ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
?


!



Самое читаемое:



» » » М. С. Островский и советско-румынские отношения (1934-1938 гг.)
М. С. Островский и советско-румынские отношения (1934-1938 гг.)
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 16-10-2016 12:42 |
  • Просмотров: 3344

Для советской внешней политики 1934 г. был ознаменован вступ­лением в Лигу Наций и «второй полосой признания». Особое значе­ние для СССР имело нормальных дипломатических отношений с го­сударствами Малой Антанты — Чехословакией и Румынией и связан­ное с этим укрепление советских позиций в Центральной Европе.

В отличие от Чехословакии, не имевшей с СССР ни общей гра­ницы, ни спорных вопросов и находившейся в окружении реванши­стских государств, Румыния должна быша исходить прежде всего из трудного соседства с Советским Союзом. От него Румынское коро­левство отделяло лишь протяженная линия Днестра, которую Моск­ва отказалась признавать государственной границей между Украин­ской ССР и Бессарабией. Тлеющий конфликт по поводу принадлеж­ности Бессарабии сопровождался неурегулированностью вопросов о вывезенных в Россию румынских архивах и «румынском золоте», иных имущественных претензиях. Заключенный в 1921 г. союзный договор между Бухарестом и Варшавой обеспечивал Румынии вид­ное место в ряду «ближайших вероятных противников» СССР. Не­смотря на нажим своих союзников — Франции и Польши, Румыния предпочла остаться вне системы пактов, заключенных СССР с за­падными соседними государствами в 1932 г., нежели согласиться под­ставить под сомнение свой суверенитет над Бессарабией.

Решающую роль в срыве планов заключения советско-румынско­го договора о ненападении сыграл талантливый и амбициозный по­сланник Румынии в Лондоне Николае Титулеску, осенью 1932 г. на­значенный королем на пост министра иностранных дел. Твердый сторонник прозападной ориентации, Титулеску вместе с тем одним их первых осознал возможности, которые открывала для Румынии быстрая эволюция советской внешней политики в направлении под­держки европейского статус-кво. По его инициативе в июле 1933 г. СССР и Румыния подписали Лондонскую конвенцию об определе­нии нападающей стороны, позволявшей считать агрессией любой возможный насильственный акт Москвы по «возвращению» Бесса­рабии. Основное препятствие к нормализации двусторонних отно­шений отпало. Вскоре после начала переговоров между СССР и Францией о взаимной помощи, румынская дипломатия сделала став­ку на сближение с СССР как оплотом послевоенного порядка. 9 июня 1933 г. нарком М. М. Литвинов и министр Н. Титулеску обменялись нотами об установлении нормальных дипломатических отношений. О «существующих спорах» (формулировка, ставшая камнем преткно­вения на переговорах 1932 г.) при этом не упоминалось.

Первым полпредом (Чрезвычайным Посланником и Полномоч­ным Министром) в Бухаресте стал 42-х летний Михаил Семенович Островский. Назначение недавнего сотрудника Наркомата внешней торговли на ответственный дипломатический пост бышо необычным, тем более, что в Москве не бышо никаких иллюзий относительно развития хозяйственных связей с аграрной Румынией.

О биографии и предшествующей деятельности Островского изве­стно сравнительно мало.1 Членом ВКП(б) он стал в 1919 г., пример­но в то же время поступил в Красную армию; после гражданской войны служил заместителем комиссара Военной академии РККА. С 1925 г. Островский в качестве уполномоченного Нефтесиндиката работал в Турции, Германии и Франции, а в августе 1932 г. быш на­значен заместителем председателя объединения «Союзнефть» с со­хранением за ним должности президента Socrnffi fra^aise du Naphte russe.2 C 1933 г. и вплоть до перехода в Наркоминдел осенью 1934 г. Островский занимал важный пост торгового представителя СССР во Франции. В этом качестве он должен быш стать хорошо известным как наркому Литвинову, лично курировавшему 3-й Западный отдел НКИД, так и аппарату ЦК ВКП(б). Двухлетнее пребывание Остро­вского в Германии, возможно, положило начало теплым отношени­ям с первым заместителем наркома Н. Н. Крестинским (в 20-е гг. — полпредом в Берлине). Непринужденные отношения наладились у

Островского с ближайшим сотрудником Крестинского — урожен­цем Бессарабии Д. Г. Штерном, который с 1931 г. заведовал II За­падным отделом (Центральная, Юго-Восточная и Северная Европа) и референтом по Румынии Г. Я. Бежановым.

Сколь бы далекими от политических проблем ни выглядела слу­жебные обязанности Островского, с осени 1932 г. он начал играть вы­дающуюся роль в налаживании доверительных отношений между Па­рижем и Москвой. Используя знакомство с представителем одной из нефтяных компаний майором Кайролем, Островский установил тес­ный контакт с «небольшой группой реалистов» во французском воен­ном командовании (подполковник де Латтр, генерал Луазо, полков­ник Мендра), считавших сближение с Россией стратегически необхо­димым.3 В многочисленных беседах с Кайролем и де Латтром (переписка с которым к лету 1933 г. приобрела фамильярный оттенок) Островский убеждал французов, что Москва все более озабочена пере­вооружением Германии и «не может допустить, чтобы Польша вновь стала немецкой <...>. Перед этой опасностью вопросы об Украине и даже Бессарабии отходят на второй план».4 О контактах с Островским де Латтр докладывал своему шефу М. Вейгану — заместителю предсе­дателя Высшего военного совета и главнокомандующему в случае вой­ны. Остается неясным, в какой мере Островский как «агент влияния» следовал директивам Москвы и с какими именно советскими ведом­ствами он сносился. Вполне вероятно, полагает директор исследова­ний Исторической службы армии Ф. Гуэлтон, что Островский являлся сотрудником военной разведки, однако твердые данные на этот счет отсутствуют.5 Во всяком случае, Островский выказал необычайные спо­собности. «Хитрый как обезьяна, чувствительный к малейшим нюан­сам, — вспоминал о нем первый военный атташе Франции в СССР Мендра, — он угадывал направление ветра и управлял людьми как игрушками».6 К началу 1934 г. идея соглашения о взаимной помощи между СССР и Францией начала обсуждаться на официальном уров­не. Парижская миссия Островского, таким образом, завершилась.

Н. Титулеску, назначив посланником Румынии в Москве своего бывшего секретаря Э. Чиунту (по обычным меркам — слишком моло­дого человека для такого поста), просил Литвинова прислать в Буха­рест дипломата, удовлетворяющего следующим условиям: «а) не ев­рей; б) не выглядящий большевиком; в) умеющий говорить по-фран­цузски; г) способный обращаться с румынскими дамами». Литвинов ответил, что единственный человек, который бы отвечал этим требо­ваниям, говорит по-немецки, но не по-французски.7 Решительное от­клонение Титулеску этого варианта было весьма показательным. Ко­роль, вдохновленный слухами о том, что Пилсудский договорился с Гитлером о проходе германских войск для нападения на СССР в слу­чае советско-японской войны, весной неожиданно проявил живой ин­терес к вступлению в переговоры с Германией на этот счет. Ввиду ослабления польско-румынского союза, растущей немецкой активно­сти в Румынии и неустойчивости политических воззрений Кароля II, министр желал видеть советским посланником в Бухаресте человека, который одновременно символизировал собою укрепление отноше­ний между СССР и главным союзником Румынии — Францией. Эти расчеты в НКИД могли только приветствовать, что по всей вероятно­сти, определило выбор в пользу Островского, несмотря на антисеми­тизм румынских политических кругов (который, впрочем, умерялся еврейским происхождением «дамы» короля). Заинтересованный в ско­рейшем прибытии советского посланника Бухарест без промедления предоставил агреман на назначение Островского.

В конце августа, еще оставаясь на посту торгпреда во Франции, Островский впервые встретился с Титулеску, который предупредил его о намерении жестко следовать «джентльменскому соглашению» с Литвиновым — впредь не касаться международного статуса Бесса­рабии. «Если когда-нибудь в Бухаресте осмелитесь поднять вопрос о Бессарабии передо мной или кем-то другим, — заявил Титулеску, — буду требовать, чтобы Вас отозвали в 24 часа. По этому пункту есть договоренность с г-ном Литвиновым». В ответ «г-н Островский с улыбкой признал, что он в курсе дела и будет с этим сообразовы­ваться».8 3 ноября 1934 г. назначение полпреда в Румынию было оформлено постановлением ЦИК СССР, и в декабре Островский выехал в Бухарест. Перемещение состоялось столь стремительно, что знакомиться с «историей существующих ныне в Румынии полити­ческих группировок» ему пришлось из посланного вдогонку инфор­мационного письма НКИД.9

Островский был принят в Бухаресте как желанный гость. Уже в начале января посланник, «усевшись и закурив», выслушивал комп­лименты короля по поводу миролюбивой политики СССР. Премьер национал-либерального кабинета Г. Татареску, высшие чиновники и деятели оппозиционных партий скоро стали частыми собеседниками полпреда. С вице-премьером и министром внутренних дел И. Инку- лецом Островский быш знаком со времен совместной учебы в Петер­бургском университете,10 что чрезвычайно облегчило общение меж­ду советским полпредом и признанным борцом с «внутренним ком­мунизмом». Одновременно между Литвиновым и Титулеску установилось «сердечное сотрудничество» в Женеве и в Париже,11 где румынский министр сыграл немалую роль в успешном заверше­нии переговоров о советско-французском договоре взаимной помо­щи. С начала года в Бухаресте шли толки о скором визите министра иностранных дел в Советский Союз. Успешный дипломатический дебют Островского (и возможно, разочарование в Чиунту, на кото­рого НКВД быстро собрало компрометирующие материалы) побу­дили Наркоминдел расширить первоначальные полномочия полпреда и приобщить его к высшей дипломатии. В конце февраля 1935 г. Островский быш вызван в Москву для получения от Литвинова «под­робной информации», после чего НКИД «легко будет <...> держать через Вас активную оперативную связь с Титулеску».12

Желая облегчить запоздалое налаживание связей СССР с Румы­нией и расширить базу проводимой Титулеску политики, в первой половине 1935 г. Москва сделала несколько символических жестов — обещание восстановить железнодорожное сообщение через Днестр, вступление в переговоры о торговом соглашении, возвращение ру­мынам полутора тысяч ящиков (как предполагалось, с ценными ар­хивными документами) и останков господаря Молдавии Д. Канте­мира и т. д. Благодаря изобретательности Титулеску этим акциям быш придан характер общенационального значения, тогда как по­сланник союзной Польши тщетно добивался аудиенции у министра или короля. Польский военный атташе сообщал в июне 1935 г.:

«Министр Титулеску после своего возвращения из Парижа и Женевы постоянно сидит в обществе советского посланника Островского. По случаю годовщины установления отношений с СССР он пришел к Островскому с несколькими бутышками старого коньяка, и они просидели в узком интимном кругу до 5-го часа утра. По случаю прибытия из СССР 1450 ящиков с румынскими архивами Титулеску снова вместе с Островским поехал в Констанцу, где они устроили выпивку в ресторане, после которой Островский в подвыпившем состоянии поже­лал прочесть надпись на цоколе статуи Овидия, которая стоит на рынке в Констанце, для чего вся веселая компания, с ред­костно говорливым и жестикулирующим Титулеску и с Ост­ровским, поддерживаемым под руку вице-министром Савелом Радулеску, отправилась к памятнику и там при свете месяца с трудом читала латинскую надпись <...>. Иначе говоря, у Титу­леску нет времени на встречи со своими коллегами по кабине­ту, ибо ни с кем из них по возвращении он не виделся, зато на Островского времени у него вдоволь».13

Проницательный представитель Пилсудского не обманывался от­носительно того, что доверительное общение Титулеску с Островским должно было послужить прелюдией к переговорам, способным ра­дикально изменить политическую ситуацию в Юго-Восточной Ев­ропе. Еще весной 1934 г., после того как румынам стали известны намерения Москвы и Парижа о создании региональной системы бе­зопасности в Восточной Европе с участием Польши и Чехослова­кии, Титулеску предложил включить в нее и Румынию. Реакции СССР была холодной, Титулеску просили не осложнять и без того нелегкие переговоры. Провал идеи Восточного Локарно и заключе­ние Советским Союзом двусторонних соглашений о взаимной по­мощи с Францией и Чехословакией в мае 1935 г. создали условия для выдвижения вопроса об аналогичном пакте между СССР и Румыни­ей. С одной стороны, ее связывали с Чехословакией и Францией союзные обязательства, с другой — после того, как быстрая деграда­ция советско-польских отношений сделала нереальным соглашение о северном варианте военного обеспечения союза СССР и Чехосло­вакии,14 использование территории и воздушного пространства Ру­мынии оставалось единственным средством придать реальный вес политическим соглашениям Москвы с Парижем и Прагой. Совет­ско-румынский пакт о взаимной помощи мог придать стабильность советско-французским отношениям: французы убедились бы в по­тенциальной эффективности платонического союза с Москвой, а Со­веты уверились бы в серьезном отношении к ним со стороны Пари­жа, что отвратило бы обе стороны от тайных поисков сепаратной договоренности с Германией. Сама Румыния становилась бы глав­ным союзником Франции и привилегированным партнером СССР.

В конце июня 1935 г. Титулеску, преодолевая уклончивость фран­цузской дипломатии и заручившись согласием британской, добился от короля и правительства полномочий на заключение договора о взаимной помощи с СССР при условии формального признания су­веренитета Румынии в отношении Бессарабии и сохранения польско- румынского союза. Телеграмму Островского, сообщившего об ини­циативе Бухареста, «очень обеспокоили» Литвинова.15 В отличие от договора СССР с Чехословакией, пакт с Румынией должен был пре­дусматривать защиту румынских границ не только от нападения со стороны Германии, но и других стран — соседей Румынии. Это была высокая цена, однако выгоды соглашения с Румынией для полити­ки коллективной безопасности могли быть неизмеримо большими. На это и делал ставку Титулеску, представляя в сентябре 1935 г. свои предложения наркому Литвинову. Он расценил их как небывалые и неоправданные и обвинил министра в попытке шантажа, когда тот дал понять, что если Россия не хочет получить в лице Румынии со­юзника, она может обнаружить на своей западной границе герман­ского сателлита.16 Литвинов не только отказался обсуждать румын­ские условия, но и по возвращении из Женевы воздержался от вне­сения в Политбюро предложения о переговорах с Румынией.

Импульс к его выдвижению дали осторожные настояния полпре­да Островского, который каждые несколько дней беседовал с вер­нувшимся в Бухарест Титулеску. Тщательный анализ политической кампании против румыно-советского договора и попыток немецкой и польской дипломатии помешать дальнейшему сближению Румы­нии с Советским Союзом Островский сопроводил собственными комментариями. После некоторых колебаний он советовал Москве ухватиться за предложение Титулеску подписать договор аналогич­ный советско-чехословацкому пакту, определив в нем территорию Бессарабии как румынскую «только для того, чтобы установить, от­куда должны выйти советские вооруженные силы в случае победо­носного окончания войны». В спорах с оппонентами и королем Ти­тулеску доказывал, что подписание договора с Советами не таит ни­какой дополнительной опасности. Напротив, если СССР пожелает силой занять Бессарабию, Румыния все равно будет не в силах этому помешать, тогда как дружественные отношения и ясное определе­ние условий пребывания советских войск в случае войны создают дополнительные международные гарантии целостности Румынского королевства. Аналогичную аргументацию развивал в письме Литви­нову и Островский, напоминая что «всякий договор <...> действует ровно столько времени, сколько хотят обе стороны, и тогда, когда это выгодно обеим сторонам». Понятно, соглашался он, что «гаран­тировать постоянную верность Румынии пакту о взаимопомощи с нами (СССР. — Авт.) никто не может», но его наличие в ближайшей перспективе затруднит германское проникновение в Румынию, рас­ширит «трещину между поляками и румынами» и укрепит внутрипо­литические позиции Титулеску.17

19 ноября 1935 г. Политбюро разрешило «сообщить Титулеску, что если б он предложил заключение общего пакта о взаимной помощи, без исключения агрессии какого бы то ни бышо государства, то мы считали бы такое предложение дискутабельным, но что в определении границ надобности нет, т. к. этот вопрос может вызвать нежелатель­ную дискуссию, а практически вопрос разрешен пактом (конвенци­ей. — Авт.) об определении агрессии».18 Между тем Титулеску, испы­тывая давление как польской дипломатии, которая использовала оза­боченность румынских политиков и военных возможным распадом союза с Варшавой, изменил переговорную позицию. Он предложил взять за образец советско-чехословацкий договор, согласно которому обязательства взаимной помощи вступали в силу лишь при условии выполнения франко-советского пакта. Тем самым Советский Союз освобождался бы от необходимости защищать Румынию от нападе­ния со стороны Венгрии и Болгарии, поскольку это не предусматри­валось франко-румынским союзным договором. Одновременно, од­нако, Румыния избегала обязательства вступать в войну с Польшей, в случае если она совершит агрессию против СССР (и Франция, как ожидалось, не выступит против нее). «Что касается определения тер­ритории, — сообщал полпред, — то он ни в коем случае не может согласиться на подписание текста, отдающего всю Румынию [с] рука­ми и ногами Союзу без того, чтобы географически определить ны­нешний фактически[й] территориальный статус Румынии»19.

Островский советовал Литвинову начать переговоры на основе предложений Титулеску, поскольку предложенная им формула оз­начает «завуалированное отсутствие формального признания» Мос­квой суверенитета Румынии над Бессарабией. «С Вашими рассужде­ниями на эту тему никак невозможно согласиться, — парировал нар­ком. — Завуалированное <...> отсутствие признания, но признание есть». Максимальная уступка, о которой Литвинов соглашался зап­росить Кремль, состояла в особом протоколе о выводе войск за те пределы, в которых они до начала вооруженного конфликта не на­ходились.20 «В общем, Вы несомненно переоцениваете значение для нас пакта с Румынией», — заявлял Литвинов Островскому, ссылаясь на то, что подписание пакта не приведет к «окончательному» устра­нению опасности переориентации Румынии на Германию (как если бы в отношении какой-либо восточноевропейской страны было воз­можным «окончательно» устранить такую опасность).21 Литвинов внушал полпреду, что Титулеску надлежит осознать: «не мы предла­гаем Румынии пакт, а наоборот <...> и поэтому не ей нам ставить ультимативные условия».22 По существу, руководитель НКИД на­стаивал на том, чтобы в переговорах с Румынией Советский Союз выступал не в качестве великой державы, рассматривающей любые двусторонние вопросы с точки зрения своих широких жизненных ин­тересов, а всего лишь как равный партнер. Односторонность аргумен­тации и недомолвки в письмах и телеграммах, направлявшихся руко­водством Наркоминдела в Бухарест в конце 1935 — начале 1936 гг., свидетельствовали об отсутствии серьезной заинтересованности Мос­квы в достижении соглашения с Румынией об оказании взаимной помощи, что позволяло СССР, с одной стороны, создать условия для стратегического взаимодействия с Чехословакией и, с другой, сдерживать германскую экспансию в Юго-Восточной Европе.

Беседы Литвинова и Титулеску на протяжении первой половины 1936 г. в Женеве и Лондоне не продвинули дела вперед, несмотря на то, что в марте 1936 г. с ратификацией франко-советского пакта от­пал один из аргументов НКИД в пользу откладывания переговоров с румынами. В начале марта Титулеску обратился к Островскому с просьбой поехать в Москву и сообщить Литвинову, что он готов на­нести визит в СССР для подписания пакта.23 Чехословацкие дипло­маты и военные с нетерпением ожидали заключения советско-ру­мынского договора, который должен был стабилизировать междуна­родное положение Чехословакии и открыть возможность к оказанию ей помощи со стороны как СССР, так и Румынии.24 На конферен­ции стран Малой Антанты в середине июня Титулеску просил пре­зидента Бенеша о посредничестве, одновременно сообщая о намере­нии в течение двух недель предпринять визит в Россию для достиже­ния окончательной договоренности.25

Поездка Титулеску в Москву в очередной раз была отложена. 29 ию­ня в ходе встречи с Титулеску в Женеве Литвинов выразил ему недове­рие, указав на растущее расхождение между румынской дипломатией и обстановкой внутри страны. Он «позволил себе сказать открыто, что Румыния находится на пороге гитлеризации, что наше (либераль­ное. — Авт.) правительство будет в скором времени заменено правым правительством, что в целом то, что происходит в Румынии сводится к сближению Румынии с Германией против России. Литвинов сказал мне (Титулеску. — Авт) буквально, что сожалеет о своей политике в тече­ние четырех лет <.> об исключении бессарабского вопроса из дискус­сии, поскольку дружественные жесты Советов не дали никакого резуль­тата». «<...>Если мы хотим проводить прогитлеровскую политику, — парировал румынский министр, — почему мы готовы подписать дого­вор о взаимопомощи с Советами, от которого Советы постоянно отка­зываются?». «Вы что, г-н Титулеску, думаете, что мы заключим дого­вор о взаимопомощи с такими странами как ваша, в завтрашней судьбе которой мы не уверены? Мы будем смешны, если мы, Советы, стали бы сегодня союзниками Румынии, чтобы завтра вы стали союзниками Германии», — вызовом отвечал Литвинов. Разъяснение советских мо­тивов он сопроводил неприкрытой угрозой: «Отныне мы знаем, что сде­лаем, чтобы защитить свои интересы, когда вы будете в руках немцев». Возмущенный Титулеску заявил, что не допустит, чтобы полномочно­го представителя Румынии рассматривали в качестве «безмозглой кук­лы», «используемой другими в своих целях». «<...> Я, который Вас лю­бил, говорю теперь, что ненавижу и говорю это в лицо, хотя Вы пред­ставляете 170 млн человек».26 Этот эмоциональный разговор не привел к переменам в советской позиции. Подводя в июле 1936 г. итоги годич­ных переговоров о пакте взаимопомощи с Румынией, нарком конста­тировал сохранение двух разногласий: относительно определения тер­ритории и возможности сохранения Румынией нейтралитета в случае нападения Польши на СССР. «Согласовав здесь (в Москве. — Авт.) вопрос с инстанцией», первый заместитель наркома подтвердил Лит­винову, что «здесь с ним вполне согласны и считают нецелесообраз­ным идти на какие-либо дальнейшие уступки».27

Таким образом, неуступчивость советского руководства вызывалась отсутствием заинтересованности в договоре взаимной помощи, если он не сопровождается разрывом польско-румынского союза и отказом Румынии от надежд окончательного определения ее границ. Выполне­ние этих требований была равносильно превращению Румынии в со­ветский протекторат.28 Их выдвижение, как и отчужденное отношение к перспективам сотрудничества СССР и Румынии на деле не могло не способствовать ее «гитлеризации». Неуступчивость в отношении наци­ональный интересов Румынии сопровождалась подчеркиванием со сто­роны советской миссии своей ориентации на национально-крестьян­скую партию; французский посланник опасался, что расточаемые этой партии похвалы чреваты ее компрометацией.29 Борьба между истори­ческими партиями и новыми правонационалистическими группами, подталкивавшими правительство к ориентации на Гитлера и Муссоли­ни в 1935—1936 гг. развивалась в неблагоприятном направлении. Пра­вительство либералов, несмотря на традиционный антикоммунизм, стремилось ограничить влияние на внутриполитическое положение со стороны Германии, Италии, Польши. В начале лета 1935 г., когда, как с грустью констатировал польский атташе в Бухаресте, «совдеповцы ходили здесь как павы, уверенно и свободно», а немцы пребывали в «бессильном бешенстве»,30 не кто иной как Титулеску попытался при­влечь внимание Литвинова к необходимости адекватного противодей­ствия германской активности и «как бы упрекал меня (Литвинова. — Авт.) в отсутствии с нашей стороны контрпропаганды». Нарком отде­лался высокопарной фразой о том, что «мы никакой пропагандой ниг­де не занимаемся, не тратим на это никаких денег и прессы не покупа­ем».31 До известной степени такая позиция быша оправдана — как от­мечалось выше, к середине 1935 г. советская сторона уже предприняла ряд пропагандистских по своему существу акций, демонстрируя свою волю к равноправным добрососедским отношениям. К концу 1935 г. положение стало меняться, первоначальный импульс быш исчерпан, из- за разногласий по пакту взаимопомощи намеченный на ноябрь визит Титулеску в Москву быш отменен, а кризис в переговорах о пакте взаи­мопомощи реанимировал активность дипломатии Польши и Германии, Италии и Югославии, которые, каждая по своим мотивам, попытались сдержать дрейф Румынии в объятия России.

Островский стал проявлять тревогу. «Необходимо что-то сделать для вовлечения в нашу орбиту, вернее затронуть нашей работой воен­ные круги, которые не быши затронуты или почти не быши ею затро­нуты.32 Почву для этого можно нащупать. Обстановка в строевых час­тях, в особенности в части младшего и среднего офицерского корпуса для этого благоприятная <...>», — писал он наркому, прося содей­ствовать получению копий фильмов «Чапаев» и «Киевские маневры» для руководящего состава Генштаба.33 Получил ли он их, неясно; для регулярный контактов с румынскими военными в Бухарест требова­лось направить советского военного атташе. Москва относилась к этому индифферентно, и Румыния оказалась единственной стра­ной, которая не имела военного представителя в составе своей дип­ломатической миссии в Москве. Когда в сентябре 1936 г. Остро­вский благожелательно выслушал пожелания начальника Геншта­ба Н. Самсоновича относительно обмена военными атташе между «завтрашними союзниками»,34 то получил реприманд со стороны Кре- стинского. Сам Крестинский не возражал против обмена атташе, но и не считал нужным воздействовать на Наркомат обороны, тогда как Ворошилов был «не склонен посылать в Бухарест самостоятельного военного атташе» и соглашался поставить этот вопрос перед «инстан­цией» лишь в случае официального обращения румынской стороны.35

Сходное положение складывалось и в других, более «невинных» областях, нежели военные контакты или оказание технической по­мощи (с запросом на этот счет безуспешно обращался «румынский Крупп» Малакса, участниками в прибылях которого являлись ко­роль и «дама»). Безусловно, у каждого из советских ведомств были собственные заботы, и Островский со знанием дела иронизировал над своими недавними «товарищами из НКВТ, действия которых не всегда доступны разуму обыкновенных людей, не принадлежа­щих к племени Внешторга».36 Для Высшего совета физической куль­туры Румыния была «слишком маленькой страной, которой нашим физкультурникам, вышедшим в люди, заниматься некогда».37 «Нем­цы посылают сюда лыжную команду, венгры, поляки — только мы одни считаем невозможным спуститься до румын», — констатиро­вал Островский.38 Что же касается печального известного Всесоюз­ного общества культурной связи с заграницей, то, по утверждению советника полпредства, оно «до сих пор Румынию не признало. Прошло уже больше года после возобновления дипломатических отношений между СССР и Румынией, но ВОКС ничего не сделал для того, чтобы начать свою работу в Румынии».39 Свой вклад в деградацию «сердечных отношений» с Румынией внесло и НКВД, запретившее использование воздушного пространства над Сиби­рью для рекордного кругосветного полета князя Кантакузена, что не только лишало СССР возможности «без особой драки попасть в большие забияки», но и создавало ему «лишних недругов в румын­ском дворе, обществе, где у нас их и так мало, и в авиации, где мы насчитываем только друзей, которых нам нечего терять».40

Настояния Островского в большинстве случаев оказывались бес­плодны.41 С одной стороны, советские ведомства явно не имели ори­ентировки свыше на благоприятное отношение к запросам румын­ской стороны. С другой, в самом НКИД придавали преувеличенное значение выпадам румынской прессы против французских социали­стов или запрету отдельных номеров советских газет, и полпреду при­ходилось защищаться от упреков в недооценке «немецкой опасно­сти» в Румынии. Действительно, писал он во 2-й Западный отдел в конце июня 1936 г.:

«<...> никогда немцы не имели для себя такой благоприят­ной обстановки для работы в Румынии как сейчас. Обста­новка создалась сама собой, но которую они используют вов­сю, питая ее своими фондами.

В этом основная разница между работой немцев и нашей.

Мы полагаемся на три элемента румынской политики: 1) наше непосредственное соседство, 2) настроение большинства на­родных масс и 3) Титулеско.

Эти три элемента действительно существуют и имеют неоспо­римую ценность в нашей политической игре.

Мы положились на эти элементы и почием на лаврах.

Мы ничего не делаем для подкрепления имманентного дей­ствия этих трех элементов ни политически, ни экономически: мы за четыре месяца ничего не купили и ничего не продали в Румынию. И даже Титулеско, который никогда не интересует­ся экономическими вопросами, не без ехидства меня «мимо­ходом» спросил: «А дала ли какие-нибудь результаты наша тор­говая конвенция, и какие?». Я, разумеется, начал жаловаться на тутошние порядки, на задержку в выдаче лицензии, на за­держку в открытии счета в Нацбанке и т. д., но по существу я благодарил это стечение обстоятельств, которое дает возмож­ность нам иметь законные основания для нашей бездеятель­ности и разыгрывать свою роль».42

Эти рассуждения Островского датированные тем самым днем, ког­да в Женеве разыгралась описанная выше решительная сцена между Литвиновым и Титулеску, позволяют лучше оценить драматизм си­туации. Холодность Москвы к договору о взаимной помощи и неже­лание предпринять энергичные шаги по наполнению советско-ру­мынских отношений реальным содержанием превращали обвинения Литвинова по адресу Румынии в самосбывающееся пророчество. По­ведение СССР играло на руку противникам Титулеску, оказавшим­ся под огнем критики на неспособность добиться успеха в избран­ном им направлении. Измученный министр решился на крайнее средство. По возвращении из Женевы, он подал королю прошение об отставке. Премьер-министр с облегчением поддержал уход свое­го амбициозного коллеги, находя, что «некоторые его преувеличе­ния <...> в вопросе отношений с СССР» лишают Титулеску «боль­шой части симпатий румынского общественного мнения». Титу­леску оказался сильнее, и вскоре по поручению короля к нему явились ведущие члены кабинета (И. Инкулец и В. Антонеску), обе­щая удовлетворить все его условия. Совет министров официально солидаризировался с проводимой Титулеску политикой и, «имея в виду подписание договора о взаимопомощи с СССР», решил при­нять «некоторые меры для успокоения Советов» — организовать соответствующие публикации в прессе и выступления на публич­ных собраниях. «<...> В области внешней политики мы за соглаше­ние с СССР, союзником наших союзников — Франции, Чехосло­вакии, Турции, соглашение, которое только и может придать этим союзам эффективность», — говорилось в коммюнике кабинета ми­нистров. Полномочия Титулеску на заключение договора быши под­тверждены без всяких условий.43

Несколькими днями позже, 20—21 июля Титулеску и Литвинов достигли соглашения по основным пунктам договора о взаимной по­мощи, впервые парафировав письменный документ («бумажку», по выражению наркома).44 Договор должен быш выглядеть наподобие советско-чехословацкого или советско-французского, но быть на­правлен против любого европейского агрессора (а не только Герма­нии). Вопрос об «определении территории» договаривающихся сто­рон быш Титулеску снят. Правительство СССР должно бышо обя­заться ввести свои войска за Днестр лишь по официальной просьбе королевского правительства и по такой же просьбе немедленно вы­вести их обратно (Титулеску не обманывался относительно поведе­ния СССР в такой ситуации, но желал иметь оправдание перед исто­рией). При этом Литвинов письменно закрепил неприемлемость для СССР тезиса о том, что «вступление в действие каждой из двух стран» должно произойти «только после того, как Франция всту­пит в действие», без чего Титулеску подписать соглашение не мог.45

Таким образом, советская сторона окончательно отказалась при­нять в отношении Румынии оговорку, на которой годом ранее на­стаивала сама в переговорах с Чехословакией.46 Единственное объяснение этой позиции состояло в том, что приоритетное значе­ние для СССР имело не заключение с договора, позволяющего ста­билизировать дружественные отношения с Румынией и обеспечить эффективность пактов взаимопомощи с Францией и Чехословаки­ей, а «политический интерес», состоявший «в отделении Румынии от Польши».47 Этот вывод пришлось сделать уже новому министру иностранных дел Румынии Виктору Антонеску: время, отпущенное Титулеску на достижение прорыва в отношениях с СССР, истекло. Перекос румынской политики в сторону СССР затруднял дипло­матическое маневрирование и осложнял положение Румынии. 29 ав­густа Г. Татареску добился от короля реформирования правитель­ства, избавившись таким образом от неспособного выполнить свои обещания Титулеску.48

Новое либеральное правительство провозгласило своей задачей сохранение политики Титулеску в отношении СССР, однако ни в полпредстве, ни в НКИД на этот счет не было никаких иллюзий. Отношения Бухареста и Москвы вступали в новую фазу, и Остро­вский испытывал горечь от того, что имевшиеся возможности были советской дипломатией навсегда упущены:

«<...> Если бы мы закрепили при Титулеску наши отношения, превратили бы “prejuge tres favorable” в какой-нибудь акт, сде­лали бы что-нибудь существенное — одним словом, оставили бы какой-нибудь политический след, переход Румынии к иной политике <...> был бы значительно затруднен, как он затруд­нен в Праге и Париже.

Следует ли нам сейчас поэтому считать, что, не сделав в свое время ничего для закрепления наших отношений, что сейчас уже поздно, что все потеряно, и подчинившись неизбежно­сти принять позицию, прямо враждебную Румынии, или ос­таться в выжидании?

Первую позицию мы отвергли, вторая позиция, если мы бу­дем ее последовательно держаться, фатально выродится в пер­вую <...>. Это скверная политика, это отсутствие политики; политика же mauvaise humeur и раздражительности по отно­шению к Румынии — еще хуже».49

Формулировка Островского («политика дурного настроения и раз­дражительности») метила в самого Литвинова, о поведении которого летом 1936 г. полпреда несомненно информировал Титулеску.50 Нар­ком сдержал обиду, но отвечая Островскому иначе расставил акцен­ты советской политики по отношению к Румынии:

«Я согласен с Вашими выводами относительно позиции, ко­торую мы должны теперь занимать в отношении Румынии, что мы не должны, конечно, говорить ей, что уже поставили крест на наших отношениях, а должны все усилия употреб­лять к сохранению, по крайней мере, нынешнего уровня от­ношений, если нельзя его поднять. Такая наша позиция бу­дет, однако, пассивной в том смысле, что мы не будем пока предлагать Румынии никаких пактов или заключения других политических актов».51

В феврале 1937 г., после официального визита в Варшаву, Анто- неску публично заявил о том, что Румыния не намерена заключать с СССР договора о взаимной помощи. В беседе с румынским послан­ником «г-н Литвинов поздравил себя, что оказался ясновидящим в вопросе о договоре взаимопомощи между нами. Подобный договор был бы сегодня основан на песке <...>. Отношения между Советами и Румынией сегодня не могут быть такими в прошлом, поскольку Румыния стала пленницей Польши».52 Островский не разделял бру­тального пессимизма Литвинова53 (как, по всей вероятности, и па­раноидальной подозрительности в отношении Варшавы и румыно­польских отношений).54

Переписка полпреда с НКИД свидетельствует о его растущей не­уверенности в приемлемости для Москвы своих оценок политической обстановки и о попытках приспособиться к официальной позиции.55 Не меньшее раздвоение у Островского должны было вызывать и от­крывшаяся в августе 1936 г. кампания против «право-троцкистского блока». В конце октября 1936 г. на завтраке у Антонеску полпред гово­рил, что его беспокоит «разнузданность прессы по отношению к моей стране»,56 но только ли международный престиж СССР беспокоил его? В первые дни января, давая в письме Литвинову, взволнован­ную характеристику того, как попустительство Франции в отноше­нии Польши и Югославии фактически склоняет румын к сближе­нию с Германией, Островский восклицал: «Не искушайте малых сих! А Блюм и Дельбос искушают <...>».57 Только ли французских руководителей имел в виду Островский, обрушиваясь на близору­кий эгоизм великой державы, искушающей провинциальный Буха­рест? И только ли о судьбе Румынии или и о своей собственной он думал, говоря о «малых сих»?

В связи с январским процессом (над Сокольниковым, Пятако­вым, Радеком и др.) Островский обратился с письмом к наркому, спрашивая, следует ли ему как бывшему «троцкисту» отказаться от заграничной работы. В начале февраля 1937 г. Литвинов, пересышая Сталину письмо полпреда, предложил подтвердить, что руководство страны ему по-прежнему доверяет. «Я не слышал, чтобы имелись малейшие подозрения в отношении него, — писал Литвинов, — и поэтому не вижу смысла в его добровольном отъезде». Несколькими днями позже, узнав от Поскребышева, что решение об отзыве Ост­ровского все же принято, нарком вновь обратился к Генеральному секретарю. На этот раз Литвинов, ссышаясь на недостаток кадров и недавний отзыв из Бухареста советника полпредства Комаровского, рекомендовал отложить возвращение Островского до конца 1937 г.58 Пока же его вызывали «для доклада».59

В середине марта 1937 г., получив от премьер-министра Татарес- ку (в присутствии И. Инкульца) заверения о том, что Румыния явля­ется союзником СССР и обязательно оформит это положение зак­лючением договора о взаимной помощи, полпред выехал в Москву. 27 марта Островский в сопровождении Литвинова быш принят Ста­линым, в кабинете которого находились также Молотов, Каганович, Ворошилов и Микоян.60 Беседа, продолжавшаяся около часа, всели­ла в Островского новые надежды. Он сообщил своему румынскому коллеге, что остается на своем посту «до реализации некоторый пла­нов».61 По всей вероятности, в Кремле полпред получил полномо­чия на заявление, которое он сделал министру иностранных дел ме­сяц спустя: «<...> Если бы румыны предложили нам возобновить переговоры, прерванные уходом Титулеску, или начать заново пере­говоры согласно заявлению Татареску, мы бы приняли это предло­жение к добросовестному изучению в духе максимальной благоже­лательности».62 Вряд ли в Москве рассматривали этот демарш иначе, нежели тактическую уловку с целью затруднить сближение Румынии с Польшей и Югославией.

Реакция румынской дипломатии быша предсказуемой: преодо­лев интимность времен Титулеску, она в ответ требовала от СССР признания целостности государства. В. Антонеску заявил, что Ру­мыния желала бы заключить с Советским Союзом «договор о друж­бе, наподобие итало-югославского». Такой договор «необходимым образом должен был бы содержать, как основу, признания де-юре присоединения Бессарабии к Румынии».63 Политбюро без промед­ления запретило «связывать переговоры о том или ином пакте с вопросом о Бессарабии».64 Попытка французов убедить Москву в том, что настал момент ухватиться за предложенную Бухарестом румынами «руку дружбы и укрепить связи, соединяющие две стра­ны, укрепляя тем самым гарантии мира», успеха не имела.65 «Сме­хотворные предложения Антонеску о легализации захвата Бессара­бии» Литвинов расценил как ведущие лишь к расторжению «джен­тльменского соглашения», в соответствии с которым ни одна из сторон не затрагивает сложившегося положения.66 К осени 1937 г. с идеей пакта румыно-советской дружбы было покончено. Тем са­мым во многом был предрешен мюнхенский исход международных кризисов наступающего 1938 г.

Полпреду оставалось бессильно наблюдать за крахом европей­ского порядка, разрушением конституционного режима в Румы­нии и нарастающем терроре в собственной стране. Отзыв Остро­вского из Бухареста становился делом ближайшего будущего. В июне 1937 г. были арестованы Крестинский (двумя месяцами ранее сня­тый с поста первого заместителя наркома) и заведующий 2-м За­падным отделом Штерн. Во второй половине 1937 г. были отозва­ны полпреды в Германии (Юренев), Турции (Карахан), Австрии (Я. Подольский), Испании (Розенберг), Дании (Тихменев), Вен­грии (Бекзадян), Латвии (Бродовский), Литвы (Б. Подольский), Гре­ции (Кобецкий), Норвегии (Якубович), Польши (Давтян), Финлян­дии (Асмус). В хорошо известном Островскому внешнеторговом ве­домстве вслед за наркомом Розенгольцем были арестованы почти все его заместители, а большинство торгпредов вызвано в Москву.67 Осенью 1937 г. Бухарест пришлось покинуть первому секретарю полпредства Белько.

Жизнелюбивый человек и проницательный аналитик, полпред, должно быть, утратил к тому времени особые иллюзии относительно «коллективной безопасности» и эволюции советского строя. В про­шлом сторонник Троцкого, проведший полтора десятилетия за гра­ницей, на протяжении последних лет тесно общавшийся с «Иваном

Константиновичем» — всесильным шефом румынской полиции Ин- кулецом, он был идеальным кандидатом на казнь.

Островский попытался спастись. В начале октября 1937 г. он дал знать в Париж своему старому знакомому Мустафе Ибрагимо­ву, что «он тоже хочет остаться за пределами России, если отыщет способ правового обеспечения своего гражданского и материаль­ного положения», и просил дать ему совет.68 Не располагая сред­ствами для поездки в Бухарест, Ибрагимов обратился за помощью к резиденту польской разведывательной сети «Пилигрим», который обещал всяческую помощь, включая предоставление Островскому польского паспорта.69 По просьбе Ибрагимова, Халил Хотин, лич­но знавший Островского по прежним временам, приехал из Стам­була в Париж и, получив подробные инструкции, отправился в Бу­харест. В середине декабря он несколько раз встречался с Остро­вским, после чего вернулся в Стамбул.

В начале января 1938 г. Хотин получил от Островского новую просьбу о помощи. Полпреда вызывали в Москву. В печати сооб­щалось, что после образования кабинета профашистской нацио­нально-христианской партии присутствие советского посланника не считается полезным.70 Сведения о контактах Ибрагимова с со­ветским полпредом между тем достигли реферата «Восток» в Вар­шаве, где решили завербовать Хотина и вступить в прямой контакт с Островским. В дело был вовлечен и посланник Польши в Румы­нии М. Арцишевский, который пригласил коллегу к себе на завт­рак. 19 января у Арцишевского Островского ожидали ротмистр Ба- линьский и капитан Папроцкий. По их свидетельству:

«Островский производил впечатление очень нервного и при­давленного человека. Его состояние еще больше ухудшилось после сообщения посланника Арцишевского о получении из МИД депеши об отзыве посланника СССР Островского в Мос­кву вследствие якобы имеющихся у него контактов с троцкист­ской оппозицией.

На завтраке представители Центра не делали Островскому ни­каких предложений и удовлетворились личным знакомством, что в последующем помогло бы им в беседах на нейтральной почве».

Нетрудно себе представить, сколь унизительным был для Остро­вского завтрак в польской миссии. Попасть в руки иностранной спецслужбы, по-видимому, совершенно не входило в его намерения. Он не пожелал впредь видеться с завербованным поляками Хоти- ном, поручив своей связной (молодой женщине по фамилии Лутц) передать ему, что «обстановка изменилась» и помощь более не тре­буется. Поляки терялись в догадках: «Островский либо получил га­рантии безопасности (что мало правдоподобно), либо остается на каком-то заграничном посту, либо еще ранее получил убежище в каком-либо государстве. В любом случае, в настоящий момент вести переговоры об убежище он не желает». Позднее Ибрагимов быш убеж­ден, что решение Островского объяснялось тем, что он желал иметь дело только с ним. Но в те дни Ибрагимов, введенный в заблуждение польским резидентом в Париже, молчал. «Не имея сведений от меня, мой друг прождал около 15 дней и наконец бросил все и уехал в Москву».71 Это случилось 4 февраля 1938 г.

Временный поверенный в делах СССР в Румынии — прибывший в Бухарест несколькими неделями ранее советник Ф. Бутенко исчез че­рез два дня после отъезда Островского. Он не стал ни искушать судь­бу, ни чураться связей с иностранными разведками и уже через две недели давал в Риме интервью «Giornole d’ltalia». Помимо прочего Бутенко рассказал, что 3 февраля из Вены прибыш и занял третий этаж полпредства некий «подозрительный индивидуум», назвавший себя Тарамановым (Тормановым).72 Это обстоятельство должно бышо за­ставить Островского более не откладывать окончательный выбор. На его решение, наверное, повлиял и ложный сигнал о наступле­нии «оттепели», поданный январским пленумом ЦК ВКП(б).

.По возвращении в Москву Островскому оставалось жить со­всем немного. Сведения о его многолетнем пребывании в заключе­нии в Норильске (чуть ли не до 1953 г.), по всей вероятности, невер­ны. К тому времени, когда ГУГБ МГБ СССР разобралось в трофей­ных польских документах, М. С. Островского уже не бышо в живых. После войны его вдову, кажется, оставили в покое.

О. Н. Кен

Из сборника «РОССИЯ В XX ВЕКЕ», изданного к 70-летию со дня рождения члена-корреспондента РАН, профессора Валерия Александровича Шишкина. (Санкт-Петербург, 2005)

Примечания

  1. В частности, его имя не упоминается в изданиях «Дипломатического слова­ря». О вероятной причине умолчания см. в заключительной части статьи. Наибо­лее полная биографическая справка опубликована А. Колпакиди в книге: А. Бар­мин. Соколы Троцкого. М., 1997. С. 501.
  2. По утверждению будущего маршала Ж. де Латтра де Тассиньи, Островский служил в кавалерии, причем являлся «начальником штаба армии Ворошилова» (Note sur l’evolution possible des relations entre la France et l’URSS, Paris, 25 oct. 1932 // J. de Lattre. Ne pas subir: ecrits 1914—1952. Paris, 1984. P. 134). Де Латтр, склонный преувеличивать военный статус Островского, вероятно, таким образом воспринял ссылку на должность комиссара штаба армии или дивизии. В своих заметках де Латтр даже называл Островского «правой рукой Ворошилова». По всей вероятности, у Островского действительно были личные отношения с Во­рошиловым (см.: H. Ragsdale.The Butenko Affair: Documents from Soviet-Romanian Relations in the Time of the Purges, Anschluss and Munich // The Slavonic and East European Review. Vol. 79. No. 4 (Oct. 2001). P. 716).
  3. Guelton. Jean de Lattre de Tassigny et les relations franco-sovietiques au debut des annees trente // Revue Historique des Armees. 2002. No. 2. P. 3—10. Благодарю преподавателя военной школы Сен-Сир Ф. Дессберга, обратившего мое внима­ние на эту исключительно ценную работу.
  4. P. 7.
  5. Работа Островского в области сбыта нефтепродуктов предполагала частые поездки в Испанию, Бельгию и другие европейские страны. О другом работнике «Нефтесиндиката» (который «керосина сроду не видел, кроме как в лампах»), впоследствии — военном советнике при Гоминдане см.: В. Серж. От революции к тоталитаризму: Воспоминания революционера. М.; Оренбург, 2001. С. 222.
  6. Palairet to J. Simon, Bucharest, June 21, 1934. — Public Record Office (далее— PRO). FO / 371 / 18328 / N3808. Возможно, Литвинов имел в виду советника берлинского полпредства С. С. Александровского, который в середи­не 1934 г. был направлен посланником в ЧСР.
  7. Отчет Э. Чиунту Н. Петерску-Комнену, 4. 7. 1938 // Советско-румынские отношения 1917—1941. Документы и материалы (далее — СРО: ДиМ). В 2 т. Т. 2: 1935—1941. М., 2000. С. 200. О «джентльменском соглашении» см.: М.Д. Ере- щенко. Румыния между Германией и Советским Союзом: политика без иллю­зий // Восточная Европа между Гитлером и Сталиным. 1939—1941 гг. / Отв. ред. В. К. Волков, Л. Я. Гибианский. М., 1999. С. 335.
  8. Письмо Н. Н. Крестинского М. С. Островскому, 26. 12. 1934 // СРО: ДиМ. Т. 1: 1917-1934. М., 2000. С. 430.
  9. По другим данным — в Петербургском психоневрологическом институте.
  10. Письмо М. С. Островского Н. Н. Крестинскому, 29. 10. 1936 // СРО: ДиМ. Т. 2. С.108.
  11. Письмо Н. Н. Крестинского М. С. Островскому, 21. 2. 1935. — АВП РФ. Ф. 0125. Оп. 17. П. 111. Д. 2. Л. 12.
  12. Raport J.Kowalewskiego do Szefu Oddziaiu II Sztabu Giуwnego, Bukareszt, 17. 6.1935. — Archiwum Akt Nowych (далее — AAN). Sztab Giуwny / 616 / 173 / 535. В 1928-1933 гг. Я. Ковалевский являлся военным атташе Польши в Мос­кве, в 1933-1937 гг. — в Бухаресте. Будучи превосходным разведчиком и диплома­том, он пользовался доверием Пилсудского и уважением в НКИД (см.: О. Кен. Москва и пакт ненападения с Польшей (1930-1932). СПб., 2003. С. 115).
  13. К тому же в июне-июле 1935 г. Москва наотрез отказалась от обсуждения с договоров взаимной помощи с Литвой и Латвией.
  14. Письмо М. М. Литвинова М. С. Островскому, 29. 06. 1935 // СРО: ДиМ. Т. 2. С. 21. «Я, признаться, подозревал, что Титулеску рано или поздно загово­рит о каком-либо пакте, но его нынешний план превосходит мои опасения» (Там же).
  15. См.: B. Lingu. Romania and Great Powers, 1933—1940. Durham and L., 1989. P. 60-64.
  16. Письмо М. С. Островского М. М. Литвинову, 19. 11. 1935 // СРО: ДиМ. Т. 2. С. 37-38. По всей вероятности, эта аргументация была представлена Остро­вским и в телеграмме НКИД от 16 ноября, которая известна лишь в извлечениях (ДВП СССР. Т. 18. С. 666).
  17. Политбюро ЦК РКП(б)—ВКП(б) и Европа: Решения «особой папки». 1923-1939 / Ред. Г. Адибеков и др. М., 2001. С. 332.
  18. Запись беседы М. С. Островского с Н. Титулеску, 27-28. 11. 1935 // СРО: ДиМ. Т. 2. С. 45.
  19. Письмо М. М. Литвинова М. С. Островскому, 13. 12.1935 //Тамже. С. 51-53.
  20. января 1936 г. эта позиция была одобрена Политбюро (Политбюро ЦК РКП(б)-ВКП(б) и Европа. С. 334).
  21. Письмо М. М. Литвинова М. С. Островскому, 13. 1. 1935 // СРО: ДиМ. Т. 2. С. 58-59.
  22. Письмо М. М. Литвинова М. С. Островскому, 13. 12. 1935. Там же. С. 51.
  23. Zpmva J. Seby MZV, Bukurest’, 18. 03. 1936 // Eeskoslovenska zahranieni polityka v roce 1936. Sv. 1 (далее - EZP:1936 / 1). Praha, 2003. S. 263. Советская запись этой беседы не обнаружена. В середине марте Островский выехал в Мос­кву. Согласно сообщению чехословацкого посланника в Бухаресте, это произош­ло по инициативе самого полпреда, согласившегося с просьбой Титулеску; не менее вероятно, что он был вызван для обсуждения ситуации, созданной рати­фикацией франко-советского договора и одновременным расторжением Герма­нией Локарнских соглашений.
  24. Raport B. Kwiecinskiego do Szefu Oddziaui II Sztabu Guwnego, Praga, 30. 6. 1935. - AAN. Sztab Guwny/616/236/428-429; Zprava J. Seby MZV, Bukurest’, 20. 3. 1936// EZP: 1936/ 1. S. 271.
  25. Zapis o rozhovorech E. Benese z princem-regentem Pavlem, kralem Carolem II aN. Titulescu, [11. 06. 1936] // S. 472.
  26. Телеграмма H. Титулеску в МИД Румынии, Женева, 30. 6. 1935 («только для Его Величества короля и Председателя Совета министров») // Там же. С. 68-69. Рассказывая чехословацкому министру иностранных дел о беседе с Титулеску, Литвинов дополнил свою аргументацию тезисом о том, что советские претензии на Бессарабию будут полезны как обоснование советского вмешательства в случае немецкого вторжения в Румынию, что можно считать предвосхищением польско­го сценария сентября 1939 г. (см.: Zaznam rozhovoru K. Krofty s M. M. Litvinovem, • eneva, 2. 1936// EZP: 1936/1. S. 537).
  27. Письмо H. H. Крестинского М. С. Островскому, 13. 1935 //Тамже. С. 71.
  28. И без того, при несопоставимости сил двух государств и их непосредствен­ном соседстве, полагал преемник Титулеску, «договор о взаимопомощи означал бы <...> одностороннюю помощь Румынии со стороны России, то есть рус­ский протекторат» (Запись беседы В. Антонеску с М. М. Литвиновым, Женева, 25. 5. 1937//Тамже. С. 145).
  29. D’Ormesson a Delbos, Bucarest, 15. 6. 1936 // Document diplomatiques franjais 1932—1939 (далее— DDF). 2e T. II. P. 459.
  30. List J. Kowalewskiego do SzefU Oddziaui II Sztabu Guwnego, Bukareszt, 18. 6. 1935. — AAN. Sztab. Guwny/616/173/541; List J. Kowalewskiego do Szefu Oddziauu
  31. Sztabu Giownego, Bukareszt, 26. 7. 1935. — Ibid /
  32. Письмо М. М. Литвинова М. С. Островскому, 1. 6. 1935. — АВП РФ. Ф. 0125. Оп. 17. П. 111. Д. 2. Л. 27. Действительно, в 1935 и 1936 гг. полпредство в Румы­нии не получало сколько-нибудь значительных «специальных» средств на опла­ту информаторов и субсидирование прессы (см.: S. Dullin. Des hommes d’influences: Les ambassaduers de Staline en Europe 1930—1939. Paris, 2001. P. 209).
  33. В октябре 1935 г. советские летчики и парашютисты приняли участие в авиационном слете в Бухаресте, проводившемся королевским аэроклубом.
  34. Письмо М. С. Островского М. М. Литвинову, 2. 1. 1936. — АВП РФ. Ф. 0125. Оп. 18. П. 112. Д. 1.Л.23.
  35. Самсонович пояснил, что Генштаб с апреля 1935 г. ожидал от СССР как «великой державы» проявления инициативы об обмене военными атташе (За­пись беседы М. С. Островского с Н. Самсоновичем, 21. 9. 1936 // СРО: ДиМ. Т. 2.С. 91)
  36. Письмо Н. Н. Крестинского М. С. Островскому, 13. 10. 1936 (№ 2255). — АВП РФ. Оп. 18. П. 112. Д. 2. Л. 17.
  37. Письмо М. С. Островского Н. Н. Крестинскому, 17. 6. 1936. — Там же. Д. 1. Л. 178—177.
  38. Письмо Б. Д. Виноградова Д. Г. Штерну, 24. 12. 1935. — Там же. Л. 4.
  39. — Там же. Л. 92.
  40. Письмо Б. Д. Виноградова Д. Г. Штерну, 24. 12. 1935. — Там же. Л. 5. Эта жалоба особенно показательна, поскольку с конца 1933 г. ВОКС возглавлял быв­ший полпред СССР в Чехословакии А. Я. Аросев.
  41. Письмо М. С. Островского Н. Н. Крестинскому, 29.6. 1936. — Там же. Л. 180.
  42. О сходный призывах полпреда СССР в Чехословакии С. С. Александров­ского (расширением сотрудничества с ЧСР и Румынией «укреплять хребет че­хам») см.: О. Кен. Чехословакия в политике Москвы (1932—1936 гг.) // Россия XXI. 1997. № 1—2. О трагической судьбе Александровского см.: А. Остальский. Жизнь и смерть дипломата // Вовремя. 1999, 12 апреля.
  43. Письмо М. С. Островского Г. Я. Бежанову, 29. 6. 1936. — АВП РФ. Оп. 18. П. 112. Д. 1.Л. 200.
  44. Коммюнике Совета министров Румынии, 16.7.1936 // СРО: ДиМ. Т. 2. С. 73.
  45. Письмо М. М. Литвинова М. С. Островскому, 13. 11. 1936 // ДВП СССР. Т.19.С. 565.
  46. К проекту договора о взаимопомощи между Румынией и СССР, Монтре, 21. 7. 1936 // СРО: ДиМ. Т. 2. С. 82—83.
  47. Ранее высказанные на этот счет соображения (О. Кен. Указ. соч. // Россия XXI. 1996. № 11—12. С. 104—112) подтверждает недавно опубликованное поста­новление Политбюро от 4 мая 1935 г. Оно предписывало: «В пакте должно быть ясно сказано, что помощь против нападения на территорию СССР и Чехослова­кии оказывается лишь в тех случаях, когда на помощь жертве нападения высту­пает и Франция» (Политбюро ЦК РКП(б)-ВКП(б) и Европа: Решения «особой папки». С. 326).
  48. Телеграмма В. Антонеску в МИД Румынии, Женева, 30. 9. 1936 // СРО: ДиМ. Т. 2. С. 96.
  49. Закулисная история «реконструкции кабинета» подробно изложена в за­писке Островского Штерну от 31 августа (АВП РФ. Ф.0125. Оп.18. П. 112. Д.1. Л. 271-272).
  50. Письмо М. С. Островского Н. Н. Крестинскому, 29. 10. 1936 // СРО: ДиМ. Т. 2. С. 108-109.
  51. См.: Запись беседы М.С. Островского с И. Инкулецом, 16. 7. 1936 // Там же. С. 78.
  52. Письмо М. М. Литвинова М. С. Островскому, 13. 11. 1936 // ДВП СССР. Т. 19. С. 566-567.
  53. Телеграмма Э. Чиунту в МИД Румынии, 16.2. 1937 // СРО: ДиМ. Т. 2. С. 116.
  54. «Титулеску очень зол на Вас за Вашу веру в короля и Татареску», — не преминул сообщить Литвинов Островскому (Письмо М. М. Литвинова М. С. Ост­ровскому, 13. 6. 1937 // Там же. С. 148).
  55. Наряду с некоторыми нюансами в докладах Островского заслуживает вни­мания следующий эпизод. Встретившись с польским атташе вскоре после смер­ти Пилсудского, Островский уклонился от обсуждения политической конъюнк­туры и вместо этого «начал говорить в самых превосходных степенях о г-не Мар­шале, сравнивая его с Лениным. Следует признать, что говорил он хорошо и, по моему впечатлению, искренне» (List J.Kowalewskiego do Szefu Oddziaiu II Sztabu Gibwnego, Bukareszt, 18. 1935. - AAN. Sztab Gtf>wny/616/173/541).
  56. Ср. почти противоположные оценки румыно-польских отношений в пись­мах Островского Литвинову 3и31 января 1937 г. (АВП РФ. Ф. 0125. Оп. 19. П. 114. Д. 1.Л. 424, 352).
  57. Запись М. С. Островского «Завтрак у Антонеску (МИД)», 25. 10.1936. - Там же. Оп. 18. П. 112. Д. 1. Л. 351.
  58. Письмо М. С. Островского М. М. Литвинову, 3. 1. 1937. - Там же. Оп. 19. П. 114. Д. 1.Л. 428.
  59. Dullin. Op. cit. P. 242-243.
  60. См.: Запись беседы М. С. Островского с В. Антонеску, 1. 3. 1937. - АВП РФ. Ф. 0125. Оп. 19. П. 114. Д. 1. Л. 314.
  61. Посетители Кремлевского кабинета И. В. Сталина: Журналы (тетради) за­писи лиц, принятых первым генсеком, 1924-1953 // Исторический архив. 1995. № 4. С. 47.
  62. Телеграмма Э. Чиунту в МИД Румынии, 16.2. 1937//СРО: ДиМ. Т. 2. С. 135.
  63. Запись беседы М. С. Островского с В. Антонеску, 28.4. 1937 //Тамже. С. 141.
  64. Телеграмма В. Антонеску в миссию Румынии в СССР, 29. 4. 1937 // Там же. С. 143.
  65. Политбюро ЦК РКП(б)—ВКП(б) и Европа. С. 351.
  66. Coulondre a Alphand, Moscou, 4. 05. 1937 // DDF. 2e T. V. P. 669.
  67. Письмо М. М. Литвинова М. С. Островскому, 8. 8. 1937 // СРО: ДиМ. Т. 2. С. 168.
  68. См.: Dullin. Op. cit. P. 334-338; А. И. Микоян. Так было: Размышления о минувшем. М., 1999. С. 337.
  69. М. Ибрагимов пользовался влиянием в турецких правительственных кру­гах, в частности у министра внутренних дел.
  70. Этим резидентом являлся Виктор Васильевич Богомолец (1895 — позднее 1940), уроженец Киева, с 1920 г. сотрудничавший также с Intelligence Service (Предисловие к описи фонда № 221 Центра хранения историко-документаль­ных коллекций (в настоящее время — в составе Российского государственного военного архива) (далее — ЦХИДК / РГВА).
  71. The Times. 1938, 12
  72. [Копии писем и материалов Ибрагимова, Папроцкого и других лиц на польском и французском языках, б/д]. - ЦХИДК/ РГВА. Ф. 453. Оп. 1. Д. 1. Л. 8-11, 14-15, 21-23, 32-34. О «деле Островского» впервые упомянуто в книге: A. rep^sti.Wywiad polski na ZSSR 1921-1939. Warszawa, 1996. S. 203-204.См.: Lord Perth to A. Eden, Rome, Febr. 18, 1938. - PRO. FO / 371 / 22286 / N887. В личном письме министру иностранных дел Румынии, отправленном Бутенко из Рима, Торманов без обиняков именовался «агентом ГПУ» (H. Ragsdale. Op. cit. P. 707).
Читайте также: