ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
?


!



Самое читаемое:



» » » Ф. Ф. Раскольников в Эстонии (1930-1933 гг.): несколько штрихов к портрету
Ф. Ф. Раскольников в Эстонии (1930-1933 гг.): несколько штрихов к портрету
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 16-10-2016 12:32 |
  • Просмотров: 1702

Федор Федорович Раскольников (Ильин)Интерес к личности Федора Федоровича Раскольникова (Ильина), как и ко многим другим деятелям бурных лет революции и граждан­ской войны, особенно проявился на рубеже 80-90-х гг. Тогда, вслед за опубликованным на страницах «Комсомольской правды» интер­вью с вдовой Раскольникова Музой Канивез,1 появилась обстоя­тельная статья Сергея Шумихина о судьбе архива Ф. Ф. Раскольни­кова.2 В последовавших за ними публикациях основное внимание уделялось почти исключительно заслугам Раскольникова на воен­ном и партийном поприще, реже — его литературной и окололите­ратурной деятельности. Возросший интерес в России к этому чело­веку побудил и финского историка Макса Энгмана обобщить крохи сведений о возвращении Раскольникова из английского плена через Финляндию3 (правда, больший интерес представляла бы информа­ция о поведении Федора Федоровича в плену, но каких-либо сведе­ний об этом — за исключением тех, которые сообщил миру сам по­страдавший — пока не удалось собрать никому).4

Особый пиетет читающей публики неизменно вызывало открытое письмо Ф. Ф. Раскольникова И. В. Сталину. Именно благодаря этому письму бывший мичман был отнесен к когорте борцов («они не молча­ли») со сталинским режимом.5 Данное обстоятельство в значительной мере (помимо отсутствия необходимых документальных материалов) способствовало тому, например, что деятельность Раскольникова (тов. Петрова) в Исполкоме Коминтерна (особенно участие в выработке ре­шений по проблемам китайской революции и коммунистического дви­жения на Ближнем и Среднем Востоке), работа в составе японской и афганской комиссий Политбюро ЦК ВКП(б) и в качестве полномоч­ного представителя Страны Советов в Афганистане (1922—3), Эстонии (1930—3), Дании (1933—4) и Болгарии (1934—8) — до сих пор остается малоизвестной.6 Московский историк О. Н. Решетникова справедли­во отмечала, что историкам еще предстоит воссоздать портрет Федора Раскольникова, — «портрет, лишенный ореола мученика», «проанали­зировать и дать объективную оценку его деятельности».7 Замечание более чем уместное после выхода в свет в 1990 г. исключительно при­торной по содержанию и тональности книге П. С. Кольцова «Дипло­мат Федор Раскольников».8 Знакомство с этим образцом агиографи­ческой литературы эпохи перестройки, оставляет не только неприят­ные ощущения, которые обычно испытывает человек обманутый, но и совершенно четкое осознание того, что ты — как читатель — не знаешь самых избитых истин, известных настолько широко, что само напоми­нание о них на страницах книги могло послужить поводом для упреков автора в любви к банальностям. Выдающиеся дипломатические талан­ты мичмана Ильина читательскому глазу в ней явлены не были. За ис­ключением, пожалуй, одного — умения (или скорее, быть может, же­лания) нравиться окружающим.9 Судя по всему, П. С. Кольцов и не ставил себе целью знакомить читателя с нюансами взаимоотношений СССР с Афганистаном, Эстонией, Данией и Болгарией по той простой причине, что его осведомленность в вопросах международных отноше­ний в целом и внешней политики СССР, в частности, нельзя оценить иначе, как скромную даже для времени издания книги.

Воспевание «незаурядных способностей дипломата», проявлен­ных Раскольниковым в Афганистане, Эстонии и Дании, чему спо­собствовали его «большие организаторские способности, широкие культурные интересы и личное обаяние», продолжил вслед за Коль­цовым белорусский историк Д. Б. Мельцер,10 не утруждая при этом себя приведением каких-либо подтверждающих это славословие свидетельств. Положимся на мнение главы Наркоминдела Г. В. Чи­черина, обмолвившегося в одном из личных писем полпреду в Лат­вии С. И. Аралову в 1923 г., что «нам безусловно необходимо назна­чить серьезного посла в Афганистан»,11 — дабы не возвращаться к вопросу о причинах многолетнего перерыва в дипломатической ка­рьере Раскольникова.

Сами обстоятельства возвращения Раскольникова в начале 1930 г. (после почти семилетнего перерыва) на дипломатическую работу, воз­вращения, положившего конец его деятельности не только в качестве главы Главреперткома12 и Главискусства,13 но и в качестве главы од­ного из литературных журналов (ответственный редактор «Красной нови»), не привлекали внимания историков. Было ли назначение пол­номочным представителем СССР в Эстонии своеобразным сертифи­катом непригодности Федора Федоровича для выполнения новых за­дач в области литературы и искусства (как сегмента более обширной сферы — насущно необходимой при строительстве социалистиче­ского общества — всеохватной агитации и пропаганды), которые были по-новому сформулированы политическим руководством СССР именно на рубеже двадцатых — тридцатых годов?14 Или появление восторжествовавшего над А. И. Свидерским в начале осени 1929 г. и занявшего его пост Раскольникова15 в качестве полпреда СССР в Эстонии следует рассматривать как свидетельство неожиданных пе­ремен в советской внешней политике, требовавших придания столь исключительной значимости советско-эстонским отношениям, что потребовалась жертва в виде крайне ценного специалиста и талант­ливого драматурга, встречу с детищем которого — «социальной тра­гедией в 4-х действиях и 6-ти картинах» «Робеспьер» — советскому зрителю пришлось отложить более чем на год?

Более обоснованной причиной очередного поворота в судьбе не­задачливого флотоводца и куратора коммунистического движения на Востоке были, как нам представляется, именно его деловые каче­ства. Нежелание Раскольникова признать ограниченность собствен­ных способностей, потребных в областях деятельности, в которых ему приходилось работать, определенно не компенсировалось в гла­зах политического руководства его стремлением услужить. Удача не­изменно отказывала моряку, драматургу и дипломату во взаимности, а ведь именно она нередко полностью позволяет потомкам закрыть глаза на моральные качества того или иного государственного деяте­ля. Невольно вспоминаются слова древнекитайского мыслителя Ван Чуна: «Яо был просто дерьмом, Шунь — подлецом, У-ван — крово­жадным злодеем, Тай-гун — лютым палачом. Все они были равно порочны и одинаково мерзки, однако, когда они брались за государ­ственные дела, то все приводили в порядок».16

Коротко говоря, возвращение на дипломатическую работу явля­лось для Раскольникова своего рода свидетельством не столько того, что его былые революционные заслуги более не будут служить га­рантией сохранения видного положения в партийной или советской иерархии, сколько окончательно поставленной точкой в его судьбе. Это подтверждал и первоначальный выбор страны, в которой он дол­жен был возглавить советское дипломатической представительство — Мексика. Только разрыв отношений с этой страной в январе 1930 г. не позволил Раскольникову (с 1926 г. отвечавшему в исполкоме Ко­минтерна за коммунистическое движение на Ближнем Востоке, что, несомненно, должно было пригодиться ему при работе в Латинской Америке) отправиться на другой берег Атлантики. Впрочем, замена Мексики на Эстонию ничего принципиально не меняла.

Стоит отметить, что с разницей всего в несколько месяцев про­изошла замена полпредов в Польше, Литве, Латвии и Эстонии. Рез­кое усиление в 1929 г. позиций Польши на востоке Балтики не вы­зывало в Москве восторга. После того, как летом 1929 г. пост Госу­дарственного старейшины (Главы государства) в Эстонии занял бывший эстонский посланник в Польше Отто Штрандман, полити­ческие контакты Варшавы и Таллинна значительно оживились. На­значенный после неудачной попытки коммунистического переворота в Таллинне полпредом в Эстонии А. М. Петровский, основная задача которого сводилась, пожалуй, к тому, чтобы внести успокоение в дву­сторонние отношения, и у которого за пять лет сложился свой стиль взаимоотношений с политической элитой Эстонии, не вполне подхо­дил для новой политической ситуации. Его таланты в тот период вре­мени более подходили для работы в Каунасе, так как после отстране­ния в сентябре 1929 г. от власти А. Вольдемараса в литовско-советских отношениях возникла ситуация неопределенности. Реплика, брошен­ная заместителем наркома М. М. Литвиновым в беседе с Раскольни­ковым, выдуманной упомянутым выше П. С. Кольцовым — «С Эсто­нией у нас отношения надежные»17 — скрывает от читателя его книги серьезное раздражение, которое в то время вызывала в Москве вне­шняя политика Эстонии.

О  «надежности» этих отношений свидетельствует сказанное чле­ном Коллегии НКИД Борисом Спиридоновичем Стомоняковым в беседе с эстонским посланником Юлиусом Сельямаа в конце января 1930 г., когда агреман для Раскольникова был уже запрошен: «В те­чение последнего года мы как-то стали привыкать к мысли, что Эс­тония взяла более независимый курс в своей политике, и были рады установлению нормальных с нею отношений. Поездка Штрандмана [в Варшаву] показывает, однако, что мы были слишком большими оптимистами <...>. Приходиться сожалеть об этом опрометчивом ре­шении эстонского правительства».18 Попытка эстонской стороны убедить Москву в том, что поездка главы государства в Польшу не более чем визит вежливости, что Штрандмана в этой поездке будут сопровождать не военный министр или начальник генерального шта­ба, а начальник военной академии генерал Густав Йонсон («мало­влиятельная академическая фигура»), успеха не имела.19 Именно пе­реговоры Штрандмана с маршалом Ю. Пилсудским послужили при­чиной отказа советской стороны принять эстонскую экономическую делегацию — всего за несколько дней до приезда в Таллинн Расколь­никова.20 Еще одной острой проблемой в двусторонних отношени­ях, было стремление эстонской стороны добиться разрешения на вы­езд в Эстонию эстонским крестьянам (около 100 тыс. чел., в том числе, имевшим эстонское гражданство), которые, испытав на себе коллективизацию, поняли опрометчивость своего отказа выехать на историческую родину после оптации, осуществленной по условиям мирного договора. Не мог вызывать удовлетворения советской сто­роны и 6-месячный запрет на ввоз газеты «Известия», введенный в январе 1930 г. эстонскими властями.

Выбор Раскольникова в качестве полпреда в Эстонии случаен не был, хотя решение о назначении, скорее всего, было принято спон­танно. 5 января 1930 г. на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) было принято решение о переводе Петровского из Таллинна в Каунас, о чем глава советской дипломатической миссии в Эстонии был изве­щен уже через два дня. Исходя из сложности и длительности в СССР самой процедуры замены полпредов можно предположить, что ре­шение о переводе Петровского стало предметом обсуждения в руко­водстве НКИД самое позднее в конце осени 1929 г. Однако, судя по тому, что протокол заседания Политбюро не зафиксировал обсужде­ния вопроса о назначении его преемника в Таллинне, окончатель­ного решения в НКИД о предполагаемой кандидатуре не имелось.21 В случае, если какие-либо кандидатуры были все же предложены Наркоминделом высшей инстанции, но не были одобрены после­дней, протокол сохранил бы стандартную обезличенную формули­ровку: «О полпреде в Эстонии. — Вопрос снять».

Спустя несколько дней после решения о Петровском вице-ми­нистр иностранных дел Эстонии Август Шмидт (10 января 1930 г.), а еще через три дня начальник Восточного департамента МИД Польши Тадеуш Голувко поставили НКИД в известность о поездке О. Штран- дмана. Коллегия НКИД дважды обстоятельно обсуждала возможные результаты этого визита и ответные меры советской стороны, по­скольку, несмотря на отсутствие данных о том, что «Польша и Эсто­ния намерены заключить какой-нибудь новый договор или соглаше­ние», считалось бесспорным, что поездка нанесет серьезный ущерб, «если не принять своевременных мер для ее нейтрализации» или для «соответствующего воздействия на Эстонию» со стороны других При­балтов («непрерывное «паломничество» деятелей прибалтийских го­сударств в Варшаву все более и более выявляется как один из мето­дов вовлечения Прибалтов в орбиту польской политики»). 20 января заместитель наркома НКИД М. М. Литвинов направил генерально­му секретарю ЦК ВКП(б) Сталину письмо по этому вопросу. В каче­стве возможных средств «обезврежения поездки Штрандмана» он на­зывал приглашение последнего в СССР. Однако при этом Литвинов особо подчеркивал, что реализация подобной меры невозможна, так как пришлось бы обещать эстонской стороне ответную поездку од­ного из председателей ЦИК СССР. Возможно, развивал свои мысли заместитель наркома, следовало заменить приглашение Штрандма­на приглашением главы МИД Эстонии пастора Я. Латтика, объяс­нив эстонской стороне отказ пригласить главу государства отсутстви­ем прецедентов заграничных визитов председателей ЦИК. Замести­тель наркома просил поставить на заседание Политбюро вопрос о приглашении Латтика, если же высшая инстанция сочтет это неже­лательным, то рассмотреть вопрос о «реагировании экономически­ми мерами воздействия».22

Вопрос о кандидатурах на пост полпреда в Эстонии Литвиновым в письме не затрагивался. Вместе с тем, есть основания предполо­жить, что именно в этот период кандидатура оказавшегося временно не пристроенным Раскольникова стала рассматриваться, как наибо­лее подходящая (в силу «одиозности» этой фигуры для эстонцев — в Эстонии не забывали ни о неудачной попытке «похода» под Ревель судов Балтфлота под его командованием в конце 1918 г., ни о включе­нии эстонскими коммунистами имени Федора Федоровича — как «пав­шего в борьбе с империалистами» — в свои избирательные списки). Только после отправления упомянутого письма Литвинова Б. С. Сто- моняков упомянул имя Раскольникова в беседе с эстонским послан­ником, официально запросив агреман. Несмотря на резко негатив­ное отношение эстонской стороны к Раскольникову, НКИД, про­явив исключительную настойчивость, добился того, что к заседанию Политбюро ЦК ВКП(б), состоявшемуся 25 января 1930 г., было по­лучено согласие Таллинна на предоставление агремана, что и пред­решило положительное решение политического руководства о на­значении Раскольникова полпредом в Эстонии.

Стоит отметить, что принятое одновременно с этим на заседании Политбюро решение о приглашении Яана Латтика в Москву не было реализовано советским внешнеполитическим ведомством. Можно предположить, что само согласие Таллинна принять Раскольникова было расценено как достаточное доказательство того, что эстонская политическая элита осознает опасность резкого нарушения баланса польского и советского влияния. Сам Раскольников признавал, что для эстонцев он являлся исключительно одиозной фигурой. По при­езде в Таллинн его встретили весьма прохладно, хотя эстонская сто­рона и не стала тянуть с процедурой вручения верительных грамот, — новый полпред уже 14 марта — через пять дней после прибытия — был принят главой государства. Не большая теплота была проявлена при расставании с ним, когда 22 августа 1933 г. глава государства Яан Тыниссон23 дал ему прощальный завтрак. «Присутствовал на завтра­ке, устроенном главой государства Теннисоном в честь уезжающего т. Раскольникова, — докладывал 1 секретарь полпредства. — В проти­воположность завтраку, данному НКИД уезжавшему [эстонскому по­сланнику] Сельямаа, здесь никаких речей не было. Официальная часть завтрака прошла сдержанно и даже немного холодно».24

Трудно предположить, что у Раскольникова могли иметься ка­кие-либо сомнения по поводу своего назначения: Таллинн был для него местом ссылки и ни чем иным. Осенью 1930 г., т. е. всего через полгода после его приезда в Эстонию, в НКИД обсуждался вопрос о кандидатуре нового полпреда в Литве (А. М. Петровский и его суп­руга были встречены в Каунасе едва ли не враждебно, их подозрева­ли (особенно в военных кругах) в симпатиях к Польше). При подбо­ре кандидатур всплыло и имя Раскольникова. Однако Коллегия НКИД была единодушна в том, чтобы последний остался в Эсто­нии еще «на некоторое время».25 Можно ли такое решение руковод­ства Наркоминдела рассматривать как косвенное подтверждение не­ких успехов, достигнутых Федором Федоровичем за столь краткий срок? Или же считалось, что сложности, с которыми в своей работе столкнется новый глава советской миссии в Каунасе, требуют на­значения человека, чьи профессиональные качества — в отличие от Раскольникова — позволяют хотя бы рассчитывать на возможность успеха? К сожалению, отсутствие документов вынуждает довольство­ваться только предположениями. Однако то обстоятельство, что вы­бор был остановлен на профессиональном дипломате — заведующем

  • Западным отделом НКИД Михаиле Андреевиче Карском, застав­ляет дать положительный ответ на последний вопрос. Хотя мы не располагаем сведениями о том, по чьей инициативе был вообще по­ставлен вопрос о переводе Раскольникова, можно предположить, что поводом послужили закулисные шаги, предпринимавшиеся Расколь­никовым в аппарате ЦК ВКП(б). Возможно, неудача в этом деле и привела к первому серьезному должностному проступку полпреда.

Заметим, что при исполнении своего служебного долга Федор Фе­дорович не раз позволял себе манкирование должностными обязан­ностями. Мы не склонны считать, что таковые являлись исключи­тельно своего рода демонстративным протестом против почетной ссылки на задворки Европы. И не только потому, что желание по­ступать как вздумается стоило ему неизбежных письменных оправ­даний, формулировки которых более говорят об ущемленной горды­ни, чем о скрытом торжестве от удавшейся каверзы. Ситуация в Эс­тонии, перспективы ее развития оставались вне его понимания. Пренебрежение обязанностями в определенной мере предопределя­лось у него едва ли не осознаваемым стремлением замаскировать собственную несостоятельность в качестве дипломата. Показательна в связи с этим история его февральской 1931 г. поездки в Ленинград на премьеру своей пьесы «Робеспьер». Разрешение на трехдневную отлучку полпред получил, судя по всему, еще в середине января, когда не шло речи о сроках возможного правительственного кризиса. 11 фев­раля Федор Федорович покинул Таллинн и 12 присутствовал на спек­такле в Государственном академическом театре.26 Его радушно встре­тили. Прием был достаточно теплым, чтобы драматург рискнул за­держаться «на пару дней дольше разрешенного срока по болезни» (в действительности — на пять дней). Задержка, возможно, и не выз­вала бы в Наркоминделе серьезного недовольства, если бы не одно обстоятельство: полпред отсутствовал в Таллинне в те дни, когда про­исходило формирование нового состава правительства по главе с Константином Пятсом. В НКИД явно считали, что особые отноше­ния, которые сложились у советской стороны с этим эстонским по­литиком, позволяли рассчитывать на то, что мнение Москвы, выс­казанное в корректной форме, может повлиять на процесс форми­рования правительства.

Вернувшись только 20 февраля в Таллинн и уже зная, что в пра­вительство и, прежде всего, в министерство иностранных дел при­шли люди, контакты с которыми наладить будет не только не про­сто, но, пожалуй, и невозможно, полпред в своем первом докладе попытался, тем не менее, успокоить руководство. «Думаю, — писал он, — <...> с новым правительством будет работать легче».27 Подоб­ная простота бывалого, пусть и не преуспевшего аппаратчика вызва­ла резкую отповедь Стомонякова, что вынудило Раскольникова еще раз давать объяснения. О своем болезненном состоянии он уже не рисковал упоминать. Сам отъезд объяснялся им тем, что оказывать влияние на формирование правительства ему представлялось невоз­можным (это утверждение, кстати, противоречило его прежним бра­вурным заверениям), именно поэтому, как он писал в Москву, «пе­риод времени, когда новые министры входят в курс дел, я счел наи­более подходящим для своей поездки».28

Не приходится сомневаться, что руководство Наркоминдела име­ло представление о возможностях Федора Федоровича и не стреми­лось обременять его сложными дипломатическими делами. Данное обстоятельство предопределяло рамки осведомленности полномоч­ного представителя о предпринимаемых советской дипломатией крупных внешнеполитических акциях, в том числе касающихся и страны его пребывания, — рамки информированности оказались гораздо более узкими, чем у его коллег в Каунасе, Риге, Хельсинки. В свою очередь, поскольку неукротимый нрав не допускал столь яв­ного пренебрежения заслугами и неуместного умаления досто­инств его, как героя революции и гражданской войны, Раскольни­ков попытался на первых порах компенсировать дефицит доверия руководства поражающим читателя его докладов полетом фантазии, в основе которой (это неизменно подчеркивалось им) лежал маркси­стский диалектический подход. Никогда не забывавшаяся им народ­ная мудрость, напоминавшая о неуместности забывчивости в деле собственного восхваления, вынуждала Федора Федоровича предо­стерегать начальство о большой опасности — слабом знакомстве «молодых товарищей» из Наркоминдела с этим подходом.29 Фанта­зии у руководства восторга не вызывали. Предрекаемый полпредом польский десант на северном и южном берегах Финского залива не высаживался.30 Интерес Раскольникова к Эстонии стал быстро уга­сать, сменившись в начале намеками, а затем и откровенными поже­ланиями получить «место в Европе». Уже через четыре месяца после приезда в Эстонию, Федор Федорович, объясняя в одном из докла­дов причину своего отказа совершить ознакомительную поездку по стране, писал, что будет более желательным, если такую поездку с посещением Печерского края совершит его менее одиозный преем­ник.31 Намек не был воспринят в Москве.

Период пребывания Раскольникова в Эстонии не был богат дра­матическими событиями. Исключением было совершенное в начале апреля 1930 г. — через месяц после приезда Раскольникова — поку­шение на начальника таллиннского гарнизона генерала Й. Унта (в работе П. С. Кольцова поименованного Уньтцем). Генерал был смер­тельно ранен. Через несколько дней после убийства (виновниками называли и эстонских коммунистов, и обиженных среди эстонских военнослужащих, пострадавших от проводившегося сокращения шта­тов) Раскольникову в письме прислали петлю. В своем дневнике пол­пред отмечал, что обыватели шушукаются: «Петровский пробыл в Ревеле пять лет, и все было спокойно, и вот приехал Раскольников и сразу начались террористические акты».32 Внутриполитическая жизнь в Эстонии приобрела особую динамику к концу срока работы Рас­кольникова, однако, это не означало, что происходившие в 1930—

  • гг. в эстонском обществе процессы, возможные изменения внеш­неполитического курса Эстонии не представляли для тогдашнего по­литического руководства СССР и советского внешнеполитического ведомства исключительного интереса. Донесения Раскольникова едва ли могли удовлетворить этот интерес.

Тем не менее, для исследователей те материалы, которые подго­тавливались для Коллегии НКИД полпредством в Таллинне, весьма любопытны. Знакомство с достаточно обширным массивом доку­ментов (несколько сотен докладов, дневников, писем и пр.), авто­ром которых был Раскольников, заставляет в качестве их наиболее характерной черты выделить не только скоропалительность выво­дов, но и полное отсутствие во многих случаях какого-либо обосно­вания делавшихся умозаключений. 16 июня 1930 г. Раскольникова навестил в полпредстве заводчик Евгений Лукк, изложивший в ходе состоявшейся беседы свои взгляды на способы предотвращения учас­тия Эстонии в антисоветских военных авантюрах. Лукк полагал, что этому будет способствовать создание объединенного эстонско-фин­ского государства, территорию которого Советскому Союзу следовало бы увеличить за счет передачи этому государству советской Карелии («в крайнем случае, без Мурманской железной дороги»). Раскольни­ков вполне уместно выразил свое скептическое отношение к этой идее.33 Но спустя всего пять дней полпред был склонен оценить этот визит эстонского бизнесмена, как «тягу к нам», порожденную нарас­танием военной опасности.34 Встретившись в первый раз с Констан­тином Пятсом (19 марта 1930 г.), Федор Федорович не выразил ника­кого сомнения в уместности сделанного этим эстонским политиком предложения о «создании вместе с нами завода по изготовлению ис­кусственной селитры», которую можно было бы в дальнейшем прода­вать и Финляндии.35 Хотя не только само предложение о реализации подобной продукции в Финляндии должно было вызвать у полпреда по меньшей мере удивление, но и то обстоятельство, что собеседник обошел стороной волновавший тогда советскую сторону вопрос о пре­доставлении концессии на «использование силы Нарвского водопа­да», т. е. строительство электростанции, которая обеспечила бы такой завод энергией. В Таллинне упорно отказывались рассматривать ка­кие-либо советские проекты, предпочитая иметь дело с английскими, немецкими или французскими фирмами.

Первоначально проявленный Раскольниковым размах в осмы­слении перспектив развития советско-эстонских отношений резко контрастирует с его отрешенным безразличием спустя два года. Впол­не справедливо оценивая эстонскую промышленность как худосоч­ную и отсталую, работающую устарелыми средствами производства, чуждую современной рационализации и способную стать основой экономического благополучия Эстонии только за счет наращивания объемов советских заказов, Раскольников, явно ознакомившийся с дипломатической перепиской своих предшественников, попытался реанимировать замыслы, от которых в Москве отказались еще в на­чале 20-х гг. Речь идет о заинтересованности СССР в «индустриали­зации Эстонии», поскольку она «увеличивает численность рабочего класса», «неизбежно вынуждает Эстонию ориентироваться на совет­ский рынок», «ставит Эстонию в положение экономической зависи­мости от СССР». Процесс аграризации и деиндустриализации Эсто­нии, по его мнению, противоречил интересам Советского Союза, «способствовал превращению Эстонии в аграрный придаток импе­риалистических государств».36

Размышления над реалистичностью предлагаемого «стратегиче­ского замысла» полпред не относил к своим заботам. Неизменное и, так сказать, тотальное игнорирование всего, что могло противоре­чить однажды забредшей в голову идее, — характерная черта Рас­кольникова. Сама возможность усиления зависимости Эстонии (хотя бы только в торгово-экономической сфере) от Советской России, служившая основой для высказывания серьезных опасений в среде эстонской политической элиты, о чем иногда полпред все же вспо­минал, никак не увязывалась им с выражавшимися английскими и французскими дипломатами сомнениями в жизнеспособности при­балтийских государств, предсказаниями их вполне вероятной реаб­сорбции восточным соседом в более или менее отдаленном буду­щем, что резко ограничивало в рассматриваемый нами период круг вероятных союзников Таллинна и вынуждало эстонские правитель­ства при всех издержках поддерживать особые отношения с Варша­вой. Сам вопрос об «изживании» польского влияния в Таллинне имел в тот период исключительно умозрительный характер. Цель была в то время недостижима даже в случае усиленного наращивания тор­гового оборота Советского Союза с Эстонией.37

В оценке польского влияния в Прибалтике и, в частности, в Эс­тонии, а также в отношении планов создания малого или большого прибалтийских блоков существовали серьезные расхождения между Раскольниковым и курировавшим 1 Западный отдел НКИД членом Коллегии НКИД Б. С. Стомоняковым. Неприязненное отношение последнего к полпреду в Таллинне было, впрочем, обусловлено не только расхождениями по данному или иным спорным вопросам. Поразительная небрежность слога писателя-полпреда в изложении собственных умозаключений обоснованно порождала сомнения в на­личии у него не только потребных для дипломата качеств, но и ми­нимальных аналитических способностей. А невероятная самоуверен­ность, проявленная полпредом в вопросах двусторонних хозяйствен­ных связей, обернулась для него нежеланием органов НКВТ посвящать его в детали проводимых переговоров и консультаций по внешнеэкономической проблематике.38 Столь явное пренебрежение к себе Раскольников с лихвой компенсировал тем, что к концу свое­го срока пребывания в Эстонии вообще перестал утруждать себя до­казательствами выдвигаемых предположений. Поля его докладов пе­стрят огромным количеством вопросительных и восклицательных знаком, категоричных «Нет!» и прочих помет Стомонякова и руко­водителей 1 Западного отдела НКИД («В чем это проявляется?», «Где факты? Нельзя же без фактов!», «Очень упрощенно» — по поводу емкой формулировки Раскольникова «Польша — хозяин, Эстония — приказчик», «Слишком глубокомысленно» — последняя помета скры­вала едкую иронию Стомонякова по поводу поразительного по наи­вности доказательства истинности стратегических замыслов эстонс­кой дипломатии по установлению взаимодействия с государствами Малой Антанты при переговорах о конвенции об определении аг­рессора 1933 г. в Лондоне, в которые Раскольников был посвящен лишь поскольку постольку).

Раскольников первоначально настойчиво пытался увязать в не­кую примитивную, логически внешне объяснимую систему массу разнообразных и противоречивых фактов. Однако неизменно терпел в этих попытках неудачи. Так, в конце весны 1931 г., когда ему стало известно о беседе главы эстонского МИД Яана Тыниссона с польским посланником Либицким по вопросу о малом прибалтийском блоке, он, не желая признать излишне оптимистичными свои прежние ут­верждения о серьезных изменениях внешнеполитического курса Эс­тонии после прихода к власти К. Пятса, сообщал в Москву: «Поло­нофильский уклон, приданный эстонской внешней политике Штран- дманом, сейчас постепенно исправляется. Охлаждение к Польше, разочарование в ней было отмечено т. Курдюмовым39 даже в воен­ной сфере.40 На вечерах это проявляется еще заметнее. Той дружбы, которая существовала раньше, в настоящее время уже нет. Однако переговоры Тыниссона с Либицким о прибалтийском блоке за на­шей спиной41 свидетельствуют, что равновесия сил нашего и польско­го влияния еще не наступило». В качестве дополнительного аргу­мента в пользу правильности всего вышеизложенного Федор Федо­рович приписал: «Я еще не имел возможности беседовать с Пятсом по основным политическим вопросам».42

Спустя всего три недели в Москве с не меньшим, пожалуй, удив­лением должны были ознакомиться с еще одним интересным докла­дом полпреда. Прибегнув к ранее уже не раз опробованной тактике,

Раскольников начал с полного одобрения мнения руководства: «кра­еугольным камнем внешней политики правительства Пятса является создание малого прибалтийского блока <...> нет сомнения, что неза­висимо от субъективных намерений отдельных членов кабинета, она объективно льет воду на мельницу Польши». Констатировав, что та­кая опасная для национальных интересов Эстонии политика приве­дет последнюю в объятия Польши, докладчик тут же отметил «извес­тное разочарование Польшей», замеченное т. Курдюмовым «даже сре­ди эстонской военщины, где полонофильские симпатии свили себе наиболее прочное гнездо». — «И генерал Йонсон и полковник Лау- риц43 в интимных беседах прямо заявляли <...> что полонофильство в Эстонии не дает политических результатов <...> Трудно сказать, насколько это было искренно».44 Окончательный вывод, к которому автор доклада готовил своего читателя, можно было предугадать: «Ак­тивизация польских связей происходит, главным образом, по линии укрепления позиций в военной среде».45

Впрочем, Федор Федорович, вероятно, не все доверял бумаге — по крайней мере то, что собственно и должно было бы объяснять изысканность его логических построений. В противном случае труд­но объяснить настойчивые попытки Раскольникова добиться вызова в Москву ради изложения своих предложений «для выработки конк­ретной программы действий на ближайший период в связи с прихо­дом к власти Пятса». Он высказывался даже за созыв в столице всех полпредов в государствах Прибалтики. Но в Москве сочли «тайное» столь же весомым, как и изложенное в докладах. Вызова в столицу Раскольников тогда не дождался.46 Первоначально, по уже отрабо­танной методе, полпред позволил себе выразить недоумение и не­согласие с руководством: «Я не вижу никаких оснований для пере­смотра нашего предположения о наличии некоторого охлаждения к Польше, как со стороны правительства Пятса, так и со стороны не­которых общественных кругов».47 После того, как это заявление про­извело свое успокаивающее действие на ранимую душу его автора, и после того как руководство в очередной раз прямолинейно указало ему на неоправданность его умозаключений,48 Раскольников счел себя обязанным обидеться. «Мне непонятно, — писал он Стомоня- кову, — почему Вы мои слова «охлаждение и разочарование Польшей» заключаете в иронические кавычки <...> я никогда не говорил об охлаждении и разочаровании Польшей со стороны Эстонии».49 От­вета адресата ему пришлось ожидать более полумесяца. «Мы посту­пим политически правильнее, — известил его 16 июня Стомоняков, — если не будем делать себе никаких иллюзий относительно возмож­ностей охлаждения между Эстонией и Польшей в настоящее время или в обозримом будущем».50 Последним рубежом обороны его оп­понента стало заявление о согласии с этой точкой зрения, огово­ренное принципиальной возможностью «различных градаций» сте­пени охлаждения (применительно к данному случаю — «небольшой») польско-эстонских отношений.51

Не менее серьезные расхождения во взглядах имелись у Раскольни­кова с руководством НКИД в оценке роли развития экономических отношений СССР с Эстонией и между государствами Балтии. Стомо­няков был убежден в том, что «в Прибалтике экономические отноше­ния являются не базой, а скорее препятствием для осуществления по­литического сближения», и что экономическое сближение Латвии, Литвы и Эстонии «диктуется политическими интересами».52 Подоб­ная точка зрения не разделялась Раскольниковым. «Я не понимаю Ваш тезис, — писал он Б. С. Стомонякову. Не удержавшись лишний раз от желания напомнить руководству некоторые азы марксизма, он под­черкивал: «Во всех без исключения странах экономические отноше­ния служат базисом политической надстройки. Другое дело, что меж­ду Эстонией и Латвией, Эстонией и Литвой, Эстонией и Финляндией существуют экономические противоречия. Но торговые договоры как раз и заключаются, чтобы устранить или, по крайней мере, смягчить эти противоречия». Знаток марксизма допускал возможность того, что «антисоветские политические соображения могут привести те или иные государства к политическому сближению даже при неурегулирован­ных экономических отношениях». Однако подобное сближение толь­ко тогда будет прочным, когда под него будет подведена экономиче­ская база. Именно поэтому, заключавшиеся в то время торговые дого­воры между прибалтийскими странами, по его мнению, имели гигантское политическое значение и являлись «необходимой предпосылкой для создания прибалтийского блока».53

Убогий ликбез по марксизму вызвал плохо скрываемое раздраже­ние Б. С. Стомонякова, гораздо более своего подчиненного разби­равшегося в теории и практике международной торговли, прекрасно осведомленного о потенциальных возможностях советских внешне­торговых органов. «Из того, что “экономические отношения служат базисом политической надстройки”, вообще еще не следует, как Вы полагаете, что без углубленных экономических отношений невоз­можны близкие политические отношения», — писал он в Таллинн. Утверждение, что «сближение» между прибалтийскими государства­ми невозможно, если под него не будет предварительно «подведена экономическая база», опасно уже в силу того, что изображает поло­жение вещей «более выгодным для нас, чем оно является на самом деле, тогда как экономические противоречия между государствами Балтии, являясь чрезвычайно серьезными и трудноразрешимыми, тем не менее, не препятствуют их политической близости».54

Упорства в отстаивании своей позиции Раскольникову было не за­нимать. С одной стороны, поспешив заявить Стомонякову, что «от­носительно соотношения «экономики» и «политики»» тот его непра­вильно понял, с другой, он не пожелал признать неоднократно изла­гавшуюся в докладах «марксистскую точку зрения» ошибочной и настаивал: «военные и политические союзы в конечном счете всегда определяются экономическими факторами».55 Полемика по перепис­ке стала приобретать довольно резкую тональность. Отвечая на обви­нения в приверженности к ереси, Стомоняков писал подчиненному: «Вы <...> абсолютно не правы, хотя и приводите <...> несколько бес­спорных марксистских истин, которые к рассматриваемому вопросу имеют мало отношения <...>. В интересах экономии времени и энер­гии я предлагаю, однако, прекратить переписку по этому вопросу, тем более, что то или иное разрешение его не может вести в настоящее время к каким либо практическим последствиям».56 Раздражение Сто­монякова вызывало и то, что Раскольников нередко прибегал к небла­говидному приему приписывания некому не называемому им оппо­ненту ложной точки зрения (в ряде случаев благоразумно ^бессовес­тно) закрывая глаза на то, что он сам является ее автором), которую же затем и опровергал. В конце мая 1931 г. полпред подчеркивал как нечто само собой разумеющееся, что «экономические отношения ни в коем случае не могут служить непреодолимым препятствием для осу­ществления политического сближения прибалтийских стран на анти­советской базе <...>/ В состоянии ли экономические противоречия помешать антисоветскому политическому сближению Прибалтийских стран? Я убежден, что не могут». Борис Спиридонович, испещрив­ший своими пометами текст доклада, резонно выразил свое недоуме­ние, что им высказывалась иная точка зрения («разве я когда-либо ставил так вопрос?»). Выдав чужую точку зрения за свою, Федор Фе­дорович понудил себя снизойти до сообщения, что он подчиняется приказанию руководства прекратить переписку по данному вопросу. При этом он не забыл бросить горький упрек: «не могу выразить со­жаления, что вместо терпеливого товарищеского разъяснения Вашей точки зрения, Вы ограничились простым заявлением о моей абсолют­ной неправоте».57 Казалось, точка в дискуссии была поставлена Сто- моняковым в середине июня, когда он написал полпреду: «Вы совер­шенно неправильно ставите вопрос, когда спрашиваете меня, — “в состоянии ли экономические противоречия помешать антисоветско­му политическому сближению прибалтийских стран?”. Само собой разумеется — не в состоянии».58 Однако полтора года спустя — в де­кабре 1932 г. — члену Коллегии НКИД пришлось возвратиться к этой теме. В очередной раз обратив внимание Раскольникова на то обстоя­тельство, что «действительной экономической подоплеки» попытки создания прибалтийского блока никогда не имели и иметь не могут, он писал: «Экономические интересы Эстонии, Латвии и Литвы край­не трудно и даже невозможно примирить в рамках единого государ­ственно-экономического организма <...>. Все они имеют однородный экспорт, а рынки сбыта все более ссужаются. <...> Если бы даже ког­да-нибудь под влиянием чрезвычайных политических событий, эти страны заключили между собой тесное политическое соглашение и даже образовали федерацию, можно быть уверенным, что они даже и тогда сохранили бы между собой таможенные преграды».59

Круг политических деятелей Эстонии, с которыми у Раскольнико­ва сложились хорошие был довольно узок. Особые отношения сложи­лись у него с лидером аграриев Константином Пятсом. Во многом это было обусловлено тем, что в «наследство» от своего предшественника (Петровского) Федор Федорович получил не до конца урегулирован­ный вопрос о т. н. «бонусе» Пятсу, т. е. о денежных выплатах (фор­мально за исполнение обязанностей юрисконсульта советско-эстон­ского акционерного общества по продаже нефтепродуктов).60 Неоднок­ратно занимавший пост главы государства Константин Пятс относился к тем государственным деятелям Эстонии, политические взгляды и мо­ральные принципы которых были хорошо известны в Москве. Свой­ственное Пятсу по меньшей мере сдержанно-критическое отношение к парламентарным институтам и неоднократно допускаемые им в до­верительных беседах оговорки о желательности внесения существен­ных изменений в методы государственного управления, не ограничи­вавшиеся учреждением поста президента республики, как и его пуб­личные выступления в ходе избирательных кампаний давали основа­ния для выводов если не о приверженности, то склонности Пятса к идеалам фашистского движения. В руководстве НКИД приход к влас­ти Пятса в феврале 1931 г. оценивался как определенный сдвиг в раз­витии внутриполитической ситуации в Эстонии, означавший усиле­ние «элементов фашизации».61 Заметим, об установлении в ближай­шей перспективе фашистского режима речи при этом не шло. Однако подобная оценка мгновенно вызвала категоричные возражения пол­преда. Закрыв глаза на специфику отношений Советского Союза с фа­шистской Италией,62 он писал: «Если бы дело обстояло так, то прави­тельство Пятса должно было бы встретить отрицательное отношение с нашей стороны, так как всякое усиление элементов фашизации в лю­бой прибалтийской стране равнозначно росту антисоветской агрессив­ности. Я не отрицаю наличие фашистской опасности в Эстонии, кото­рая из скрытого, потенциального состояния легко может выйти нару­жу в случае роста фашистского движения в других прибалтийских странах, либо в случае прихода к власти более левого правительства, например, эстонских социалистов <...>. Но никакого усиления элемен­тов фашизации в факте прихода к власти Пятса, разумеется, усмотреть нельзя».63 Абстрагируясь от реального расклада политических сил в пар­ламенте и положения дел во фракции Социалистической партии Эсто­нии, Раскольников подкреплял свой тезис следующим наблюдением: «Если бы аграрии мечтали о фашизации, то они не стали бы блокиро­ваться с социалистами, которые научены горьким опытом Финлян­дии, что после расправы с коммунистами фашисты принимаются за них».64 В допущенной некорректности формулировки данного ут­верждения (не стоило продолжать фразу после слов «с социалиста­ми») — не только неудержимая страсть к демонстрации собственного всеведения и поучениям, но и неизменно присущая Раскольникову в делах поспешность, недоделанность, подсознательная вера во всемо­гущество доказательности некого набора из «правильных слов», пора­зительная слепота на противоречия в собственных умозаключениях.

Эти возражения были отклонены руководством НКИД. Расколь­никову было резко отказано в самом праве дискутировать по вопро­су «относительно возможной роли нынешнего эст[онского]пра[ви- тельства] в деле фашизации Эстонии». Стомоняков, не склонный ожидать полной фашизации страны в ближайшем будущем, был ка­тегоричен в отстаивании тезиса, что именно партия Пятса являлась на тот момент единственной политической силой, «способной осу­ществить фашистскую программу».65

Реакция руководства на попытку макияжа политического лица Пятса не заставила Раскольникова уступить. Прием, к которому он при этом прибег, в логике именуется подменой предмета рассмотре­ния. Проблема наличия или отсутствия «элементов фашизма» в по­литических взглядах Пятса оказалась замещенной проблемой нали­чия фашистской опасности в Эстонии. Подобный ход позволял пол­преду напомнить Б. С. Стомонякову, что еще в сентябре 1930 г. тот сам в одном из своих директивных писем, подчеркивая нереаль­ность фашистского переворота в Эстонии в обозримой перспективе, тем не менее, полагал, что возможность такого переворота возник­нет в случае прихода к власти левого правительства.66 Полпред даже не пытался замаскировать свой упрек начальству, которое «ставит пятна леопарду», указывая полпреду на фашистскую опасность, по­скольку еще в докладе от 20 августа 1930 г. он сам обращал на нее внимание. В Эстонии, «находясь под влиянием финских лапуасцев, фашисты, действуя в глубоком подполье, продолжают вести органи­зационную и агитационную работу». Однако Раскольников не до­пускал мысли, что «фашизация Эстонии дело ближайшего будущего». «И я уж никак не могу согласиться, что правительство Пятса очеред­ной этап по пути фашизации, — писал он Б. С. Стомонякову. — Если партия аграриев потенциально способна стать носительницей фа­шизма, что, безусловно, правильно, то ниоткуда67 не следует, что уже в данное время она является носительницей фашизма. Если Пятс является сторонником изменения основных законов в целях уста­новления должности президента, то ниоткуда не следует, что Пятс фашист.68 <...> Если бы правительство Пятса действительно подго­тавливало фашизацию Эстонии, то вся его политика по отношению к СССР была бы совершенно противоположной <...>. Фашистское движение в Эстонии не может быть иным как воинствующим анти­советским движением. Для подготовки фашизации Эстонии фигура благожелательного к нам Пятса явно не годится». Проявив свой­ственную ему в ведении дискуссий забывчивость, Раскольников ос­тавил в стороне собственный тезис о том, что блокирование сторон­ников Пятса с социалистами являлось свидетельством отсутствия опасности фашизма.69 За две недели, истекшие с момента этого утвер­ждения, смотревшие со страхом на расправу со своими политически­ми собратьями в Финляндии эстонские социалисты во главе с Авгус­том Реем перепугались, как увидел полпред, настолько, что стали источником фашистской опасности. «Наши молодые товарищи,70 ли­шенные теоретической марксистской подготовки, иногда бывают склонны всякое буржуазное правительство заносить под рубрику фа­шизма, но эта неразборчивость не выдерживает никакой критики».71

Взаимопонимание (отнюдь не дружба, как иногда считали в Мос­кве) возникшее у Раскольникова с Константином Пятсом, которое, быть может, стоит рассматривать как некую родственность не обре­мененных нормами морали душ, прежде всего и обусловливало для полпреда (если забыть о том, что подобного уровня отношений ни с кем другим из эстонской политической элиты ему установить не уда­лось) необходимость создания в своих докладах образа Пятса, как едва ли не единственного политика, на которого может опираться советская дипломатия.72 Именно поэтому, когда в конце 1932 г. на­чавшийся подъем движения вапсов («воинов-освободителей») поста­вил в повестку дня угрозу фашистского coup d’Mat, Раскольников (высказывавший, кстати, сомнения в успехе этого движения и пред­рекавший провал затеянного вапсами референдума по изменению конституции) поспешил представить Пятса, способного, по призна­нию полпреда, самому решиться на переворот и ввести должность президента, в качестве своего рода борца с фашизмом.73 Однако убе­дить членов Коллегии НКИД в этом ему не удалось. В Москве оце­нивали совокупность взглядов этого эстонского политика как фа­шистскую идеологию. Стоит отметить, что информация о попытках Пятса договориться с вапсами поступила из полпредства в Москву как только Раскольников покинул Таллинн.

Интерес представляет вопрос об отношении советской стороны к проводимой эстонскими властями политики в отношении нацио­нальных меньшинств. Прежде всего, речь идет о русском меньшин­стве. Это был едва ли не единственный вопрос, по которому пози­ции полпреда и Москвы не расходились. Советская сторона исходи­ла из того, что русское население Эстонии не следует использовать в качестве одного из рычагов давления на правительство этого при­балтийского государства. Подобная позиция объяснялась не просто настороженным, а резким негативным отношением русского насе­ления Печерского края к Советской России. Именно оно вызывало ответную, едва ли не враждебную реакцию в Москве. Усиливала это негативное отношение и большая активность представителей различных политических группировок русского населения в Эсто­нии в таком деле, как налаживание контактов с представителями русского меньшинства в других европейских государствах (в Моск­ве понимали: «с контрреволюционной эмиграцией»).74 Поэтому та­кие, например, события, как съезд представителей русских нацио­нальных меньшинств в Риге в 1929 г., последующая подготовка бо­лее представительного съезда в Женеве неизбежно влекли за собой давление компетентных органов на НКИД в тех немногих случаях, когда внешнеполитическое ведомство все же пыталось иногда, хотя и довольно робко, использовать наличие компактно проживающе­го в Эстонии русского населения в своих целях. Так было, напри­мер, когда велась подготовка советско-эстонской рыболовной кон­венции. НКИД приложил немало усилий, чтобы доказать ОГПУ «политическую заинтересованность (СССР) в том, чтобы пойти на­встречу интересам русских в Эстонии».75

В определенной мере справедливым будет утверждение, что Моск­ва отстраненно наблюдала за развитием взаимоотношений русского национального меньшинства с Эстонским государством. Даже когда на страницах эстонской прессы появились сообщения о планах пере­селения печерских рыбаков на побережье Балтийского моря (ради того, чтобы ослабить кризисную экономическую ситуацию в Печерском крае), Наркоминдел ограничился запросом информации о масштабах переселения русских и более к этой теме не возвращался.76 Вероятно, именно поэтому Ф. Ф. Раскольников считал за лучшее не начинать объезда страны с Печерского края, в котором компактно проживали русские и сеты, чтобы не вызывать у эстонцев каких-либо подозре­ний. Судя по всему, член Коллегии НКИД Б. С. Стомоняков, куриро­вавший отношения с Эстонией, прямо запретил весной 1932 г. осо­бую работу среди национальных меньшинств (имелись в виду русские и евреи),77 хотя сам Раскольников, когда ставил об этом вопрос, имел ввиду всего лишь создание «из левых элементов этих меньшинств бла­гожелательного окружения вокруг полпредства».78 Идея туманная, но, действительно, явно не содержавшая даже намека на желательность изменения ставшего уже традиционным отношения СССР к русскому национальному меньшинству в Эстонии.

Поднятая членом Государственного собрания Эстонии А. В. Гре- чановым (левый социалист) в разговоре с Раскольниковым тема при­соединения Печерского края к Советской России была воспринята в Москве как провокация.79 Однако главной причиной, обусловливав­шей такое отношение, были все же, пожалуй, явно преобладавшие среди русского населения Печерского края и Принаровья антисо­ветские настроения, о которых в Москве были хорошо осведомлены. В августе 1930 г. у Раскольникова состоялась продолжительная бесе­да с упомянутым выше А. В. Гречановым. Последний пространно поведал о росте национальных противоречий, приведя в качестве при­мера плохое обращение с русскими солдатами эстонских унтер-офи­церов в Печерах, выселении русских из Печер на окраины, на осу­шаемые болота, тогда как получавшие повышенные оклады эстонс­кие чиновники заселяли город и т. п. Однако в итоге Гречанов был вынужден признавать, что антисоветские настроения в этом крае нео­бычайно сильны, даже среди бедноты.80

Когда пошел третий год пребывания на посту полпреда в Эсто­нии, Раскольников, судя по его докладам, испытывал сильнейшее желание вырваться из этой дипломатической ссылки. Можно пред­положить, что когда 23 апреля 1933 г. в беседе с приехавшим из Москвы эстонским посланником Ю. Сельямаа он услышал, что тому «частным образом» довелось узнать о назначении Раскольникова на пост полпреда в Дании (вместо М. В. Кобецкого), то настроение Федора Федоровича значительно улучшилось. Нарисованная Музой Канивез драматическая сцена прощания Раскольникова с полюбив­шимся ему Таллинном была необходима мемуаристке в качестве за­вершающего штриха к той благостной картине всеобщей любви, ко­торой был окружен супруг, но сомнительно, чтобы тот при отъезде испытывал что-либо кроме радости.

А. И. Рупасов

Из сборника «РОССИЯ В XX ВЕКЕ», изданного к 70-летию со дня рождения члена-корреспондента РАН, профессора Валерия Александровича Шишкина. (Санкт-Петербург, 2005)

Примечания

  1. Кучкина О. Возвращенное имя // Комсомольская правда. 1987, 26 декабря.
  2. Шумилин С. Судьба архива Ф. Ф. Раскольникова // Наше наследие. 1988. IV. С.79—85.
  3. Max Engman. Raskolnikov pa Karelska naset // Historisk tidskrift for Finland. 1995. N2. S. 203-224.
  4. Насколько надуманным представляется объяснение Виктора Шкловского в его «Сентиментальном путешествии. Воспоминания. 1918-1923» (Л., 1924. С. 51) причин отказа зимой 1919 г. от штурма «отрядом броневиков» таллиннс­кой тюрьмы ради освобождения из нее Раскольникова («матросы, которые дол­жны были ехать со мной (под командой Грицая) разъехались куда-то, а больше в Ямбург за свининой»), настолько правдоподобным выглядит сам факт «вызрева­ния» столь гениальной задумки в голове Ларисы Рейснер.
  • Причины, обусловившие снятие в 1938 г. Раскольникова с поста полпреда в Болгарии (что и подтолкнуло его к невозвращению в СССР) остаются не впол­не ясными. Резолюция Сталина на страницах протокола допроса Л.М. Караха- на: «отозвать из Болгарии Раскольникова» относится к июню 1937 г. Рука гене­рального секретаря начертала ее возле абзаца, в котором шла речь о содержа­нии беседы Карахана с германским генералом Мильхом в Будапеште. Последний, якобы, говоря о вариантах наступления Германии на СССР, зая­вил: «Организация германских морских баз в Болгарии может быть организо­вана только под видом болгарских морских баз, которые в случае открытой войны Германии против СССР или законспирированной помощи контррево­люционному заговору могли бы быть использованы как базы для германского флота». (Спецсообщение Н. И. Ежова И. В. Сталину с приложением протоко­ла допроса Л. М. Карахана, 19.6.1937 // Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. 1937—1938. Сост. В. Н. Хаустов, В. П. Наумов, Н. С. Плот­ников. М., 2004. С. 222—225). Можно только предположить, что в докладах Рас­кольникова из Софии не упоминалось о подобного рода деятельности германс­ких военных в Болгарии.
  • Насколько важен был вклад Раскольникова в развитие, например, советско- болгарских и советско-эстонских отношений, косвенно свидетельствует тот факт, что в новейшей историографии этот вопрос просто не ставится. (См.: Луиза Ревя- кина. Българо-съветските отношения (1935—1940) // Исторически преглед. 2001. Кн. 1—2. С. 21—60; Magnus Ilmjarv. Konstantin Pats ja Noukogude Liidu Tallinna saatkond: aastad 1925—1934 // Acta historica Tallinnensia. 3. S. 156—223. В из­данной в 2004 г. интересной и богатой фактами монографии Илмъярва основное внимание также уделено контактам Раскольникова с Пятсом. Взгляды полпреда, его полемика с руководством, к сожалению, не анализируются. См.: Magnus Ilmjarv. Haaletu alistumine. Eesti, Lati ja Leedu valispoliitilisi orientatsiooni kujunemine ja iseseisvuse kaotus. 1920. aastate keskpaigast anneksioonini. Tallinn: Argo, 2004. S. 87—92). Какие-либо работы, в которых бы рассматривался краткий период деятельности Федора Федоровича в Копенгагене, нам обнаружить не удалось.
  • Решетникова О. Н. Ф. Ф. Раскольников глазами болгарской полиции // Славяноведение. 1992. № 5. С. 87—94.
  • Кольцов П. С. Дипломат Федор Раскольников. М., 1990. 284 с.
  • Впрочем, архивные документы дают повод усомниться в наличии этого качества у Раскольникова. Заслуживает внимания то, что его вторая супруга — Муза Канивез — в своих воспоминаниях, назойливо подчеркивая такие качества своего мужа, как внимательность, благожелательность и доброта, его способ­ность располагать к себе людей, тем не менее, благоразумно не упоминает среди государственных и политических деятелей Эстонии тех, с кем Раскольникову постоянно приходилось иметь дело, выполняя свои должностные обязанности (в частности, имя заместителя министра иностранных дел в 1931—1933 гг. Алек­сандра Геллата, которого полпред характеризовал, как «непримиримо враждеб­ного, мелочного, напористого, лишенного дипломатической гибкости»; глава МИД Эстонии «простой и доброжелательный человек» — по словам Канивез — пастор Латтик (как, например, и другой глава МИД — Яан Тыниссон) не были ею включены в список лиц, с которыми у ее супруга сложились хорошие отно­шения). (М. Канивез. Моя жизнь с Раскольниковым // Минувшее. Историче­ский альманах. Вып. 7. М., 1992. С. 65—68). В целом отношения полпреда с высшими чинами эстонского внешнеполитического ведомства нельзя было на­звать теплыми. Заметим, что английские дипломаты, кропотливо собиравшие сведения об эстонских политиках, считали того же Геллата (выпускника юриди­ческого факультета Санкт-Петербургского университета) человеком не только простым и откровенным, но особо подчеркивали его удивительную честность и вместе с тем его скромность и сильный характер. (A. J. Hill to Mr. Knatchbull- Hugessen, Letter, 15. 1. 1932. — PRO. FO / 371 / 16263. Я благодарен Олегу Кену за предоставленную мне возможность ознакомиться с копией этого документа). Доклады Раскольникова являются свидетельством того, что уровень его контак­тов с представителями политического и делового мира Эстонии был гораздо более скромным, чем у английских и даже — учитывая традиционное отноше­ние эстонцев к немецкому балтийскому дворянству — у германских дипломатов. По вполне понятным причинам Муза Канивез не стала уделять особого внима­ния быту своей семьи, тягостной переписке Федора Федоровича с Наркоматом труда и руководством НКИД по поводу разницы в оплате труда между ним и торгпредом; в противном случае у читателя возникли бы сомнения в искреннос­ти ее супруга, указавшего советскому читателю на причины серьезнейших недо­статков в творчестве Ильи Эренбурга: «Продолжительный отрыв от страны, ох­ваченной энтузиазмом строительства и неутомимо закладывающей фундамент величественного здания социализма, не может пройти безнаказанно для писа­тельской психики». (Ф. Ф. Раскольников. Предисловие // Илья Эренбург. Виза времени. М.; Л., 1931. С. 3).
  • Мельцер Д. Б. Болгарский этап дипломатической деятельности Ф. Ф. Рас­кольникова // Веснж Беларускага дзяржаунага ушверсггэта имя У. I. Ленша. Сер. 3. 1991. №3. С. 18-21.
  • Письмо Г.В.Чичерина С.И.Аралову, 18.12.1923 //АВП РФ. Ф. 04. Оп. 25. П. 173. Д. 51820. Л. 127. «Кабул есть в высшей степени важный географический пункт, — продолжал нарком. — Там идет необычайно сложная политика с Анг­лией и с нами».
  • Главный комитет по надзору за репертуаром театров.
  • Совет по делам искусства и литературы.
  • В 1929 г. было осуществлено еще несколько серьезных кадровых переста­новок на высоких постах: главой Отдела агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) был назначен 33-летний Алексей Иванович Стецкий, вовремя успевший отдалиться от своего прежнего покровителя и учителя Н. И. Бухарина; на посту наркома просвещения РСФСР А. В. Луначарского сменил Андрей Сергеевич Бубнов, в течение долгого времени возглавлявший Политическое Управление РККА. Происходившие в этом году перемещения заставляют рассматривать перевод Раскольникова в Наркоминдел как одно из звеньев продуманной политической кампании по укреплению идеологических основ режима. Проявленная при этом торопливость послужила причиной непреднамеренной, как представляется, оп­лошности: от должности «ответредактора» «Красной нови» Федор Федорович фор­мально был освобожден постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) только 5 мая 1930 г. (Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) — ВКП(б), ВЧК — ОГПУ — НКВД о культурной политике. 1917-1953 гг. Сост. А. Артизов, О. Наумов. М., 1999. С. 127).
  • Безусловно, реплику Сталина — «Я не считаю Главрепертком центром художественного творчества» (В. И. Сахаров. Михаил Булгаков: писатель и власть. М., 2000. С. 169) — безоговорочно переносить на оценку достоинств собственно Раскольникова нельзя. Вместе с тем, нескрываемое недовольство генерального секретаря деятельностью как Главреперткома, так и Главискусства, проявивше­еся именно в 1929 г. (см.: Ответ т. Сталина [Н. В.]Билль-Белоцерковскому — И. В. Сталин. Сочинения. Т. XI. С. 326-329), явно предрешило перестановки на начальствующих постах в обоих ведомствах. Свидерский (как и Горький) под­держал осенью 1928 г. постановку пьесы «Бег» М. А. Булгакова. Раскольников, претендовавший на исключительную роль в определении тенденций развития театра в СССР и определенно считавший себя талантливым писателем, Драма­тургом, поспешил направить на Свидерского политический донос в ЦК ВКП(б). (Михаил Булгаков. Дневник. Письма. 1914-1940. (Составление, подготовка тек­ста, комментарии В. И. Лосева). М., 1997. С. 190). Кампания, развернутая Рас­кольниковым и присными и поддержанная «Комсомольской правдой» факти­чески и привела к отставке Свидерского в следующем году. Невольно возникает искушение объяснить краткость «правления» Федора Федоровича в Главискус­стве и последующие его направление именно в Таллинн, от которого было ру­кой подать до Риги, где должность полпреда с осени 1929 г. исполнял Свидер­ский, нескрываемым недовольством Сталина (об отношении его к творчеству Булгакова касаться здесь не станем) крайне грубым навязыванием коллегией Главреперткома своего мнения политическому руководству. Возможно поэтому преемник Раскольникова в Главреперткоме В. Н. Гандурин не был склонен дей­ствовать столь нахраписто. A propos: Свидерский, в отличие от мичмана-драма- турга, после назначения на дипломатический пост, не утратил своих связей в высшем политическом и государственном руководстве СССР и пользовался го­раздо большим доверием, хотя в его докладах, в отличие от донесений Расколь­никова, не находилось места «сигналам».
  • Ван Чун. Лунь хэн // Древнекитайская философия. Эпоха Хань. М., 1990. С. 256.
  • Кольцов П. С. Дипломат Федор Раскольников. С. 218.
  • Б. С. Стомоняков. Запись беседы с Ю. Сельямаа, 21. 1. 1930. — АВП РФ. Ф. 09. Оп. 5. П. 40. Д. 4. Л. 124.
  • Там же. Л. 125. В том же 1930 г. Г. Йонсон был назначен командиром 3-й дивизии и начальником столичного гарнизона.
  • Б. С. Стомоняков. Запись беседы с Ю. Сельямаа, 5. 3. 1930. — АВП РФ. Ф. 09. Оп. 5. П. 40. Д. 4. Л. 134.
  • Кен О.Н., Рупасов А.И.. Политбюро ЦК ВКП(б) и отношения с западными соседними государствами (конец 1920—1930-х гг.): Проблемы. Документы. Опыт комментария. Т. 1. 1928—1934 гг. СПб., 2000. С. 595—596.
  • Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 20. 1. 1930. — АВП РФ. Ф. 05. Оп. 10. П. 66. Д. 98. Л. 1—4.
  • По неизвестной причине в русскоязычной литературе бытует неверная передача фамилии этого эстонского политика (Tonisson) — Тениссон (нередко даже Теннисон).
  • Дневник Я. Ю. Клявина, 22. 8. 1933. — АВП РФ. Ф. 05. Оп. 10. П. 66. Д. 98. Л. 148. Раскольников покинул Эстонию 2 сентября 1933 г.
  • Письмо Н. Н. Крестинского А. М. Петровскому, 12. 11. 1930. — Там же. Ф. 10. Оп. П. 4. Д. 64. Л. 15 об.
  • Раскольниковский Максимилиан Робеспьер вышел таким, что вопрос о причинах его падения (т. е. поражения Великой революции в глазах автора) у зрителя после просмотра спектакля (или прочтения изданного автором в 1930 г. за свой счет текста пьесы) просто не мог возникнуть. Но неизбежным должно было быть удивление, как же настолько омерзительная в воспевании собствен­ного величия потрясающе недальновидная и трусливая личность, как Непод­купный, оказалась превознесенной в ранг святых от революции. Судя по всему, такое впечатление не складывалось только у автора пьесы. Ленинградский театр драмы предпочел издать перед премьерой не только программку, но и своего рода «шпаргалку» для зрителя, включавшую не только объяснение тех целей, которыми руководствовался театр, ставя спектакль, но и довольно подробный путеводитель по французской революции. Поразительно утверждение руковод­ства театра, что «судьба героев «Робеспьера» предопределена ходом событий, которые развиваются независимо от них». Предложение столь примитивного варианта решения проблемы роли личности в истории, скорее всего, исходило от автора пьесы, а не от постановщиков спектакля. Что касается современной критики, то она с особой осторожностью отнеслась к акимовской постановке «Робеспьера». Так, Барташевич, отмечая, что советская пьеса вообще «драматур­гически несовершенная, но ценная по идее, в нее заложенной», обращал внима­ние на то, что Н. Акимов вынес на себе всю тяжесть «этого сложного и ответ­ственного спектакля», сделав упор на зрелищности (иллюзорности), балансируя на грани «беспланового эстетизма». (А. Барташевич. Н. Акимов. Театральные ра­боты // Театр. 1931. № 4. С. 22—24). Принадлежавшие к различным группировкам критики С. Л. Цимбал (Ленинградская правда. 15 февраля 1931) и С. С. Мо- кульский (Красная газета. 15 февраля 1931), намеренно оставив в стороне раз­бор раскольниковской драматургии, незаслуженно, на наш взгляд, обвинили игравшего Робеспьера актера Певцова в том, что его герой получился каким-то «болезненным интеллигентом-неврастеником, почти что припадочным субъек­том». Певцов, видимо, внимательно прочел текст пьесы.
  • Доклад Ф. Ф. Раскольникова Б. С. Стомонякову, 21. 2. 1931. — АВП РФ. Ф. 09. Оп. 6. Папка 54. Д. 58. Л. 4.
  • Доклад Ф. Ф. Раскольникова Б. С. Стомонякову, 11. 3. 1931. — Там же. Л. 6.
  • Некоторые формулировки донесений наводят на мысль, что под «молоды­ми» Раскольниковым понимались не только младшие по возрасту коллеги по Наркоминделу, но и просто стоящие ниже его на служебной лестнице.
  • Летом 1931 г. Раскольников докладывал руководству: «Нам необходимо быть готовыми к тому, что с началом новой интервенции Польша погрузит в Гданьске десант в несколько тысяч штыков и под охраной своего флота высадит его в Эсто­нии. Произвести одновременную высадку серьезного десанта в Эстонии и Фин­ляндии Польша будет не в состоянии. Польше несравненно важнее Эстония, чем Финляндия, так как польский десант, высадившись в Эстонии, легче сможет осу­ществить связь с левым флангом польской армии, которому будет дано задание двигаться на Ленинград через Псков. Между тем, при высадке десанта в Финлян­дии, он будет отрезан Финским заливом. Поэтому, несмотря на близость от Ле­нинграда финской границы с точки зрения интервенционистских планов Польши Финляндии по сравнению с Эстонией отводится второстепенная роль». (Доклад Ф. Ф. Раскольникова Б. С. Стомонякову, 20. 6. 1931. — АВП РФ. Ф. 09. Оп. 6. П. 54. Д. 57. Л. 64).
  • Доклад Ф. Ф. Раскольникова Б. С. Стомонякову, 21. 6. 1930. — Там же. Ф. 0154. Оп. 22. П. 30. Д. 1. Л. 41.
  • Дневник Ф. Ф. Раскольникова, 3, 5, 7, 10. 4. 1930. — Там же. Ф. 09. Оп. 5. П. 46. Д. 47. Л. 83, 85, 87.
  • Дневник Ф. Ф. Раскольникова, 16. 6. 1930. — Там же. Ф. 0154. Оп. 22. П. 30. Д. 6. Л. 104.
  • Доклад Ф. Ф. Раскольникова Б. С. Стомонякову, 21. 6. 1930. — Там же. Д. 1. Л. 41. 2 июля состоялась еще одна встреча полпреда с Е. Лукком, в ходе которой последний высказал не менее оригинальную мысль: перед войной (ко­торая, по его мнению, была неизбежна, и в ходе которой территория Латвии хотя бы временно, но будет занята советскими войсками) следует дать согласие на увеличение территории Эстонии за счет Латвии: Советскому Союзу следова­ло бы передать Эстонии принадлежащие Латвии Валкский и Вольмарский уез­ды. Такой шаг, считал Лукк, гарантировал бы Москве нейтралитет Таллинна.
  • Дневник Ф. Ф. Раскольникова, 19. 3. 1930. — АВП РФ. Ф. 09. Оп.5. П. 46. Д. 47. Л. 68-69.
  • Доклад Ф. Ф. Раскольникова Б. С. Стомонякову, 10. 7. 1930. — Там же. Ф. 154. Оп. 22. П. 30. Д. 1. Л. 49.
  • Доказательством этого в первой половине 30-х гг. могло служить разви­тие политических и хозяйственных отношений СССР с Латвией. О том, как в политическом руководстве СССР относились к использованию торговли в ка­честве рычага политического воздействия косвенно свидетельствует письмо Кагановича Сталину. Замещавший на время отпуска генерального секретаря Ка­ганович был категорически против возможного использования переговоров о за­ключении торгового договора с Латвией ради того, чтобы облегчить левым всту­пление в правительство: «Какой резон нам руки марать?» — Письмо Л. М. Кагано­вича И. В. Сталину, 11. 9. 1931 // Сталин и Каганович. Переписка. 1931-1936 гг. М., 2001. С. 95.
  • «Необходимо раз и навсегда экономику наших хозяйственных организа­ций, часто не обладающих широким кругозором, подчинить политике Наркомин- дела», — писал полпред в Москву. (Доклад Ф. Ф. Раскольникова Б. С. Стомоня- кову, 20. 4. 1931. — Там же. Оп. 23. П. 33. Д. 1. Л. 36). Отдавая должное его желанию активизировать двусторонние хозяйственные связи, стоит отметить, что в отличие от коллег в других Прибалтийских государствах, обоснованно при­знававших ограниченность использования развития торговых отношений в ка­честве серьезного фактора воздействия на внешнеполитический курс этих госу­дарств, Раскольников настолько абстрагировался от действительности, что воз­никают подозрения в наличии у него желания вникнуть в суть дела.
  • В. Н. Курдюмов — военный атташе в Литве и Эстонии (1929-1931).
  • Подчеркнуто Стомоняковым, на полях — «?».
  • Подчеркнуто Стомоняковым, на полях — «!!!».
  • Доклад Ф. Ф. Раскольникова Б. С. Стомонякову, 30. 3. 1931. — АВП РФ. Ф. 09. Оп. 6. П. 54. Д. 57. Л. 29-30. Подчеркнуто Стомоняковым, на полях — «!».
  • Карл Лауритс — начальник разведывательного отдела генерального штаба Эстонии.
  • Подчеркнуто Стомоняковым, на полях — «именно!».
  • Доклад Ф. Ф. Раскольникова Б. С. Стомонякову, 20. 4. 1931. — АВП РФ. Ф. 09. Оп. 6. П. 54. Д. 57. Л. 35-36. Подчеркнуто Стомоняковым.
  • Письмо Б. С. Стомонякова Ф. Ф. Раскольникову, 6. 5. 1931. — Там же. Д. 56. Л. 30.
  • Доклад Ф. Ф. Раскольникова Б. С. Стомонякову, 9. 5. 1931. — Там же. Д. 57. Л. 44.
  • «Я думаю, что в своем стремлении доказать наличие «охлаждения» и «ра­зочарования» Польшей со стороны Эстонии Вы зашли слишком далеко». — Пись­мо Б. С. Стомонякова Ф. Ф. Раскольникову, 26. 5. 1931. — Там же. Д. 56. Л. 33.
  • Доклад Ф. Ф. Раскольникова Б. С. Стомонякову, 29. 5. 1931. — Там же. Д. 57. Л. 51. Стомоняков на полях начертал: «Именно так и ставил вопрос».
  • Письмо Б. С. Стомонякова Ф. Ф. Раскольникову, 16. 6. 1931. — Там же. Д. 56. Л. 42.
  • Доклад Ф. Ф. Раскольникова Б. С. Стомонякову, 20. 6. 1931. — Там же. Д. 57. Л. 61-62.
  • Письмо Б. С. Стомонякова Ф. Ф. Раскольникову, 16. 4. 1931. — Там же. Ф. 09. Оп. 6. Папка 54. Д. 56. Л. 25.
  • Доклад Ф. Ф. Раскольникова Б. С. Стомонякову, 20. 4. 1931. — Там же. Д. 57. Л. 38.
  • Письмо Б. С. Стомонякова Ф. Ф. Раскольникову, 6. 5. 1931. — Там же. Д. 56. Л. 28-29.
  • Доклад Ф. Ф. Раскольникова Б. С. Стомонякову, 9. 5. 1931. — Там же. Д. 57. Л. 46-47. Стомоняков, особо отметив этот пассаж в докладе, начертал на полях «?!».
  • Письмо Б. С. Стомонякова Ф. Ф. Раскольникову, 26. 5. 1931. — Там же. Д. 56. Л. 34.
  • Доклад Ф. Ф. Раскольникова Б. С. Стомонякову, 29. 5. 1931. — Там же. Д. 57. Л. 52-53.
  • Письмо Б. С. Стомонякова Ф. Ф. Раскольникову, 16. 6. 1931. — Там же. Д. 56. Л. 40.
  • Письмо Б. С. Стомонякова Ф. Ф. Раскольникову, 11. 12. 1932. — Там же. Ф. 154. Оп. 25. П. 37. Д. 25. Л. 46-47.
  • Публикации эстонского историка Магнуса Илмъярва, нашедшего под­тверждающие это документы, вызвали огромный интерес. См., например: Ulrike Plath, Karsten Bruggemann. Vom Tanz mit des Teufels Grossmutter. Die estnische Debatte um die Zusammenarbeit von Prasident Konstantin Pats mit Sowjetunion // Osteuropa. H. 9. S. 329-339. Стоит заметить, что в публикацию вкралась досадная неточность: с Пятсом оговаривался вопрос о выплате 4000 долларов не в месяц, а в год.
  • Письмо Б. С. Стомонякова Ф. Ф. Раскольникову, 17. 2. 1931. — Там же. Оп. 6. Папка 54. Д. 56. Л. 13.
  • Сам Раскольников неоднократно в донесениях указывал на желательность взаимодействия с дипломатической миссией фашистской Италии, ссылаясь на свой удачный опыт времен пребывания в Афганистане.
  • Подчеркнуто Стомоняковым. На полях сделанная его рукой помета: «Рас­ходится с установкой. Также дружит!».
  • Доклад Ф. Ф. Раскольникова Б. С. Стомонякову, 21. 2. 1931. — АВП РФ. Ф. 09. Оп. 6. Папка 54. Д. 57. Л. 17-18.
  • Письмо Б. С. Стомонякова Ф. Ф. Раскольникову, 7. 3. 1931. — Там же. Д. 56. Л. 14-15.
  • Письмо Б. С. Стомонякова Ф. Ф. Раскольникову, 8. 9. 1930. — Там же. Ф. 0154. Оп. 22. П. 30. Д. 2. Л. 48.
  • подчеркнуто Стомоняковым, на полях — «!».
  • на полях — «!».
  • Раскольников неоднократно за короткий период менял свою оценку по­следствий возможного блока аграриев и социалистов. В конце осени 1930 г. он, например, полагал, что «аграрии безусловно надуют социалистов». В силу этого трудно воссоздать промежуточные звенья рассуждений полпреда, которые по­зволили бы ответить на вполне уместный вопрос: как безусловная уверенность социалистов в том, что они будут обмануты аграриями, превратилась в убежден­ность, что блок с последними не закончится расправой с социалистами. Забыл Раскольников и о том, что сам в августе 1930 г. считал более чем вероятной возможность того, что «кулацкая партия аграриев» во главе с Пятсом переки­нется на сторону фашистского движения.
  • подчеркнуто Стомоняковым, на полях — «!».
  • Доклад Ф. Ф. Раскольникова Б. С. Стомонякову, 11. 3. 1931. — АВП РФ. Ф. 09. Оп. 6. Папка 54. Д. 57. Л. 25-26.
  • Стоит отметить, что следователи НКВД, допрашивавшие экс-президента Пятса и генерала Й. Лайдонера, не проявили никакого интереса в отношении Раскольникова. (См.: President ja sojavagede ulemjuhataja NKVD EES. Dokumente ja materiale. Vene keelest tolkinud ja kommenteerinud M. Ilmjarv. Tallinn, 1993). Это контрастирует с тем любопытством, которое во время допросов было проявлено не только к событиям, предшествовавшим второй мировой войне, но и к собы­тиям гражданской войны, к самым незначительным эпизодам случайных зна­комств этих двух политических деятелей Эстонии.
  • Доклад Ф. Ф. Раскольникова Б. С. Стомонякову, 24. 11. 1932. — Там же. Ф. 0154. Оп. 25. П. 37. Д. 27. Л. 80.
  • Там же. Ф. 09. Оп. 4. П. 39. Д. 40. Л. 60 об.
  • Доклад Ф. Ф. Раскольникова Б. С. Стомонякову, 26. 6. 1930. — Там же. Ф. 0154. Оп. 22. П. 30. Д. 1. Л. 41. Вскоре, впрочем, выяснилось, что в НКИД не слишком хорошо сами разобрались в ситуации, так как с некоторым удивлени­ем должны были констатировать, что русских рыбаков в Причудье интересовали не столько районы рыбной ловли, сколько вопросы сбыта улова в Россию. — Там же. Д. 41. Л. 79.
  • Там же. Ф. 154. Оп. 21. П. 27. Д. 3. Л. 17; Д. 4. Л. 17 об.
  • Доклад Ф. Ф. Раскольникова Б. С. Стомонякову, 20. 6. 1931. — Там же. Оп. 23. П. 33. Д. 1. Л. 51. Заметим, что в НКИД обращали внимание на сильные юдофобские настроения в Эстонии и в некоторых случаях были вынуждены учи­тывать их при подборе кадров сотрудников для полпредства.
  • Доклад Ф. Ф. Раскольникова Б. С. Стомонякову, 9. 5. 1931. — Там же. Л. 44.
  • Там же. Оп. 22. П. 30. Д. 1. Л. 41. Любое затрагивание темы «присоедине­ния» Эстонии к СССР неизменно рассматривалась в Москве как политически вредный и неуместный шаг. Когда в июле 1930 г. военный атташе Филиппов, беседуя с начальником разведывательного отдела генерального штаба Лауритсом о перспективах создания панъевропейской федерации, в шутку «предложил Эс­тонии вступить в СССР», Раскольников поспешил указать шутнику, представ­лявшему к тому же советское военное ведомство, на недопустимость политиче­ских разговоров в подобном духе. (Дневник Ф. Ф. Раскольникова, 1. 8. 1930. — Там же. Ф. 09. Оп. 5. П. 46. Д. 47. Л. 119). С другой стороны, интерес представля­ет рассказ председателя союза эстонских писателей Эдуарда Хубеля в ноябре 1935 г. о том, что еще до совершения государственного переворота — в 1933 г. К. Пятс в личной беседе с ним прямо заявил, что он «вовсе не за драку за самостоятельность во всех без исключения случаях, напротив, ввиду малочис­ленности эстонского народа, он допускает такое изменение и сочетание обстоя­тельств в будущем, когда наиболее разумным может явится заключение федера­ции с СССР». (Дневник Я. Ю. Клявина, 18. 11. 1935. — Там же. Ф. 0154. Оп. 28. П. 40. Д. 6. Л. 176).
  • Дневник Ф. Ф. Раскольникова, 4. 8. 1930. — Там же. Ф. 09. Оп. 5. П. 46. Д. 47. Л. 121.

 

 

Читайте также: