ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » » Кочевники и Византия
Кочевники и Византия
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 15-12-2015 20:55 |
  • Просмотров: 2402

Стремитесь к миру с печенегами, и на севере никто не потревожит спокойствия империи, завещал Константин Багрянородный, византийский император X в. Как было опасно не следовать этому совету, говорит случай с киев­ским князем Святославом, для которого Византия оказа­лась менее грозным врагом, чем печенеги. Известно, что печенежский хан подстерег Святослава и убил его.

Но печенеги как союзни­ки империи были хороши до тех пор, пока их отделяла от Византии Дунайская Бол­гария. Василий Болгаробойца сокрушил ее, но одновре­менно уничтожил эту пре­граду. Последствия сказа­лись уже в XI в. Печенеги хлынули в северные провин­ции Византии. Их напор был тем сильнее, что с востока на них самих наседали дру­гие кочевники — гузы-торки.

У печенегов появилось два соперничавших хана. Один из них — Кеген — ушел в Византию и оттуда нападал на владения Тираха — другого печенежского хана, оставшегося в Причер­номорье. В 1048 г. Тирах сам вторгся в Подунавье и стал грабить богатые бол­гарские и македонские села. Но судьба была против Ти- раха. Византийские писате­ли не без злорадства со­общают, что варвары были столь невоздержанны и так злоупотребляли славянским медом и вином, что у них от­крылись страшные болезни и они превратились в толпу обезумевших от боли, совер­шенно разложившихся лю­дей.

Кеген убедил греков на­пасть на отряд Тираха. Ви­зантийские армии одержа­ли полную победу. Тирах со своими воинами попал в плен. Но уничтожить их, как советовал Кеген, император не захотел. Наоборот, Ти­рах и его люди были до­ставлены в столицу, креще­ны, одарены щедро и взяты на службу. Император ре­шил сделать из печенегов послушных воинов и посе­лить их на свободных зем­лях где-нибудь на севере. Но печенеги плохо понимали, да и не хотели понимать, что от них требовали.

Таким образом оба со­перника оказались на служ­бе у византийского импера­тора. Тирах попытался от­делаться от ненавистного Кегена и подослал к нему наемных убийц. Кеген был ранен, но не убит. Он хоро­шо понимал, кто был орга­низатором заговора, и решил воспользоваться момен­том. На телеге, за которой волочились пойманные убий­цы, в сопровождении огромной орды печенегов проехал он по людным улицам столицы, обнажив свои раны. Соб­рав большую толпу, он остановился перед Влахернским дворцом. Император Константин Мономах принял сына Кегена, успокоил его и обещал наказать виновных, а Кегену предложил для лечения лучших медиков и по­селил его в богатых апартаментах. Но, осыпав милостя­ми Кегена Константин тайно отпустил убийцу: ссориться с Тирахом ему не хотелось. В Константинополе Кеген оказался в роскошном, но строгом заточении. Вскоре император попытался разоружить его людей. Тогда Кеген в одну ночь собрал свой отряд и бежал на север, где предался самому разнузданному мародерству. Вскоре сюда же перекочевали и печенеги Тираха. Они тоже бы­ли рады вырваться из душного Константинополя под предлогом, что они сумеют утихомирить своих соплемен­ников. Но, оказавшись вдали от столицы, они забыли все свои обещания.

В 1064 г. толпы новых кочевников — торков — пере­правились через Дунай. В Константинополе день и ночь служили молебен, чтобы бог спас Византию от этой новой опасности. Мало было того, что северные провинции опустошали печенеги. Теперь к ним присоединились тор­ки. А в Малой Азии турки-сельджуки, племена, родст­венные торкам, тревожили византийские города. Каза­лось, из азиатских степей, из коренных гузских степей Приаралья, протянулись две огромные клешни и грози­ли, сомкнувшись, раздавить Византию.

Печенеги вначале встретили торков враждебно и да­же помогли грекам расправиться с ними. Но вскоре они вместе стали совершать набеги на македонские, болгар­ские, фракийские деревни, шантажировать Константи­нополь, интриговать против императора, разлагать и расшатывать, как только было можно, и без того дрях­лый и слабый государственный аппарат Византии.

Появились и новые варвары. До Дуная докатилась третья волна кочевников. Это были половцы-команы.

«Их набег — удар молнии, — писал о печенегах ви­зантиец Феофилакт Болгарский в XI в.,— их отступле­ние тяжело и легко в одно и то же время: тяжело от множества добычи, легко — от быстроты бегства. Напа­дая, они всегда предупреждают молву, а отступая, не дают преследующим возможности о них услышать. А главное — они опустошают чужую страну, а своей не имеют... Жизнь мирная — для них несчастье, верх бла­гополучия — когда имеют удобный случай для войны или когда надсмеются над мирным договором. Самое худшее то, что они своим множеством превосходят ве­сенних пчел, и никто еще не знал, сколькими тысячами или десятками тысяч они считаются: число их бесчис­ленно».

Половцы показались грекам ничуть не лучше пече­негов. Византийские писатели не скупились на эпитеты, когда писали о северных варварах. Евстафий Солунский, автор XII в., вставил в свою речь, обращенную к импе­ратору Исааку Ангелу, такую характеристику половцев: «Это летучие люди, и поэтому их нельзя поймать. Они не имеют ни городов, ни сел, оттого за ними следует зверство. Не таковы даже коршуны, плотоядный род и всем ненавистный; таковы разве грифы, которых благо­детельная природа удалила в места необитаемы. Волчьи обычаи воспитали таких людей: дерзкий и прожорли­вый волк легко обращается в бегство, когда появится кто-нибудь страшнее. Точно так же и этот народ».

В конце XII в. угроза с севера, со стороны кочевни­ков, усилилась настолько, что Византия была на краю пропасти. Эти тревожные годы выпали на долю импе­ратора Алексея Комнина.

Трудное царствование Алексея Комнина

С благоговением и любовью писала Анна Комнина книгу о деяниях своего отца, византийского императора Алек­сея Комнина. И книга получилась очень интересная. Жизнь Алексея была непрерывной борьбой со множеством опасностей, которые угрожали его царствованию. Он метался по стране, то отражая угрозы турков в Ма­лой Азии, то подавляя внутренние мятежи. Среди других забот особенно тревожили императора северные варва­ры — печенеги,— которые становились все смелее и наг­лее. Нужно было во что бы то ни стало обуздать этих хищников. Неожиданно Алексею предложили свою по­мощь половецкие ханы, жившие в степях Приднепровья. Но императору не хотелось связываться с этими нена­дежными союзниками. Отпустив половецких послов с щедрыми подарками, он заверил их, что пока нет нужды в помощи, но, как только такая необходимость появить­ся, он будет иметь в виду эго предложение. Но успокоить половцев было нелегко: если нельзя воевать с печенега­ми в союзе с Византией, то, может быть, сразиться о Византией в союзе с печенегами? С большим трудом ви­зантийская дипломатия сумела расстроить назревавший союз двух варварских народов — печенегов и половцев.

В 1090 г. империя попала в особенно тяжелое поло­жение. В Малой Азии угрожали турки-сельджуки, на море действовал энергичный пират Чаха, который даже провозгласил себя императором, печенеги установили какие-то весьма неприятные для Алексея связи и с этим самозванцем и с сельджуками. Алексею пришлось все- таки обратиться за помощью к половцам. Он послал по­сольство в половецкие вежи и стал с замиранием сердца ждать, чем это обернется, спасением или окончательной гибелью под ударами печенегов, к -которым могли при­соединиться и половцы, увидевшие в грамотах Алексея признак слабости империи.

Одновременно Алексей обратился к христианскому рыцарству и папе. Он звал их спасти Византию от не­верных и поганых варваров. «Пусть Константинополь достанется лучше вам, чем туркам и печенегам», — убеждал их Алексей Комнин. Это соображение было хорошим дополнением к легендам о богатствах мусуль­манского Востока и идеям о спасении «гроба Господня». Но прежде чем основные силы крестоносцев появились ка Босфоре, сюда явились половецкие ханы — герои многих русских летописей — «шелудивый», -«поганый», неверный Боняк и свирепый, хищный Тугорхан.

Этих ханов, ничего не смысливших в тонком прид­ворном этикете, Алексею пришлось потчевать в своих роскошных покоях, дарить им золото и пурпурные одежды, льстить им, целовать их в жирные губы. Половцы заявили, что им нужна полная свобода действий и три дня, чтобы покончить с печенегами. С пьяной щедростью предложили они грекам половину захваченной у пече­негов добычи. Алексей от доли в добыче отказался, но постарался затянуть дело, боясь решительного столкно­вения с печенегами. Он оттягивал развязку, пока полов­цы не заявили: «Знай, что мы не будем ждать более. Завтра с восходом солнца мы будем есть либо волчье мясо, либо баранье». Эта изысканная фраза означала, что половцы решили сражаться, если не с печенегами, то с греками.

И с восходом солнца начался бой. Он был выигран половцами и византийцами. Огромные толпы печенегов были захвачены в плен. В ночь после боя греки перере­зали значительную часть пленных, проявив такую же­стокость, что даже половцы содрогнулись, увидев наут­ро лагерь союзных войск, забитый трупами печенегов. Но греки ликовали. «Из-за одного дня печенеги не увидели мая»,— пели мальчишки на улицах Константино­поля про эту битву, которая произошла 29 апреля 1091 г.

Вскоре половцы снова пришли на Балканы, но уже как враги Алексея. Их привел самозванец, некий Лже-диоген, претендент на константинопольский престол. Он обратился к половцам, и те с радостью воспользовались случаем, чтобы вновь побывать й пограбить за Дунаем. Алексей с большим трудом отразил эту новую опасность и отогнал половцев.

Не все печенеги ушли, некоторые оставались на службе у императора и после всех этих событий. Они неплохо служили империи. Отрядами печенегов время от времени пользовался Алексей, чтобы обуздывать кресто­носцев, которые легко забывали о своей святой цели в богатом царственном городе на Босфоре.

Анна Комнина взяла за образец «Историю» Фукиди­да, где описаны сотни людей и десятки событий, а объ­ектом своей книги она выбрала жизнь одного человека. Но она описала ее так, что вся история последних веков Византии как бы сосредоточилась в этой жизни. Алексей умер рано от болезни сердца — сказалось беспокойное время. Анна с болью описывает в конце своей книги, как страдал, умирая, ее отец. И, читая эти страницы, нам кажется, что в предсмертной тоске металась сама им­перия, дряхлая, с ослабевшим, глухо бьющимся сердцем. Империя сумела справиться с печенегами и половцами, использовав их вражду друг к другу. Ей удалось кое- как устоять против жадной своры крестоносцев. Но, наконец, совсем обессилев, она пала под ударами турок из Малой Азии. Думал ли Алексей в последние свои дни, что лет через восемьдесят на алтаре святой Софии пья­ные крестоносцы заставят плясать голых уличных девок, а через 300 с лишним лет в этот же храм въедет по тру­пам на белом коне султан Махмуд II, а через 800 лет безразличные гиды будут показывать под потолком красное пятно на мраморе и рассказывать туристам, что трупов на полу Святой Софии было так много, что Мах­муд II мог дотянуться почти до верха колонны и от его прикосновения остался на мраморе этот кровавый след...

Турки-кочевники и Византия — вот какая большая тема встает перед нами, когда мы берем в руки визан­тийские вещи из Таганчи. Конкретные, осязаемые веще­ственные свидетели этих взаимоотношений, они являются хорошим дополнением к рассказам Кедрина и Никиты Хониата, Анны Комниной и Евстафия Солунского о пече­негах, половцах и о тяжелых днях империи, осаждаемой этими варварами.

Нет нужды придумывать искусственные теории о том, кем был неизвестный воин в Таганче — бродник или ки­евский князь, швед или венгр. Присутствие в могиле ви­зантийских вещей легко можно объяснить, вспомнив рас­сказы греческих писателей о половецких и печенежских нашествиях. Конь, погребенный рядом с витязем под курганом в XII в., мог принадлежать скорее всего по­ловцу, одному из тех знатных половцев, которые так часто совершали набеги в Византию.

* * *

Нет ничего красивее Стамбула утром, если смотреть на него со стороны Босфора. Впереди Принцевы остро­ва, за ними Мраморное море, и вас ждет путь в Грецию. К морю спускаются сотни белых дворцов и мечетей. Зо­лотой Рог постепенно охватывает со всех сторон паро­ход, и он причаливает, протискиваясь среди других ко­раблей. Можно в ожидании прогулки по Стамбулу раз­влекаться чтением надписей на пароходах или отыски­вать по плану города, в развернувшейся перед вами панораме Константинополя, Голубую мечеть и Айя-Софию. Да, нет ничего красивее Стамбула с моря. С этим согласны все путешественники.

«Нет города прекраснее, если смотреть на Констан­тинополь с якорной стоянки или с Босфора, когда добрая миля отделяет вас от него, — писал Марк Твен и добав­лял: — Но, кроме живописности, он не радует ничем. С той минуты, когда покидаешь корабль, и до самого возвра­щения не устаешь проклинать этот город...»

Писателю Стамбул явно не понравился. Посетив ба­ни, писатель распростился и со своей мечтой о восточном блаженстве, которым там должен упиваться смертный. «Это злостное надувательство. Человек, способный на­слаждаться этим, способен наслаждаться всякой мерзо­стью: и тот, кто окружает это ореолом очарования и поэ­зии, не постесняется воспеть все, что есть в мире скуч­ного, дрянного, унылого и тошнотворного».

Знаменитый американец не поскупился на эпитеты, чтобы обругать старую «феодальную» Европу с ее сред­невековьем, с ее воспоминаниями и традициями. А за­одно и старую Азию. И, чтобы сделать это, Марк Твен выбрал очень удачно Стамбул — Константинополь... Такой концентрации древностей европейских, азиатских, такого острого сочетания Востока и Запада, античности и средневековья, такого разнообразия древних вещей не найдешь в другом месте. В Стамбуле они в строгом по­рядке разложены на витринах десятков музеев и в бес­порядке навалены на прилавках антикварных лавок под сводами Большого Базара. Старый город, полный вос­поминаниями, «засорен» этим мусором истории.

Вещи живут дольше человека, и в них — память о нем и о его веке. Не будь этих старых вещей, старых зданий, бесполезных руин, каждое новое поколение чувствовало бы себя одиноким на необжитой земле под враждебны­ми холодными звездами.

Среди современных нам вещей есть много безвкус­ных, аляповатых, которые нас раздражают. Среди древ­них вещей таких нет, хотя, конечно, и среди них есть рядовые предметы, вещи, сделанные плохо, и есть образ­цы, в которые мастер вложил все свое умение. Но нет раздражающих, пошлых вещей потому, что все в них сглажено и смягчено временем, потому что время при­дало им нечто такое, что заставляет эти вещи уважать, хотя они для нас сейчас и бесполезны.

Г. А. Федоров-Давыдов

Из сборника «Курганы. Идолы. Монеты», 1985

Читайте также: