ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » » Первые войны малороссийских козаков с поляками
Первые войны малороссийских козаков с поляками
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 26-08-2016 15:07 |
  • Просмотров: 1010

Жалкое зрелище представляла Польша в конце XVI ве­ка. Со смертью Батория как будто судьба произнесла над нею приговор свой. Власть короля ослабевала, своевольные магнаты забыли всякие границы буйству; на сеймах не бы­ло ладу, в судах правосудия, в управлении порядка, в за­конах святости. Все были недовольны, от короля до гайдука; но нигде не было так худо, как на Украине. Ста­ринные княжеские и боярские фамилии негодовали на по­терю своей литовско-русской самостоятельности, жалели о соединении великого княжества с королевством, страши­лись за Веру; простой народ до крайности был измучен помещиками, а пуще жидами орандарями, которых при­теснения тем были несноснее, что и суда негде было ис­кать; к тому еще буйное жолнерство пировало себе на счет ободранных мужиков и, зимуя по деревням, безнака­занно буйствовало. Духовенство роптало на стеснение Цер­кви, на обиды от панов и урядников, на оскорбления от ксендзов. Досталось и козакам на их долю: запретили вы­ходить в поход без воли Коронного Гетмана, начали упот­реблять их на работы. Всем было худо, но не все равно думали, как помочь горю. Например, дворянство: те, кото­рые не забыли говорить по-своему, и чувствовали, что они Русские, хотели как-нибудь уладить с поляками мирно: на сеймах, депутациями и убеждениями. Но Польша умела их проводить: дадут привилегию на какие-нибудь права и вольности, да вслед за тем и пошлют нарушать их; сам же Король отговаривается, что все делается против его во­ли, что он дал привилегию — и прав. Духовенство еще хуже думало помочь своему горю. Бессильные мужики тай­ком шептали: ах, если бы кто-нибудь вступился за них и вызволил из-под этого ярма! А козаки так говорили во все­услышание: пришла пора посчитаться с ляхами; коли наши права руйнуют, коли православную веру вражают, так дадим же мы им! — Умные козаки наперед знали, что ла­ской и покорностью с поляками им ничего не выиграть и потому решились посчитаться мечами и копьями.

Первое неприятельское действие против поляков, пред­принятое с целью освобождения от польского ига, оказали казаки в 1594 году под начальством гетмана Криштопа Косинского. Этот Косинский был шляхтич из Полесья, поляк родом и верою. Не ужившись на родине, он покинул ее, и вскоре явился в Украине. В тот век так было: если челове­ку худо на свете, нет ни в чем удачи, — иди он в мона­стырь, или в Сечь: в монастыре он скроется от людей, в Сече будет бить Их. Так и Косинский: пришел в Сечь, при­нял православную веру, а может быть, сказал, что он при­нял ее, и стал казаком. Козаку недолго подняться вверх, особенно умному и храброму; Косинский ходил в Крым, на Дунай, воевал с татарами и турками, приобрел между то­варищами славу и в скором времени стал гетманом; назло своим соотечественникам полякам. Косинский был первый гетман, избранный вольными голосами, без позволения по­ляков, и первый стал доказывать значение своего сана. За­прещено воевать с татарами — Косинский не только бил нехристей, но еще сносился с Московским царем Феодаром Иоанновичем и вызывался помогать ему в войнах с крымцами. Но что важнее всего, Косинский задумал освободить Украину от Польши, хотел быть на самом деле независи­мым гетманом. Много молодцев разделяло с ним эту мысль, а славнее всех его сподвижников был Иван Лобода, полков­ник Переяславский. Козак душою и телом, исполинского росту, мужественного вида, страшный гуляка на пирах, от­важный и бешеный рубака в сечах — Лобода уже не раз задавал беды татарам, усевал широкие степи буджацскими трупами; знали его и в Молдавии, и Валахии, и по тот бок моря, — имя Лободы гремело в народных песнях и расска­зах. Но все прежние подвиги ему теперь нипочем. Поляки утесняют права казацкие, а Лобода волен как птица, ро­дился на степях, не знал никогда господина и знать его не хочет; поляки утесняют православие — а Лобода душу го­тов положить за малейшее оскорбление его святости. Услы­шавши о предприятии Косинского, он в скором времени явился на той стороне Днепра с огромною дружиною, на­бранною около Переяславля, Киева, Лубень и других мест; большую часть ее составляли те несчастные рабы, которых польская тирания заставляла покидать жен и детей и ис­кать в лесах и степях свободы и мщения. Войско казацкое стало под Тарнополем. С каждым днем приходили к нему новые отряды, и уже число подчиненных Косинского про­стиралось за '7000; но Косинский еще ничего не предприни­мал; он сражался не из добычи, а для освобождения Украины, и знал, что в таком великом предприятии надле­жит действовать, собравшись с силами.

Косинский знал, что князь Острожский, знаменитый вельможа, сенатор, воевода киевский, пышный и тщеслав­ный до того, что платил 70 000 р. воеводе, чтоб тот постоял перед ним раз в год, благотворительный дотого, что содер­жал 2000 бедных дворян, — был русский по душе и по крови, потомок Св. Владимира, и до того привержен к пра­вославию, что каждый год в первую и страстную неделю В.Поста ходил в рубище, изнурял себя голодом и подвигами в стенах Дубенского монастыря. К нему-то послал Косин­ский послов просить помощи, надеясь, что князь взвесит правоту его дела и примет участие в освобождении Руси. Острожский, вероятно, довольный лестью гетманских по­слов, обошелся с ними ласково, но не согласился на пред­ложение Косинского. Казацкий предводитель хотел силою заставить князя участвовать в освобождении отечества, вторгся во владения Острожского, начал набирать его под­данных в свои ряды, непослушных наказывал и угрожал князю. Острожский устрашился, собрал подчиненную себе шляхту; соседние паны прислали ему помощь в людях; а сын его Януш, заклятый папист, привел из Волыни отлич­ных копейщиков или гусар. Войско польское, неизвестно как велико, двинулось против казаков. Косинский между тем разослал прокламацию по всей Украине, призывая на­род к восстанию; а сам выступил из Тарнополя, подошел к Пяткову и окопался. Сила Острожского казалась ему ни­чтожною. Чтобы не терять времени, он отрядил Лободу с значительным количеством казаков в соседние места наби­рать ополчения, заготавливаясь на далее, а сам думал с остатком прогнать Острожского.

Оплошность и самонадеянность Косинского допустила Острожан приблизиться к окопам: началась перестрелка.

Может быть, несогласия в козацком войске, может быть, неожиданная тактика противников, а может быть, что-ни­будь другое, не переданное нам летоцдсями, переменило судьбу сражения в пользу Острожских, которым вначале грозило разбитие. Как бы то ни было, но Януш со своими гусарами так ловко ударил на казаков, что те никак не могли удержать напора их длинных копий'; бились-бились, хотели вырваться из окопов — им не дали; 3000 легло на месте... вдруг появилось войско Лободы — Острожане от­ступили[1]. Косинский хотел поправить свою ошибку, и в самом деле уже по всей Украине поднимал мятеж, пользу­ясь благоприятным временем; потому что польское войско было занято; надеялся действовать осторожнее и благора­зумнее; надеялся многого — вдруг лазутчики внезапно схватили его...

Каков был конец Косинскому, об этом летописи говорят разно. Но вообще все согласны на том, что он погиб на­сильственною смертью.

Косинского не стало, но во всех концах южной Руси начались мятежи. Появились гайдамаки — смесь пришле­цов со всех сторон света с украинцами; по городам и дерев­ням убивали жидов и поляков; в Киеве разорили католический монастырь; в Переяславле Лобода отправил кровавую тризну над падшими под Пятковым. Крестьяне бунтовали против польских помещиков и заставляли мно­гих оставлять свои имения и бежать к трону Сигизмунда испрашивать защиты.

Но Сигизмунд был тогда в Штокгольме. Враги Польши, пользуясь временем, принялись вредить ей. Из внутренних врагов опаснее был Лобода: он неутомимо раздувал в Ук­раине пламя восстания, и уже слава его дошла до немец­кого императора. Рудольф вздумал употребить этого человека в свою пользу и послал к нему хоругвь, дары и деньги, прося рыцарей-козакав разорить юрьевскую ярмар­ку. Император имел здесь две цели: во-первых, повредить Польше, потому что турки не оставят разбоя этого без на­казания; во-вторых, отклонить от себя силу неверных, по крайней мере разделить ее. Лобода обрадовался такому предложению: если он сделает набег на турецкие владения, турки нахлынут на Польшу. К Лободе пристал еще какой- то Хлопицкий, живший некогда при дворе Стеф. Батория.

С 3000 козаков отправились они в поход, дошли до Белг­рада; от него недалеко лежало и местечко Юрьево. В самое то время была ярмарка, знаменитая и великолепная в том веке. Козаки неожиданно напали на Юрьево, обратили его в пепел, грабили, опустошили ярмарку и возвратились с богатою добычею. Вскоре Хлопицкий: был пойман, но убе­жал снова, и скрылся в Германию.

Рудольф несколько ошибся в расчетах; Лобода остался с лучшим выигрышем. Турки, понимая дело так, что авст­рийский двор научает Польшу вредить им, послали в Венгрию войско, которое, встретив сначала сопротивление в Мансфельде, после того разбило наголову австрийское вой­ско под начальством эрц-герцога Матфия. Немного утеше­ния римскому цезарю.

Гораздо более утешения казацкому полковнику. Орда татарская явилась в Молдавии, а оттуда поворотила на По- кутье: Енятин, Закусь, Глумач обращены в пепел; немно­гочисленные отряды под начальством Потоцкого и Владека не могли остановить их; татары разорили Тышменицу и Колюжу и рассеялись по Червоной Руси; все жгли, истреб­ляли, умерщвляли людей, вопреки обыкновенному своему обычаю забирать в плен, и только щадили женщин и деву­шек. Чермная Русь покрылась кровью и пеплом. И теперь еще нельзя без сострадания читать народных песен того времени, где описывается, как пленные девушки бежали босиком по песку и каменьям, с веревками на шеях, жалу­ясь, что их русые косы уже не расчесывает мать, а растре­пывает татарин бичом.

Сигизмунда еще не было. Канцлер Замойский, управля­ющий в отсутствие его королевством, один из величайших мужей своей нации, послал прокламацию к сенаторам и панам, представляя, что Речи Пасполитой угрожает опас­ность, и умолял их собрать свои войска и спешить на за­щиту отечества. Иные читали прокламацию и хвалили, другие притворялись, будто за отдаленностью места не по­лучили ее; великополяне и поморяне, зная, что до них та­тарам далеко, говорили, что если им нет опасности, то зачем они и пойдут.

Замойский издал новую прокламацию, под назв: de publica negligentia, в которой черными красками изобразил польскую шляхту. Но и это не помогло. А между тем тата­ры подвигались далее и далее: уже Покутье и часть Чермной Руси опустошили до крайней степени, уже проникли в Волынь, разливая пламя и засевая трупами равнины укра­инские, а поляки все были хладнокровны к беде соотечественников. Только те паны, у которых на юге были имения, собрали отряды, и то уже тогда, когда им грозила видимая опасность. Таким образом, Януш, Князь Збаражский и Юрий Мнишек, воевода Сандомирский соединились с За- майским под Самбором и перерезали дорогу варварам. Та­тары отступили. Замойский искусно прогнал их в -Венгерскую землю и наконец очистил Русь от злодеев.

Украинцы, потерпевшие от татар, оставшись без хлеба, без пристанища, жаловались на судьбу, роптали на Поль­ское правительство, требовали вспомоществования, и не по­лучая его ниоткуда, неистовствали. К большему огорчению разоренных, к большему страху тех, до которых не достиг­ло разорение, разносился слух, что татары снова хотят вор­ваться в Королевство. Но вот приехал и Король; собрали сейм, положили предпринять меры против татарских набе­гов; а некто Язловецкий намеревался проникнуть в Крым и послал просить участия казаков, надеясь, что жажда до­бычи увлечет их.

Худо понимали ляхи казаков: Лобода посмеялся, пома­нил их обещанием и отправился вместо Крыма в Молда­вию, где ограбил и разорил Яссы. Посланные против него польские отряды были разбиты казаками под Ямполем. Ко­заки рассеялись по Волыни, Подоли, Чермной Руси; к ним присоединись разоренные татарами, бездомные и сирые, го­нимые за веру всякого рода удальцы, недовольные оседлою жизнью. Пламя обхватило всю Украину. Козаки брали го­рода, и жители принимали их, как избавителей: вырезыва­ли гарнизоны, вешали и топили жидов... ко всем прежним причинам неудовольствий присоединилась еще новая важ­нейшая: тогда уже распространялась Уния и отдавались на поругание православные церкви.

Между тем Польше грозила внешняя опасность: Седмиградский князь Баторий покусился овладеть Молдавиею, но был прогнан турками; и султан положил обратить Мол­давию в турецкую провинцию. Замойский предвидел, что если турки раздвинут свои владения по Днестр, тогда у Польши под боком будет злой враг, всякий час готовый нанести ей опустошение. Чтобы предупредить такое бедст­вие, надобно было не допустить турков овладеть Молда-- виею; и вот Замойский отправился в эту страну, и возвел на престол князя Иеремию Могилу, обязавшегося быть в послушании у польской Короны. Но во время блестящих успехов войск польских в Молдавии, Лобода с пятью пол­ками казаков выступил против высланных на него поляков и разбил их. Сражение произошло у Пяткова, на том самом поле, где легли воины Косинского. Оттуда Лобода ушел на Днепр, собрал на Бугаевской раде старшин; — положили избрать гетмана.

Между предводителями гайдамацких шаек, бродивших по южной Руси, славился больше всех один, по имени Пав­ла Наливайко. Родитель его был купцом в остроге; старший брат служил в замке князя Константина Острожского про­топопом, — меньшой занимался пушной торговлею; Нали­вайко полюбил казачество и войну. У него род начальством было многочисленное войско, составленное из разного рода несчастных, обиженных неустройствами и притеснениями, и пришлецов, которые, не уживаясь на' родине, искали убе­жища в степях Украины.

Наливайко ходил в Седмиградскую область, сносился с эрц-герцогом Максимилианом, и на возвратном пути через Галицию предавал огню и мечу врагов православия и каза­чества. Его-то избрали козаки гетманом, с уговором, чтобы он слушался рады, коей первыми членами были Лобода, Овара полковник Гадяцкий и хорунжий Шашка. Горько было Лободе: ему, бывшему столько лет представителем ка­зачества, предпочли новичка. Но Лобода скрепил сердце и хотя выказал сильное огорчение и удалился с своею дружи­ною, однако не запятнал себя неприязненными действиями. Отправясь с хорунжим Саулою в Киевское воеводство и Малороссию по сю сторону Днепра, он очищал этот край от польской шляхты, занимал города, ежедневно увеличи­вая свои ряды беглыми, особенно от князей Острожских и Вишневецких. Вскоре Саула отправился в Белоруссию.

Прочие казацкие дружины рассеялись по Волыни, По­доле, Покутье, разорили Самбор, Луцк, Брацлав, Могилев на Днестре; королевские и панские замки были превраща­емы в пепел; казаки налетали на беспечных панов и ист­ребляли- их среди веселости, танцев и забав. Прежде богатые и сильные машаты теперь являлись в Польшу бед­ными беглецами, лишенные всего, счастливые и тем, что удалось спасти жизнь. Радостная весть освобождения рас­пространилась по Руси: Волынь и Белоруссия поднимались. Наливайко направил туда свой поход. Прошедши нынеш­нюю Минскую губернию, он достиг Могилева на Днепре, осадил его и требовал сдачи города. Могилев был почти исключительно наполнен поляками и униатами, которые решились обороняться. Козаки пошли на приступ; гарнизон польский не выдержал натиска и погиб в сече; жиды и униаты перерезаны и перетоплены; Могилев сгорел до по­следней избы, город богатый и славный своими мануфактурами и торговлею. Только обгорелые пни и колоды возве­щали о горе, постигшем ляшское племя; только орлы и змеи, потешаясь богатством яств, объедались вражьими телами. Но не один Могилев — и другие города испытали подобную участь, — всюду разлилось возмущение, везде производились пожары и убийства, дым и пар донеслись до польского двора. Послан был гонец в Молдавию, с предпи­санием гетману Жолкевскому немедленно возвратиться в Русь для усмирения мятежников.

Наливайко, разделавшись с белорусскими. жидами и униатами, опять кружил по Подоли и Покутье, вероятно набирая новых охотников. Там он услышал о приближении Жолкевского. Это было в феврале 1596 года. Польская ар­мия была в незавидном положении: изнуренная походами, не успев отдохнуть на постоях, она должна была еще тер­петь от жестокой зимы, бывшей в том году. Наливайко хотел вступить с поляками в сражение, а принял иную так­тику: думал изнурить еще более неприятеля и заставлял Жолкевского по целым дням и ночам гнаться за казаками, а сам брасался во все стороны. Так, допустив к себе поля­ков в Лабунйовичах, сей час ушел к Острополю. Не успел гетман с своими изнуренными солдатами дотащиться до этого города — уже Наливайко с своими залетными коза­ками шел по дороге к Пикову. Только арьергард малорос­сийский, заняв селение Мацейовичи, беспечно предался пьянству. Ночью неожиданно напали на них поляки, тре­бовали сдачи; козаки решились драться, но спьяну ничего не могли сделать. Жолкевский зажег деревню; козаки были истреблены, иные взяты в плен.

Между тем Наливайко прибыл в Пиков. Жолкевский за ним гнался и остановился в Острополе: войско не могло далее идти; притом же и лошади, искалечив себе ноги по снегу и гололедице, требовали хоть сколько-нибудь отдыха и корма. Переночевав в Острополе, поляки рано утром вы­ступили, дошли до Пикова, и Жолкевский к сильной досаде узнал, что Наливайко назад тому пять часов пошел по брацлавской дороге. Во что бы то ни стало, Жолкевский решился догнать его и усиленным маршем думал перере­зать ему дорогу. Целую ночь, целый день' после того шли Поляки без отдыха и к вечеру дошли в селение Домбровку, на речке Ольшанке. Люди и лошади пропадали не евши; войско решительно было неспособно к битве. Козаки пово­ротили с брацлавской дороги на другую, почти в виду не­приятеля, который гонится за ними, догоняет, — и ничего не может сделать. Рано утром образумился Жолкевский, но узнал от схваченных казаков, что их предводитель перешел реку Собь и пустился по дикой уманской степи.

Что думал Наливайко? Почему не вступил в сражение при Ольшанке? Может быть, зная горячность Жолкевского, Наливайко надеялся, что он и туда за ним погонится: в таком случае верный успех был бы на стороне малороссиян. Что могло сделать в безлюдной степи, зимою, без всякого продовольствия, польское войско, истощенное уже и без то­го до крайности длинными и бесполезными походами? Ко­закам степь и все лишения нипочем — степь была им довольно известна; полякам же, изнуренным переходами от деревни до деревни, начать переходы из яра в яр, из дебри в дебрь — значило идти на явную гибель. Там бы не мед­лил Наливайко, не избегал бы сражения, а принудил поне­воле поляков биться; и едва ли бы сам Жолкевский не остался на снегах, без погребения, добычею хищных зверей! Никто из козакав не проник хитрого намерения вождя: он со всею малороссийскою скрытностию хранил его в глу­бине души своей; его подчиненные имели к нему полную веру и простодушно говорили: тильки ;Бог святый знае, що Наливайко думае-гадае!

. Однако при всей хитрой тактике, при всем уменье. скрывать свои намерения, показывая вид, будто, несмотря на значительное количество своего войска, он не смеет вступить в сражение, и тем возбуждая во врагах самона­деянность, Наливайку не удалось. Наливайко хитрил и пе­рехитрил. Жолкевский не решился следовать в снеговые степи, и разместил свое войско по деревням, лежащим на границе степи, распустил слух, что скоро выступит, отды­хал и дожидался свежих сил.

Так стояли несколько недель два неприятельских вой­ска, разделенные снегами и дебрями. Положение наливай- кова войска было пренесносное. Козаки располажились на той стороне реки Чорни-Воды, питались конским мясом, а лошадей кормили прутьями. Предводитель, опасаясь за жизнь свою, (потому что между казаками начинался ро­пот), искал средств, как бы выйти из степи и послал двух гонцов: одного к Струсю, брацлавскому старосте, с проше­нием помирить его с Жолкевским, надеясь тем выиграть время и соединиться с Лободою; а другого послал к Лободе, прося соединиться с ним и забыть старые неудовольствия. Жолкевский, не получая до тех пор подкреплений, желал прекратить войну; но проникая хитрые намерения Наливайка, не принял его предложения, а послал к Лободе, как истинному козаку, а не атаману гайдамацкой шайки, обещая ему королевскую милость и прощение в случае по­корности. Лобода, в то время, как Жолкевский гнался за Наливайком, грабил Бар и его окрестности с 700 козаков и оттуда пришел в Белую Церковь. Там он встретил гонцов от Жолкевского и Наливайка. С Наливайком нечего было постановлять условий, потому что Лобода и не думал ему вредить; а что касается до гонца Жолкевского, то, по опре­делению рады, он был отправлен без ответа. Козаки под начальством Савулы соединились с войском Лободы, и все ополчение отступило к Киеву.

Между тем на -помощь к Жолкевскому, который уже стоял в Пикове, шел князь Рожинский с свежим отрядом и получил от него на дороге предписание остановиться в Паволоче, городе важном по своему положению и укреплен­ном самою природою. Рожинский, собравши около себя разоренных украинских панов, ловил козаков и умерщв­лял. Дошла молва до Киева. Собрана рада: послали Шашку С 3000 разорять имения Рожинского; сам же Лобода отпра­вился в Переяславль, а в Черкасах был уже и Наливайко. Шашка стал в Хватове и послал осведомиться о силе не­приятеля 300 человек передней стражи. Рожинский не утерпел, не выполнил повеления гетмана, выскочил из Па- волочи и разбил стражу. Шашка побежал назад, может быть, и довольный тем, что выгнал его из Паволочи. Вслед за тем 8000 козаков подвинулось к Белой Церкви.

Рожинский не пошел уже назад в Паволочь, хотя, как уверяют, у него было войска не более тысячи; но спешил занять Белую Церковь. По мнению поляков, ему следовало бы запереться в Белоцерковской крепости и ожидать там Жолкевского; но Рожинский не любил медлить.

Вечером 2 апреля Савула с авангардом расположился табором около Белой-Церкви. Рожинский намеревался ночью сделать вылазку и напасть неожиданно на козацкий табор. Наливайко с 3000 козаков думал ночью устремиться на город и крепость и перебить сонных поляков. Ночь была темная и ненастная. Рожинский вышел с поляками из го­рода, а Наливайко с козаками вошел в город в отворенные шрота. Враги не распознали одни других, по причине чрез­вычайной темноты. Поляки, идучи на звуки труб и откли­ки вождей, при помощи факелов, дошли до табора; Рожинский велел ударить из пушек; — козаки встрепену­лись, табор снялся. Поляки, думая, что враги обратились в . бегство, пустились в погоню, стреляя и махая саблями; но Савула, сделавши движение. к реке Рудавке, возвратился на прежнее место. Наливайко, принявшись было грабить беззащитный город и умерщвлять испуганных козаков, ус­лышал выстрелы, бросил грабеж и поспешил на помощь Савуле. Поляки долго искали козаков и Рожинский велел поворотить к взятому, как думал, козацкому обозу, как вот начала заниматься заря, — яснее, яснее — и Рожинский увидел себя окруженным со всех сторон козаками. Бой был неравный.

Только храбрости Рожинский одолжен спасением жизни своей и сохранением горсти пехоты. Сомкнувшись тесною стеною, предводимые им поляки прорвались сквозь ряды козаков и ушли в крепость, где поспешно заперлись. Мно­жество было побито. Вообще спасение это не дешево обошлось Рожинскому.

Козаки принялись тотчас за осаду Белой Церкви. Но между тем Жолкевский, стоя в Трилесье, в трех милях от Белой Церкви, услышал звук орудий, узнал от схваченных козаков о пораженин Рожинского и поспешил к нему на помощь. Козаки; завидевши с высоких курганов польское войско, сняли осаду и поспешно отступили. Жолкевский приходит на поле сражения — и видит груды убитых. Гру­стно стало ему. Но последовать за козаками тотчас он не решился, не приведши в порядок своего войска и не уси­ливши его новыми отрядами. И потому начал устраивать свои ряды таким образом: поставил четырехугольником ше­стнадцать рядов пехоты, — в середине стояли возы; в углах и концах 24 полевых орудия; конница расположена была частью напереди, частью по бокам, частью сзади. В таком виде, подкрепившись новыми' силами, выступили поляки.

Козаки, которых число беспрестанно увеличивалось, расположились по разным местам. Сам Наливайко с боль­шим количеством войска отодвинулся к Чигирину* с ним были дружины Лободы и Овары, всего 20 000 войска, иск­лючая гайдамаков, из которых многие пошли по Украине, но многие остались при главном обозе. Атаман Тетеря с сыном заняли Канев; Шашка был напереди и первый встретил Жолкевского. Завязалась битва жестокая, крова­вая. Как ни искусно были устроены поляки, однако их гу­сары ничего не могли сделать козацкому табору. Много дворян польских пало в бою; потери по числу воинов была для Польши очень чувствительны. Козаки удержали за со­бою поле; но лишились в свою очередь Шашки, вождя храброго и умного. Жолкевский поворотил к Каневу. Коза­ки не слушались старого своего атамана, говорившего им: «Глядите, не була-б потеря», и заставили его выйти на сра­жение. Поляки разбили их; а самого Тетерю взяли в плен и продали туркам. Жолкевский разорил многие казацкие населения, разбил еще несколько раз их отряды и двинулся к Чигирину, где стояло генеральное войско. Поход этот был довольно медлен; разосланные для укрощения козакав от­рады собирались постепенно, не разом; вешнее половодье разломало мосты, и переправы стали неудобны не только через реки, но даже через большие ручьи. Дошедши до Тясмина, поляки стали, окопались, направили пушки и приготовились к бою. Казацкое войско также изготовилось. Оно было разделено на три отдела: центром начальствовал Наливайко, левым крылом Лобода, правым Овара. Поляки, как бы желая устрашить заранее неприятеля, выставили в виду его три xpecтa: на двоих висели тела двух казацких предводителей — Богуна и Сомино, с надписью: «Karabuntowcow», третий оставался пустым, как будто еще кого-то не доставало. Казацкая рада велела выставить в ответ полякам хоругвь с надписью: вирному Християнсьтву миром мир; а Ляхам-ворогам пекельный пир; в кого хрест — на того й хрест.

Началась битва и продолжалась семь часов. Поляки ус­тремились на правое крыло Овары, отрезали его, смяли, — и сам Овара лишился жизни. Но мужество других предво­дителей и храбрость козакав поправили первую оплошность и неудачу. Наливайко с своим центром ударил стеною на поляков; вслед за тем Лобода выскочил из своего поста, и вспомоществуемый свежим засадным войском, бросился на неприятеля с другой -стороны. Поляки смешались, расстро­ились и обратились в бегство. Козаки гнались за ними, би­ли, кололи, утопших из реки вытаскивали и изрубливали: таково было их ожесточение; попадавшихся в плен бесче­ловечно умерщвляли; просьб и стонов не слушали. Радова­лась вся Украина, слыша, как на «Чигиринський сичи кравчина католикам похмилья задала!»

Пристыженный Жолкевский убежал в Белую Церковь, откуда разослал приказы о доставлении нового войска. Вскоре в польский стан явилось множество охотников, а из Молдавии прибыл с значительными силами полоцкий ста­роста Каменецкий. Казацкое войско напротив уменьша­лось. Большая часть казаков рассеялась снова по Украине. С Наливайком и Лободою осталось всего до 10 000. Жол­кевский, зная, что в Переяславле казаки оставили свои се­мейства, орудия и войсковую скарбницу, замыслил перепавиться через Днепр и напасть на Переяславль. Мол­ва об этом дошла в казацкий стан. Наливайко и Лобода предупредили Жолкевского; переправились за Днепр; ист­ребили за собою все суда, и, услыша, что жители Киева доставляют в стан лодки для переправы полякам, которых Жолкевский хотел вести в погоню за козацким войском, — отправились наказать киевлян; но увидели на противопо­ложном берегу Жолкевского с войском под самым Печер­ским монастырем. Новые запорожские полчища, плывшие под Киев на чайках под начальством атамана Подвысоцко- го, были разогнаны бурею и польскою артиллериею, искус­но поставленною на берегу. Жолкевский отрядил Потоцкого в Триполь с препоручением переправиться в том месте через Днепр и напасть на Переяславль; а сам через лазутчиков пустил об этом молву между козаками, желая как-нибудь их отвлечь от берега, противоположного киев­скому, где стоял сам. Расставленная казаками по дороге стража увидела на той стороне Днепра волов и возы, на­полненные лодками и заявила об опасности предводителям. Беспокоясь за свои семейства, козаки снялись с луга, где стояли, и поспешили к Переяславлю. Этого-то Жолкевскому и хотелось. Собрав свои челны, он, тотчас, по следам козаков, переправился за Днепр и вскоре козаки узнали, что за ними идет сильное войско.

Что делать? Запереться в Переяславле — нельзя. Перяславская крепость очень ненадежна; козаки подвергаются опасности быть стесненными с двух сторон: здесь войско Жолкевского, на другой стороне Днепра войско Потоцкого; да и чем кормить лошадей, которых было более 10 000. Козаки рассудили — лучше двинуться далее с своими се­мействами и сокровищами, надеясь, что если войско поль­ское не погонится за ним, а пойдет назад, то они могут свободно напасть на него с тылу; а если погонится, то хит­рыми увертками его можно изнурить еще лучше, чем в За_днепровье, и нагнать на удобное место, где можно на­помнить полякам чигиринское дело. Но Жолкевский про- никнул их планы и допустил выйти из Переяславля. Забравши своих жен, детей и имения, они думали переве­сти их в Лубны, место неприступное, твердое; но пришедши туда, не сломали за собою моста на Суле. Жолкевский, соединившись с Потоцким, поспешил за ними к Лубнам.

Войско польское остановилось в Тохуцине в 20 милях от Лубен, откуда коронный гетман написал жителям этого города письмо, в котором обещал им королевскую милость, если они не сломают моста и задержат казаков в стенах своих.

Между тем узнал Жолкевский, что в местечке Гороши­не Сула очень удобна для переправы и, располагая, чтобы во время нападения на Лубны с другой стороны стояло польское войско, послал туда старосту брацлавского Струся с его отрядом . Струсь пошел прямо полем, не сказывая даже ничего и своим подчиненным; и, пришед на место переправы, велел поделать из камыша плоты, изготовил маленькие лодочки, и таким образом переправился на дру­гой берег. Между тем войско польское усилилось несколь­кими рядами литовской конницы, предводимой Богданом Огинским подкоморием троцким, который встретился с Жолкевским за 6 миль от Лубен. Поляки ускорили поход; Жолкевский отрядил авангард под начальством Белицкого, который шел ' форсированным маршем день и ночь, и нако­нец увидел на высокой горе крепость. Козаки, завидя приближающихся поляков, бросились разламывать мост;' но Белицкий пустил на них такую тучу стрел и пуль, что они кинули свою работу, ушли из города и расположились за милю от реки Сулы на урочище Солонице. Белицкий во­шел в город.

Тогда Струсь, выбрав из своей конницы двух отборных ездоков, послал к гетману с донесением о своем прибытии, и просил, как скоро Жолкевский явится в город, то чтобы пушечным выстрелом дать ему знать, когда броситься на неприятеля. Чрез несколько времени загремела пушка' — и Струсь выскочил из своей засады. Пыль встала от лошади­ных копыт — козаки думали, что это татары; но вскоре узнали свою ошибку и увидели себя окруженными спереди и сзади. Страх и замешательство всеми овладели; не знали, что делать. Лобода, чтобы дать Раде время на что-нибудь решиться, послал просить Струся дозволить начать перего­воры. Струсь согласился, потому что еще Жолкевский не прибыл к Солонице. Козаки долго спорили; одни говорили бежать в степь, другие представляли им неудобства побега и советовали лучше оградиться окопами и защищаться. Больше всего беспокоили и мешали козакам женщины и дети: они боялись тащиться с ними в дикие степи. Послед­нее мнение превозмогло, и козаки остались на месте и ук­реплялись. Между тем прибыл и Жолкевский. Тогда Струсь не хотел слушать никаких уговоров, и поляки окружили козаков так, что они лишились и воды и пастбищ.

Четырнадцать дней длилась эта страшная осада, четыр­надцать дней гремели пушки и звучали сабли; козаки до­ведены были до последней крайности, но сносили ее с удивительным присутствием духа: без хлеба, соли и воды, питаясь вонючим лошадиным мясом, с каждым днем теряя лучший цвет своего юношества, без всякой надежды, они не только не думали сдаваться, но дрались храбро, муже­ственно и радовались тому, что и враги их терпят: много уже молодых дворян, потомков знаменитых фамилий, лег­ло на валу; сильно измучены были польское войско и пред­водители трудами и бдением. Долго козаки терпели, — но терпению пришел конец. Когда Жолкевский велел насы­пать высокие курганы и с них беспрестанно палил из пу­шек, и ядра ежеминутно убивали жен и детей в глазах мужей и отцов: такие зрелища больше, чем всякие лише­ния пищи, отняли у них силу, храбрость, твердость: козак неукротим и груб на войне, в товариществе, но в семействе он человек. Начался всеобщий ропот: все обвиняли Нали- вайка и Лободу в том, что они завели их туда. Лобода, бывши столько лет идолом подчиненных, идеалом козацкой жизни, под конец лишился доверенности братьев и всей своей чести. От него отняли начальство и на место его из­брали Кремского. Новый предводитель предложил козацкой Раде сдаться Жолкевскому, с условием забыть все неудо­вольствия, бывшие между поляками и малороссиянами, и никого не казнить, кроме главных зачинщиков. Уже невозможно было более терпеть: кучи гниющих человеческих и лошадиных трупов причинили в козацком стане заразу; пи­щи никакой не было. Надобно на что-нибудь решиться: ко­заки сдались. На другой день Жолкевский заключил с ними следующие условия:

  1. ) Козаки могут разойтиться по домам; но без воли короля не должны собираться в строи, выходить в походы и избирать предводителей.
  2. ) Пушки, знамена, порох, военные запасы и скарбни­цу должны отдать Жолкевскому.
  3. ) Наливайка, Лободу с другими предводителями — Мазепою и Кизимом, выдать.

Все были исполнено. Козаки вышли из своих окопов бледные и чахлые и повергли к ногам Жолкевского булаву гетмана Наливайка, два богатых знамени с гербом немец­кого императора, третье знамя с гербом седьмиградским, серебряные литавры и трубы, дары Рудольфа и Максими­лиана; тридцать одна пушка досталась победителям. Нали­вайка и Лободу с другими осужденными повезли окованных цепями в Варшаву, где засадили в тюрьму. Патер Янчинский рассказывает, что во время содержания Наливайка в темнице над головою его день и _ночь стояли воины с топо­рами; едва только он начинал засыпать, они тотчас про­буждали его обухом, и так мучили его разным образом. О казни всех четырех предводителей говорят разно. Янчинский рассказывает, что Наливайка посадили верхом на рас­каленного железного коня и увенчали раскаленным железным обручем. Косинский иначе повествует об их каз­ни, — с ним сходно говорит и народная песня: Наливайка, Лободу, Мазепу и Кизима, при огромном стечении народа, бросили в медного быка; этого быка поджигали несколько часов медленным огнем, пока слышен был крик несчаст­ных; потом пламя охватило всю махину, и когда потушили его и отворили медного быка, тела страдальцев обратились в пепел ... [2]

Присудили Ляхи Наливайка У волу спалити;

Присудили уси козаченьки Ляхам видомстите.

Н.И. Костомаров

Из книги «Козаки»

Примечания

[1] Лубенский говорит, что будто Косинский отдался в плен и князь простил его. Это принадлежит к таким же вероятным сказаниям, как и то, что будто у Острожского было всего-навсего-500 человек (!!).

[2] При составлении этого рассказа сочинитель руководствовался преимущественно Лубенским, Янчинским, Немцевичем, Малороссийским летописцем 'и народными песнями.

Читайте также: