенном усилении и трансформации кочев­нических сообществ.

В дальнейшем изложении мы рассмотрим кочевнические материа­лы не в последовательной сменяемости стадий, а хронологически, т.е. в соответствии с требованиями археологии, но при этом попытаемся учитывать определенную стадию, в которой обитал тот или иной народ (этнос, сообщество) в определенный хронологический период.

Плетнёва. С. А.

Из книги «Кочевники южнорусских степей в эпоху средневековья (IV-XIII века)»

 

 

Читайте также: