ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Николай Гумилев: военная карьера разведчика
Николай Гумилев: военная карьера разведчика
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 14-01-2017 18:24 |
  • Просмотров: 779

Николай ГумилевИмя Николая Гумилева хорошо известно поклонникам его таланта. В последние годы вышло немало книг, посвященных жизни и творчеству знаменитого русского поэта. Однако в его биографии осталось много «темных пятен». Практически ничего не известно об особой миссии Гумилева за рубежом, о его военной карьере разведчика. Да и сама трагическая смерть поэта, расстрелянного в 1921 году по подозрению в соучастии в заговоре против советской власти, полна тайн и противоречий. Одни авторы утверждают, что Николай Гумилев действительно активно боролся с большевиками, другие, что он — случайная жертва красного террора, попавший по доносу в соучастники государственного преступления. В этом исследовании Василий Ставицкий — поэт, профессиональный журналист и контрразведчик, предпринимает попытку разобраться в тайне жизни и смерти Николая Степановича Гумилева.

Судьба Николая Гумилева близка мне по многим причинам. И одна из них — та, что в его судьбе тесно сплелись лирическое начало поэта и прагматическая карьера военного разведчика, так или иначе связанного с секретной деятельностью Российской спецслужбы. О творческом пути Гумилева написано немало статей и книг. Однако практически отсутствуют документы, свидетельствующие о военной карьере поэта, о его особой миссии, которую он выполнял за рубежом, в частности, в Лондоне и Париже в военном атташате особого экспедиционного корпуса Российской армии, входившего в состав объединенного командования «Антанты». Даже для человека непосвященного хорошо понятно, что работа в военном атташате — это прежде всего сбор информации о стратегических и тактических планах противника, выявление намерений союзников, интересы которых постоянно меняются в зависимости от политической и экономической ситуации. Особенно напряженной была работа разведки в критические для России годы —1917—1918. Именно в это трагическое время офицер российской армии Николай Степанович Гумилев выполнял особые задания за рубежом. И хотя о деятельности разведчика, как правило, не остается никаких документальных свидетельств, тем не менее некоторые доказательства его специальной миссии все же остались...

Хочу обратить особое внимание читателя на ряд необычных обстоятельств в биографии Николая Гумилева. В 1906 году, закончив гимназию, 20-летний будущий поэт поступает по настоянию отца и в соответствии с собственным желанием в Морской корпус. Однако уже через год Гумилевы резко меняют отношение к выбранной профессии. После долгих размышлений о правильности выбора карьеры флотского офицера, весьма престижной в царской России, или ученого (напомним, что молодой Гумилев был весьма посредственным учеником) —в семье все же приняли решение. В 1907 году Николай оставляет военно-морское училище и отправляется на учебу в Париж, в Сорбоннский университет. По тем временам объяснить такой поступок было сложно. Сын корабельного врача, всегда мечтавший о дальних морских путешествиях, вдруг оставляет военную карьеру, хотя по духу и складу своего характера, привычкам и семейной традиции Николай —человек военный, служака, в лучшем смысле этого слова, человек чести и долга. И вдруг —Сорбонна. Конечно, учиться в одном из лучших университетов мира престижно и почетно, но не для военного офицера, в семье которого всегда снисходительно относились к людям в штатском, особенно к ученой интеллигенции. Но в жизни бывает всякое...

Франция всегда представляла особый интерес для России как ее союзница и соперница на мировой арене. Поэтому сам этот частный эпизод из личной жизни будущего офицера не мог пройти мимо внимания военной разведки (поверьте моему опыту кадрового контрразведчика). Разведка не могла оставить без внимания факт выезда на учебу во Францию бывшего военного курсанта, прекрасно владеющего иностранным языком. (Впрочем, подобные ситуации спецслужбы активно используют во всех странах мира и на всех континентах. Это азбука разведки и контрразведки.)

В Сорбонне Николай Гумилев не проявил ни особого прилежания, ни способностей, ни интереса к наукам. В последствии по этой причине он был отчислен из престижного учебного заведения. Но особенно любопытно другое. В Париже Гумилев проявил особую тягу к путешествиям, но не к абстрактным походам за далекие моря, а к конкретной стране—Абиссинии (Эфиопия). Стране —ничем не примечательной, нищей и с весьма напряженной военно-политической обстановкой. Тогда эту частичку черного континента между собой разрывали на части Англия, Франция и Италия. Словом, для романтического путешествия фон был самым неподходящим. Куда интереснее было бы погулять по Египту с его историческими памятниками. Но у русских свои причуды. Абиссиния —страна предков великого Пушкина. И еще одно серьезное обстоятельство: не многие сегодня знают, что чернокожие абиссинцы (эфиопы) были тогда большей частью людьми православными. Русские миссионеры, выполняя свою историческую миссию на многих континентах планеты, обратили в свою веру абиссинцев задолго до того, как сюда пришли завоеватели—французы и англичане, решившие силой оружия установить на этой земле свой колониальный порядок. Россия не могла оставаться в стороне от этих враждебных акций по отношению к православным людям.

Отец Гумилева категорически возражает против этой поездки и отказывает сыну в финансовой помощи. Но Гумилев-младший все же нашел средства, чтобы отправиться в экспедицию, хотя его собственных студенческих сбережений не хватило бы даже в один конец путешествия в каюте третьего класса. Очевидно, что «кто-то» спонсировал его поездку.

В последующие годы Гумилев вновь совершает несколько поездок в эти края. Странная и необъяснимая тяга к путешествиям по уже знакомым, безликим и опасным местам. Можно предположить увлекательную, романтическую историю любви Гумилева к местной амазонке, которая покорила сердце поэта и чувство к которой влекло его сюда вновь и вновь. Возможно, сейчас в Эфиопии живут правнучки поэта, весьма похожие на Гумилева, как Пушкин был похож на своего прадеда Арапа Петра Великого. Об этом можно было бы написать роман или поэму в стихах. Все это будет правдой и неправдой одновременно, так как никто и никогда не предоставит подлинных доказательств давно прошедшего...

Но есть любопытный документ тех далеких времен. Приведу лишь фрагмент из рассекреченной временем служебной справки: «...источник, непосредственно общавшийся с местным населением, утверждает, что многие абиссинцы по-прежнему исповедывают православную веру; тепло и дружелюбно относятся к России и русским. С другой стороны — военная агрессия Франции встречает отпор местного населения. Отдельные вожди племен высказывают просьбы — оказать им военную поддержку в борьбе с французами. Однако, следует учитывать, что местные аборигены не способны оказать какое-либо серьезное сопротивление. Поэтому участие России в этом мероприятии чревато тяжелыми последствиями...»

Оставлю эту справку без комментариев. Источником мог быть и русский священник, служивший в начале XX века в одном из приходов в Абиссинии, а мог быть и молодой студент, прекрасно знавший французский язык и много раз путешествовавший по этой стране...

Кстати, чтобы поставить точку над «i», сошлюсь еще на один документ, который имеет подпись конкретного исполнителя. Это служебная «Записка об Абиссинии», написанная летом 1917 года в Париже. Суть этого документа сводилась к анализу возможностей Абиссинии по мобилизации добровольцев из числа чернокожего населения для пополнения союзнических войск на германском фронте. Любопытный читатель, конечно же, уже догадался, что автором последней записки был Николай Гумилев. В это время он проходил службу в особом экспедиционном корпусе российской армии в расположении союзнических войск в Париже. Кстати, «Записка об Абиссинии» написана на французском языке, так как предназначалась на рассмотрение объединенному командованию «Антанты». Вот так причудливо в нашей жизни переплетаются человеческие судьбы, важные исторические события, поэзия и тайная работа спецслужб, романтические путешествия и опасные специальные задания.

Чтобы непосвященному читателю было ясно, как Николай Гумилев оказался в штаб-квартире объединенного командования «Антанты», вспомним еще несколько эпизодов из его жизни.

Оставив в 1908 году Сорбонну, Гумилев возвращается в Петербург и полностью отдается литературному творчеству, активно общается в литературной среде. Сблизившись с И. Ф. Анненским и С. И. Маковецким, он участвует в издании известного в то время журнала «Аполлон», публикует в нем не только свои стихи, но выступает как литературный критик. Из-под пера Гумилева выходят прекрасные аналитические статьи о творчестве его современников: А. Блоке, И. Бунине, В. Брюсове, К. Бальмонте, А. Белом, Н. Клюеве, О. Мандельштаме, М. Цветаевой. Гумилев выбрал самые крупные самородки из огромного пласта поэзии той поры.

Хорошо известно, что большое видится на расстоянии. Поэтому многие литературные критики годами исследуют на страницах журналов творчество известных в прошлом людей, практически не рискуя искать «жемчуг» в современных завалах многочисленных имен литераторов. Гумилеву удалось создать галерею выдающихся литераторов-современников. Более того, хочу сделать свое собственное, может быть, спорное заключение о том, что именно Гумилев открыл для широкого читателя ряд имен, впоследствии ярко засиявших на небосклоне поэзии. Он, как талантливый астроном, увидел среди тысяч звезд светила особой величины, которые не отражали, а сами излучали свет. В этом блестящая особенность литературной критики Николая Гумилева, которую хотелось бы особо отметить.

Одновременно поэт продолжает публиковать свои стихи. В 1910 году выходит его третья книга «Жемчуга», состоящая из четырех разделов —«Жемчуг черный», «Жемчуг серый», «Жемчуг розовый» и «Романтические цветы». В этом сборнике Гумилев остается верен себе, описывая загадочный мир чистого искусства. Его практически не интересуют социальные проблемы и окружающая действительность, он живет в стихах, в своем прекрасном, придуманном им мире.

В этом же году Николай Гумилев и Анна Ахматова (Горенко Анна Андреевна) заключают брачный союз. Кстати, познакомились они еще в юности, в Царском Селе, и их судьбы уже неоднократно пересекались. К примеру, в Париже, где Гумилев, будучи студентом Сорбонны, умудрился издавать небольшой журнал «Сириус». Анна Ахматова печаталась в нем, хотя весьма скептически относилась к затее своего близкого друга. Сохранилось одно любопытное свидетельство ее взгляда на затею поэта. В одном из писем к своему знакомому она писала: «Зачем Гумилев взялся за «Сириус». Это меня удивляет и приводит в необычно веселое настроение. Сколько несчастиев наш Микола перенес и все понапрасно! Вы заметили, что сотрудники почти все так же известны и почтенны, как я?» (Стиль и орфография письма сохранены)

Журнал вскоре развалился. Но этот эпизод из жизни Гумилева харктеризует молодого человека не только как поэта, фантазера, путешественника, но и как человека, желающего делать дело.

Сразу же после свадьбы, состоявшейся в апреле, молодые отправились в путешествие в хорошо знакомый им Париж и возвратились в Россию только осенью, почти через полгода. И как это не покажется странным, почти сразу по возвращении в столицу Гумилев совершенно неожиданно, бросив дома молодую жену, вновь уезжает в далекую Абиссинию. Эта страна по-прежнему странно и загадочно притягивает Гумилева, порождая различные слухи и толкования.

Впрочем, Гумилев делал нестандартные поступки не только в жизни, но и в поэзии. В 1913 году Николай Гумилев и его друг Сергей Городецкий опубликовали в журнале «Аполлон» ряд статей с критикой известного литературного течения символизма и провозгласили новое движение—акмеизм.

Не вдаваясь глубоко в сущность нового поэтического течения, скажу читателю по секрету, что это обычные профессиональные литературные штучки, когда в поисках нового способа заявить о себе выворачивают «шубу» или, в данном случае, поэзию наизнанку и утверждают, что это совсем новая, другая «шуба», что это совсем новая, иная поэзия. Гумилев, человек весьма энергичный, становится фактически лидером нового движения «акмеизма» и выступает не только против символизма, но и футуризма, наиболее известных и распространенных в те годы литературных течений. Собственно читателю глубоко безразлично, какого направления придерживается поэт, были бы хорошие стихи, которые хотелось бы читать не отрываясь.

К сожалению, всякие каноны в поэзии —это попытка загнать себя, свой божий дар и сам стих в узкий коридор теоретической наукообразности и индивидуальной вычурности. Вот образец гумилевского акмеизма:

СТАРЫЙ КОНКВИСТАДОР

 

Углубясь в неведомые горы,

Заблудился старый конквистадор,

В дымном небе плавали кондоры,

Нависали снежные громады.

 

Восемь дней скитался он без пищи,

Конь издох, но под большим уступом

Он нашел уютное жилище,

Чтоб не разлучаться с милым трупом.

 

Там он жил в тени сухих смоковниц,

Песни пел о солнечной Кастилье,

Вспоминал сраженья и любовниц,

Видел то пищали, то мантильи.

 

Как всегда, был дерзок и спокоен

И не знал ни ужаса, ни злости,

Смерть пришла, и предложил ей воин

Поиграть в изломанные кости.

 

Красиво, но не из мира сего. Впрочем, это не литературная оценка или критика, это мое личное мнение. Мне больше нравится «поздний» Гумилев, когда он естественен, глубок, лиричен и трагичен:

 

ПОЗОР

 

Вероятно, в жизни предыдущей

Я зарезал и отца и мать,

Если в этой — боже присносущий! —

Так жестоко осужден страдать.

 

Если б кликнул я мою собаку,

Посмотрел на моего коня,

Моему не повинуясь знаку,

Звери бы умчались от меня.

 

Если б подошел я к пене моря,

Так давно знакомой и родной,

Море почернело бы от горя,

Быстро отступая предо мной.

 

Каждый день мой, как мертвец, спокойный,

Все дела чужие, не мои,

Лишь томленье вовсе недостойной,

Вовсе платонической любви.

 

Пусть приходит смертное томленье,

Мне оно не помешает ждать,

Что в моем грядущем воплощенье

Сделаюсь я воином опять.

 

Хорошо понимаю, что маститые, уважаемые литературные критики разнесут в пух и прах мои оценки и суждения по поводу самобытного творчества большого русского поэта.

Но еще раз подчеркиваю, что это не литературное исследование, а лишь попытка открыть новые неведомые страницы в биографии Гумилева. Ведь судьбу поэта не понять, не испив духовной мысли из родника его творчества. Здесь необходимо хотя бы соприкоснуться с музыкой стиха. Впрочем, продолжим наше путешествие в прошлое...

Перед самой войной 1914 года Гумилев совершает еще одно путешествие в Абиссинию. Об этом свидетельствуют не только его новые стихи, но и путевые очерки, которые публикуются в журнале «Нива».

Уже в конце августа 1914 года Николай Гумилев уходит добровольцем на фронт. Он попадает во взвод конной разведки, совершающей рейды в тыл врага, связанные с постоянным риском и опасностью. Об этом свидетельствуют документальные очерки Гумилева, который находит время между боями, чтобы писать «Записки кавалериста». Напечатаны они были в 1915 — 1916 годах в газете «Биржевые ведомости». Остались и поэтические свидетельства переживаний Гумилева в этот период.

 

ВТОРОЙ ГОД

 

И год второй к концу склоняется,

Но так же реют знамена,

И так же буйно издевается

Над нашей мудростью война.

 

Вслед за ее крылатым гением,

Всегда играющим вничью,

С победной музыкой и пением

Войдут войска в столицу. Чью?

 

И сосчитают ли потопленных

Во время трудных переправ,

Забытых на полях потоптанных

И громких в летописи слав?

 

Иль зори будущие, ясные

Увидят мир таким, как встарь:

Огромные гвоздики красные

И на гвоздиках спит дикарь;

 

Чудовищ слышны ревы лирные,

Вдруг хлещут бешено дожди,

И все затягивают жирные

Светло-зеленые хвощи.

 

По-разному можно оценить это стихотворение. Литературные критики посчитали сколько раз, где и когда было опубликовано произведение и что по ряду строф оно совпадает с более ранним стихотворением Гумилева «Двенадцатый год». Возможно, и так. Но для меня важна гражданская позиция Гумилева. Нет, он не стихоплет, для которого вычурность стиха превыше всего, как это пытаются представить отдельные критики. Да, он аристократ в поэзии и может писать красиво. Но это лишь форма. Душа и чувства Гумилева реально проступают в заключительных строфах этого стихотворения:

 

Не все ль равно, пусть время катится,

Мы поняли тебя, земля:

Ты только хмурая привратница

У входа в божий поля.

 

И здесь Н. Гумилев предстает не только как поэт, философ, способный в сжатой форме охватить трагедию европейских народов, втянутых в кровавую бойню, но и стать невольным провидцем грядущих событий... Но Гумилев не только красиво писал, но храбро воевал. В самом конце 1914 года он получает Георгиевский крест IV степени и звание ефрейтор за смелость и мужество, проявленное в разведке. В 1915 году за отличие в боях его награждают Георгиевским крестом III степени и он становится унтер-офицером. К слову сказать, продвижение по службе у Гумилева идет весьма сложно: за три фронтовых года он дослужился до прапорщика, хотя был хорошим и смелым младшим командиром. Но большое начальство никогда не любит смелых и умных подчиненных, да еще пишущих стихи. А Гумилев и на фронте продолжает активно заниматься поэзией. В 1916 году друзья помогают ему издать новую книгу стихов «Колчан».

В мае 1917 года судьба делает крутой поворот и Гумилева назначают в особый экспедиционный корпус русской армии, расквартированный в Париже. Наконец-то кто-то в огромной бюрократической военно-кадровой машине вспоминает, что Николай Гумилев —не только боевой офицер, он еще и блестяще знает французский язык и выполнял специальные задания за рубежом. К сожалению, о тех, кто бескорыстно служит Отечеству, часто забывают, вспоминая лишь тогда, когда в них возникает крайняя необходимость. Именно здесь, в военном атташате, Гумилев выполняет рад специальных поручений российского командования и готовит документы для мобилизационного отдела объединенного штаба союзнических войск в Париже. С одним из таких служебных документов «Записка об Абиссинии» мы уже познакомились и пришли к истокам ее появления. В секретном по тем временам Деле №00134 есть и другие аналитические документы, которые по стилю изложения и аналитическому содержанию также могли быть подготовлены офицером российской армии Н. Гумилевым, но, к сожалению, они не имеют конкретной подписи исполнителя, как в «Записке об Абиссинии», а задокументированы под грифом таинственного «4 отдела».

Трагические события 1917 года в России вынудили Гумилева оставить военную службу в экспедиционном корпусе в Париже. Некоторое время он живет в Лондоне, активно занимаясь литературным творчеством. Но зов Родины заставляет его в мае 1918 года возвратиться в Петроград. Поэт вернулся в совершенно иной город, в иную Россию. Но, как ни странно, в его творческом наследии мы не найдем ни одного письменного свидетельства, ни одного стихотворения, которые отражали бы его отношение к революции, к новой власти большевиков. Ни малейшего намека, ни осуждения, ни одобрения, словно он ничего не видел, ничего не слышал, ни в чем не участвовал. Он словно продолжал жить в своем придуманном поэтическом мире «акмеизма». Но это совсем не похоже на активную позицию Гумилева-офицера. Может быть, это глубокая конспирация своих политических взглядов и он не хотел оставлять даже косвенных улик своего протеста против режима большевиков? Ответа на этот вопрос нет, так как нет прямых свидетельств позиции Гумилева к происходившим процессам.

Впрочем, все, может быть, гораздо проще. Гумилев устал от войны, устал от борьбы и ему хотелось нормально, по-человечески пожить. После развода с Анной Ахматовой он обретает новый счастливый семейный очаг. Гумилев ведет активную литературную жизнь: пишет стихи, издает книги, читает лекции в Институте истории искусств, в Пролеткульте, переводит баллады Роберта Саута и других зарубежных авторов. Он активно участвует в общественной жизни литераторов: в начале 1921 года Гумилева избирают (после Блока) председателем Петроградского отделения Всероссийского Союза поэтов.

В человеческой жизни не все объяснимо с точки зрения логики здравого смысла. Так, например, мне не понятно, почему в творчестве Гумилева не нашли отражения события, свидетелем которых он был. А ведь он был очевидцем самого крутого перелома в истории России. Пала царская монархия, разрушилась империя, пострадали миллионы людей, пришла и установила новый порядок советская власть. События эпохальные, исторические. Но у Гумилева нет (или не осталось?) ни строчки, в которой отразилась бы оценка этих событий. Словно он и не наблюдал происходящее или это его совсем не интересовало. Но не таков Николай Гумилев, человек одержимый, патриот своего Отечества.

Конечно, такое замалчивание реально происходящих событий можно объяснить с точки зрения теории «акмеизма», активным пропагандистом которой был Гумилев, особенно в начальный период своего творчества. Но это было давно. Возможно, Николай Гумилев всегда предчувствовал свою раннюю кончину и торопился жить и писать. И как предтеча его трагической смерти звучат строки из стихотворения:

 

В ПУСТЫНЕ

 

Давно вода в мехах иссякла,

Но как собака не умру:

Я в память дивного Геракла

Сперва отдам себя костру.

 

И пусть, пылая, жалят сучья,

Грозит чернеющий Эреб,

Какое страшное созвучье

У двух враждующих судеб!

 

Он был героем, я —бродягой,

Он — полубог, я — полузверь,

Но с одинаковой отвагой

Стучим мы в замкнутую дверь.

 

Пред смертью все, Терсит и Гектор,

Равно ничтожны и славны

Я также выпью сладкий нектар

В полях лазоревой страны.

 

Читая символические стихи Гумилева, отдаленные от реальности и обращенные в прошлый акмеический древний мир Рима, Египта и Вавилона, невольно ловишь себя на мысли, что это особый поэтический прием использования прошлых образов, позволяющий заглянуть в будущее. Может быть, в этом состоит одна из тайн поэзии Гумилева. Но эту тайну еще предстоит раскрыть будущим поколениям. Мы же сейчас приоткроем тайну смерти Николая Гумилева.

В многотомном «Деле Таганцева», которое я полностью перелистал, лишь небольшая часть материалов (том № 177 «Соучастники») касается судьбы Николая Гумилева. Причем большую часть этого небольшого дела (169 листов) составляют различные запросы, справки и другие документы. И лишь несколько страниц —это протоколы допросов, на которых собственно и строится все обвинение. Арестованный 3 августа 1921 года по обвинению в заговоре по «Делу Таганцева», Николай Гумилев уже 24 августа решением Петргубчека был приговорен к высшей мере наказания —расстрелу. В печати в разные годы было немало противоречивых публикаций о роли Гумилева в «контрреволюционном заговоре боевой организации», в которых ему отводилось место от активного боевого офицера российской армии до жертвы предательского доноса. Чтобы избежать обвинений в субъективном суждении, приведу подлинные документы допросов и приговора по Делу № 177 об участии Гумилева Н. С. в контрреволюционном заговоре. Пусть читатель сам судит и делает выводы. (Стиль и орфография документов полностью сохранены.)

Из протокола допроса Иванова

(фамилия изменена по марально-этическим соображениям, чтобы не бросать тень на возможно живых потомков)

Поэт Гумилев после рассказа Германа обращался к нему в конце 1920 года. Гумилев утверждает, что с ним связана группа интеллигентов, которой может распоряжаться и в случае выступления согласна выйти на улицу. Но желал бы иметь в распоряжении длятехнических надобностей некоторую свободную наличность. Таковых у нас тогда не было. Мы решили тогда предварительно проверить надежность Гумилева, командировав к нему Шведова, для установления связей.

В течение трех месяцев однако это не было сделано. Только во время Кронштадта Шведов выполнил поручение, разыскал на Преображенской ул. Гумилева. Адрес я узнал для него в Всемирной литературе, где служит Гумилев. Шведов предложил ему помочь нам, если представится надобность в составлении прокламации. Гумилев согласился, сказав, что оставляет за собою право отказаться от тем, не отвечающих его далеко не правым взглядам. Гумилев был близок к Советской ориентации. Шведов смог успокоить, что мы не монархисты. Не знаю насколько мог поверить этому утверждению. На расходы Гумилеву было выдано 200000 советских рублей на ленту для пишущей машинки. Про группу свою Гумилев дал уклончивый ответ, сказав, что для организации ему потребно время. Через несколько дней пал Кронштадт-Стороной я услыхал, что Гумилев весьма отходит далеко от революционных взглядов. Я к нему больше не обращался, как и Шведов и Герман, и поэтических прокламаций нам не пришлось ожидать.

подпись (неразборчиво)

Это показание собственно и послужило основанием для обвинения Николая Гумилева. И уже 9 августа 1921 года поэт сам давал показания в Петроградской губчека И чтобы окончательно разобраться в этой, трагической, истории, приведу полные тексты допросов Гумилева.

Протокол допроса Н. Гумилева

Показания по существу дела

Месяца три тому назад ко мне утром пришел молодой человек высокого роста и бритый, сообщивший, что привез мне поклон из Москвы. Я пригласил его войти и мы беседовали минут двадцать на городские темы. В конце беседы он обещал мне показать имевшиеся в его распоряжении русские заграничные издания. Через несколько дней он действительно принес мне несколько номеров каких-то газет и оставил у меня, несмотря на мое заявление, что я в них не нуждаюсь. Прочтя эти номера и не найдя в них ничего для меня интересного я их сжег. Приблизительно через неделю он пришел опять и стал опрашивать меня, не знаю ли я кого-нибудь желающего работать для контрреволюции. Я объяснил, что никого такого не знаю. Тогда он указал на незначительность работы —добывание разных сведений и настроений, раздачу листовок и сообщил, что это работа может оплачиваться. Тогда я отказался продолжать разговор с ним на эту тему и он ушел.

Фамилию свою он назвал мне, представляясь. Я ее забыл, но она была не Герман и не Шведов.

Подпись: Н. Гумилев. 9/VUI-21 г. Допросил Якобсон

С момента первого допроса прошло почти десять дней, когда следователь Якобсон вновь предложил Н. Гумилеву дать показания по существу дела. За это время были допрошены многие участники так называемого дела Таганцева. Но Гумилев по-прежнему держится уверенно.

168

Протокол допроса гр. Гумилева Николая Степановича

Допрошенный следователем Якобсоном я показываю следующее:

Летом прошлого года я был знаком с поэтом Борисом Вериным и беседовал с ним на политические темы, горько сетуя на подавление частной инициативы в Советской России. Осенью он уехал в Финляндию и через месяц я получил в мое отсутствие от него записку, сообщающую, что он доехал благополучно и хорошо устроился. Затем зимой перед Рождеством ко мне пришла немолодая дама, которая мне передала неподписанную записку содержащую ряд вопросов связанных очевидно с заграничным шпионажем (напр. сведения о готов. походе на Индию). Я ответил ей, что никаких таких сведений я давать не хочу, и она ушла. Затем в начале Кронштадтского восстания ко мне пришел Вячеславский с предложением доставлять для него сведения и принять участие в восстании, если оно перенесется в Петроград. Отдачи сведений я отказался, а на выступление согласился, причем указал, что мне по всей вероятности удастся в момент выступления собрать и повести за собой кучку прохожих, пользуясь общим оппозиционным настроением. Я выразил также согласие на попытку написания контрреволюционных стихов. Дней через пять он пришел ко мне опять, вел те же разговоры и предложил гектографиловальную ленту и деньги на расходы связанные с выступлением. Я не взял ни того, ни другого, указав, что не знаю удастся ли мне использовать ленту. Через несколько дней он зашел опять и я определенно ответил, что ленту я не беру, не будучи в состоянии использовать, а деньги (двести тысяч) взял на всякий случай и держал их в столе, ожидая или событий восстания в городе или прихода Вячеславского, чтобы вернуть их. После падения Кронштадта я резко изменил мое отношение к Советской Власти. С тех пор ни Вячеславский, ни кто другой с подобным разговором ко мне не приходил и я предал все дело забвению.

В добавление сообщаю, что я действительно сказал Вячеславскому, что могу собрать активную группу из моих товарищей бывших офицеров, что являлось легкомыслием с моей стороны, потому, что я с ними встречался лишь случайно и исполнить мое обещание мне было бы крайне затруднительно. Кроме того, когда мы обсуждали сумму расходов, мы говорили также о миллионе рублей.

Подпись: Н. Гумилев. 18/VIII-21 г. Допросил Якобсон

Судя по почерку, каким были написаны показания Гумилева, держался он достаточно уверенно и не чувствовал ни своей вины, ни реальной опасности. Однако именно на этом допросе он делает первую роковую ошибку, признавая, хотя и с оговоркой, «что могу собрать активную группу из моих товарищей...». За это откровение подследственного мертвой хваткой цепляется следователь Якобсон и в последующем фактически добивается только одного — подтверждения от Гумилева сказанных им слов о намерениях.

Читая эти трагические справки, я невольно вспомнил август 1991 года, когда меня с группой офицеров КГБ «как пособников ГКЧП» допрашивали на Старой площади, в одном из зданий бывшего ЦК КПСС. С каким рвением и пристрастием следователь, который еще вчера сам служил в советских органах, добивался, чтобы я подписал протокол, в котором бы говорилось, что мы (группа офицеров) 19 августа 1991 года выполняли специальное задание в Литве по указанию руководства КГБ.

Да, действительно, 18 августа 1991 года группа офицеров КГБ вылетела в Вильнюс. Тогда в 1991 году, когда продолжался горбачевский развал страны, нас, как пожарных, постоянно бросали в различные регионы СССР (Армения, Азербайджан, Грузия, Прибалтика и т. д.). Но никто из нас тогда, 18 августа, не знал, что на утро 19 августа готовится «переворот» и что мы якобы должны были играть особую роль в Прибалтийском регионе.

Это главный тезис, признания которого добивался, в частности, от меня следователь. И когда я твердо заявлял, что мы действительно не получали никакого специального задания, следователь топал ногами, уговаривал, угрожал, ссылался на то, что все члены «группы» уже давно признались, что уже 18 августа мы знали о готовившемся «перевороте». Это хорошо известный прием. Но тогда он не сработал...

К сожалению, судьба Гумилева сложилась трагически. Его косвенного признания вины оказалось достаточным, чтобы получить высшую меру.

Дополнительные показания гр. Гумилева Николая Степановича

Допрошенный следователем Якобсоном я показываю:

Сам подтверждаю, что Вячеславский был у меня один и я, говоря с ним о группе лиц могущих принять участие в восстании, имел ввиду не кого-нибудь определенного, а просто человек десять встречных знакомых из числа бывших офицеров, способных в свою очередь сорганизовать и повести за собою добровольцев, которые по моему мнению не замедлили бы примкнуть к уже составившейся кучке. Я может быть

171

не вполне ясно выразился относительно такого характера этой группы, но сделал это сознательно не желая быть простым исполнителем директив неизвестных мне людей и сохранить мою независимость. Однако я указывал Вячеславскому, что по моему мнению это единственный путь по какому действительно свершается переворот и что я против подготовительной работы, считая ее бесполезной и опасной. Фамилий и лиц я назвать не могу, потому что не имел ввиду никого в отдельности, просто думал встретить в нужный момент подходящих по убеждениям мужественных и решительных людей. Относительно предложения Вячеславского я ни с кем не советовался, но возможно, что говорил о нем в туманной форме.

Подпись: Гумилев. 20/VUI-21 г. Допросил Якобсон

Хотел бы обратить внимание, что Гумилев за время всех допросов фактически не назвал ни одной конкретной фамилии, ссылаясь на абстрактных людей с улицы.

Что касается Вячеславского, то Гумилев назвал ее только после очной ставки с ним, где Вячеславский первым рассказал о их встречах.

Однако за откровения Гумилева уже полностью цепляется следователь Якобсон. Поэтому на последнем фактически допросе 23 августа он просит лишь подтвердить отношение Гумилева к происходившим событиям.

Продолжение показаний гр. Гумилева Николая Степановича

Допрошенный следователем Якобсоном я показываю следующее:

Что никаких фамилий могущих принести какую-нибудь пользу организации Таганцева путем установления между ними связи, я не знаю и потому назвать не могу. Чувствую себя виновным по отношении к существующей в России власти в том, что в дни Кронштадтского восстания был готов принять участие в восстании, если бы оно перекинулось в Петроград и вел по этому поводу разговоры с Вячеславским.

Подпись: Н. Гумилев. 23.VIII-21 г. Допросил Якобсон

По сути дела это было последнее показание Н. Гумилева, послужившее основанием для вынесения абсурдного и беспредельно жестокого приговора. Ниже приводится документ, решивший судьбу поэта.

ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА ЗАСЕДАНИЯ ПЕТРОГУБЧЕКА от 24 августа 1921 года

Гумилев Николай. Степанович, 35 л. б. дворянин, член коллегии «Из-во Всемирной Литературы», беспартийный, бывший офицер.

Участник Петр. боев. контр-револ. организации. Активно содействовал составлению прокламаций контрреволюционного содержания, обещал связать с организацией в момент восстания группу интеллигентов, кадровых офицеров, которые активно примут участие в восстании, получил от организации деньги на технические надобности.

Приговорить к высшей мере наказания — расстрелу. Верно: подпись (неразборчиво)

Этот приговор шокирует жестокостью и правовым беспределом. В основу его положено признание подсудимого в том, что он «обещал связать с организацией в момент восстания группу интеллигентов». Даже если учесть, что это происходило в суровом 1921 году после Кронштадтского мятежа, невозможно понять конкретных людей, допрашивавших Гумилева и принимавших столь категорическое решение. Ведь помимо всего прочего, что довлеет над нами (приказ начальства, суровое революционное время) есть еще собственная человеческая совесть, ответственность перед самим собой. К сожалению, у службистов типа Якобсона, кстати, расстрелянного в 1936 году, как правило отсутствует чувство порядочности и участия к судьбе человека.

Тогда в августе 1921 года в защиту Гумилева выступили известные люди того времени. Привожу один из документов, свидетельствующий о том, что в нашем мерзком общественном мире есть люди смелые, порядочные и неподкупные, способные отстаивать честь, достоинство и жизнь человека.

В ПРЕЗИДИУМ ПЕТРОГРАДСКОЙ ГУБЕРНСКОЙ ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ КОМИССИИ

Председатель Петербургского Отделения Всероссийского Союза Поэтов, член Редакционной Коллегии Государственного Издательства «Всемирная Литература», член Высшего Совета Дома Искусств, член Комитета дома Литераторов, преподаватель Пролеткульта, профессор Российского Института Истории Искусств Николай Степанович Гумилев арестован по ордеру Губ. Ч.К. в начале текущего месяца. Ввиду деятельного участия Н. С. Гумилева во всех указанных учреждениях, высокого его значения для русской литературы, нижепоименнованные учреждения ходатайствуют об освобождении Н. С. Гумилева под их поручительство.

Председатель Петроградского отдела Всероссийского Союза писателей —А. А. Волынский

Товарищ председателя Петроградского отделения Всероссийского Союза поэтов — М. Лушинский Председатель коллегии по управлению домом литераторов (подпись неразборчива) Председатель Петропролеткульта— А. Маширов Председатель Высшего Совета «Дома Искусств» — М. Горький

Член издательской коллегии «Всемирной Литературы» — (подпись неразборчива)

Но это благородное письмо смелых людей уже не могло ничего изменить, так как решение губчека было принято 24 августа 1921 года, а сохранившийся документ был зарегистрирован в секретном отделе Петргубчека за входящим № 4/24 только 4 сентября 1921 года.

Василий Ставицкий

Из книги «Тайные страницы истории», 2000, ЦОС ФСБ России

 

Читайте также: