ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Ведение белогвардейцами разведки в Советской России и за рубежом
Ведение белогвардейцами разведки в Советской России и за рубежом
  • Автор: Vedensky |
  • Дата: 03-10-2015 19:44 |
  • Просмотров: 8955

Грандиозный масштаб Гражданской войны в России, охватив­ший все стороны жизни участвовавших в ней государств, требо­вал всестороннего изучения различных факторов, влиявших на ведение боевых действий. Поэтому белогвардейскому военно-политическому руководству требовались сведения не только о театре военных действий (ТВД) и вооруженных силах против­ника, но и данные о его государственном устройстве и военно­экономическом потенциале, внешней и внутренней политике. С учетом коалиционного характера вооруженного противо­борства (со стороны антибольшевистских сил) лидерам Белого движения также пришлось с легальных и нелегальных позиций изучать нейтральные, и даже союзные страны, политика кото­рых оказала немаловажное влияние на ход и исход Гражданской войны. Таким образом, политическая, военная и экономическая разведка приобретала существенное значение для реализации за­мыслов белогвардейских лидеров.

Ведением глубокой разведки в разных странах мира зани­мались спецслужбы генералов А.И. Деникина, П.Н. Врангеля и адмирала A.B. Колчака, располагавшие необходимыми для дан­ного рода деятельности силами и средствами, а также оставаясь относительно независимыми от интервентов. Разведывательные органы H.H. Юденича и Е.К. Миллера в основном сконцентри­ровали усилия на сборе сведений о противнике в полосе фронта и его ближайшем тылу.

Спецслужбы Юга России вели разведку в Советской России, на Украине, в Закавказье и в европейских странах.

Вступая в борьбу с большевиками, генералы М.В. Алексеев, Л.Г. Корнилов, а затем и А.И. Деникин пытались выяснить по­литическую ситуацию в Петрограде и Москве, наладить связь с подпольными контрреволюционными организациями, стихийно сформировавшимися в первые месяцы существования новой вла­сти. С этой целью в Советскую Россию направлялись доверенные лица белогвардейских лидеров и агентура разведывательных ор­ганов. Добровольными помощниками спецслужб являлись люди различных сословий и профессий, «...шпионажем занимались все, — утверждали со знанием дела С.С. Турло и И.П. Залдат. — Занимались и буржуазия, и интеллигенция, и офицерство, и уче­ные. Занимались шпионажем и офицеры Генерального штаба, и просто разные командиры»1. По роду своей прежней деятельности они не имели никакого отношения к разведке и, естественно, не обладали специальными знаниями и навыками. Легкость их про­никновения в советские государственные структуры объясняется нехваткой квалифицированных кадров и слабым на тот период времени контрразведывательным режимом в РСФСР. «Чека еще не оплела всю Россию своей сетью и действовала ощупью, — де­лится своими наблюдениями секретный агент Добровольческой армии А.А. Борман,—работать было не только возможно, но даже не очень трудно. Чекисты были заняты главным образом ловлей невинных людей, а лица, стремящиеся работать против большеви­ков, разъезжали в комиссарских вагонах, сидели на видных местах в комиссариатах и в крупных штабах»2.

В своей оценке A.A. Борман отчасти был прав: первоначально ВЧК пыталась обойтись без негласных средств, поскольку руко­водители этого ведомства были противниками использования се­кретной агентуры в борьбе с политическими противниками, счи­тая это неэтичным для революционеров. Однако объективные за­коны тайной войны диктовали необходимость ее использования. И 17 февраля 1918 года коллегия ВЧК решила внедрить агентуру в среду спекулянтов, а в июне того же года 1-я Всероссийская конференция местных ЧК «приняла инструкцию, регламентиру­ющую деятельность органов ВЧК по созданию и использованию агентуры»[1].

Из-за «слепоты» чекистов командированный генералом М.В. Алексеевым в январе 1918 года в Петроград бывший следо­ватель и контрразведчик статский советник В.Г. Орлов без осо­бого труда организовал в городе разведывательное бюро. «Перед моими сотрудниками были раскрыты двери во всех кругах боль­шевистской власти, давая возможность заблаговременно раскрыть все планы и намерения большевиков, направленные как против граждан союзных держав, так и против членов нормальных госу­дарственных и военных организаций, а также своевременно пред­упреждать нежелательные обыски, аресты и расстрелы»,—пишет

В.Г. Орлов. Далее в его служебной записке приводятся данные о добытых свыше 16 ООО (в другом документе В.Г. Орлов называет иную цифру — 2000) фотокарточек агитаторов и политических деятелей Советской России. Часть фотодокументов он передал французским и английским спецслужбам, остальные оставил у себя[2]. Самому В.Г. Орлову пришлось бежать из Советской России, но созданная им резидентура продолжала поставлять информа­цию военно-политическому руководству Белого Юга[3].

Вышеупомянутый А.А. Борман по заданию командования Добровольческой армии в марте 1918 года прибыл в Москву. Благодаря обширным связям он за короткое время сумел стать заведующим отделом внешней торговли и даже исполнять долж­ность наркома торговли Советской России, в силу своего слу­жебного положения участвовал в различных заседаниях прави­тельственных учреждений и даже входил в состав делегации на проходивших в Курске и Киеве переговорах о государственной границе с Украиной. Однако в конце августа 1918 года ему при­шлось бежать из Москвы[4].

Воспоминания подпоручика Н.Ф. Сигиды также свидетель­ствуют об эффективной работе белогвардейской разведки на

Юге России: «Наши разведчики имели доступ всюду. Тайная ор­ганизация полковника Орлова и разведка, оставленная на местах Добровольческой армией, снабдила своими членами все совет­ские учреждения в достаточной мере. Начиная от милицейских участков и кончая наркомом, разведка имела свои глаза и уши, и Центр наш всегда был благодаря этому в курсе событий. Наши агенты, будучи на службе у большевиков, занимали у них места от милиционера до наркома включительно»[5].

Следует согласиться с мнением историка В.Ж. Цветкова, кото­рый рекомендует подобного рода оценки подвергать тщательной проверке, поскольку иногда «...белые подпольщики, в отчетах в штаб Добровольческой армии, намеренно завышали собствен­ные заслуги в антисоветской борьбе, стремясь получить высо­кую оценку своей “активности”»[6].

Действительно, вызывает сомнение сообщение В.Г. Орлова о добытых им 16 ООО фотографий большевистских агентов.

Более реалистическую оценку ситуации в тот период времени дал начальник разведывательного отделения штаба Доброволь­ческой армии полковник С.Н. Ряснянский: «Агентурная разведка была затруднена до крайности. Служащие и агенты были мало, а иногда и вовсе не знакомы между собой и мне лично не извест­ны, а поэтому первого условия — доверия — к агентам не было в достаточной мере, а без него, в особенности во время Граж­данской войны, работать конструктивно невозможно. При выбо­ре агентов, посылаемых к большевикам, нужно было обращать внимание не только на знание, опытность и верность агента, но и на его наружность, ибо мало-мальски интеллигентное — кадет­ское — лицо бралось большевиками “на прицел” и при малей­шем подозрении расстреливалось»[7].

Слабым звеном деникинской разведки являлась связь. Прак­тика разведывательной работы показывает, что наибольший про­цент провалов и срывов в работе происходил из-за скверной ор­ганизации каналов связи Центра с резидентурами. Доставка до­бытых разведданных из Москвы или Петрограда на Юг России осуществлялась посредством переписки и отправки зашифро­ванных сообщений курьерами занимала достаточно много вре­мени — иногда неделю и больше, поэтому некоторые сведения устаревали и теряли свою ценность. Если согласиться с методи­кой американского разведчика генерала В. Плэтта, считавшего, что оперативно-тактическая разведывательная информация теря­ет 10 % ценности в день[8], то нетрудно подсчитать: доставляемая курьером в течение 10 дней в штаб Добровольческой армии ин­формация фактически являлась бесполезной для командования.

Отправляемые в Центр курьерами сведения старались зашиф­ровать. Способы применялись различные. Например, использова­лись тексты Евангелия: «Последняя цифра каждого числа обозна­чает букву стиха, указанного предшествующими ей цифрами этого числа». Перевозились они на тонких листах папиросной бумаги, прятались в папиросных мундштуках[9]. Такие меры предосторож­ности были необходимыми, но не всегда к ним разведчики прибе­гали. Так, у задержанных предположительно в октябре 1918 года белогвардейцев чекисты обнаружили: «... сведения о броневиках и их местонахождении, о боевых типах советских полков, о на­личии оружия в Арсенале и о складах снарядов», о передвижении воинских эшелонов, о численности воинских частей и т.д.[10]

Эффективность работы любой разведслужбы оценивается не по количеству засланных в тыл противника агентов, а по их способности добывать ценную для своей страны информацию. «Между тем в разведке... почти не срабатывает философский диалектический закон, согласно которому количество неизбежно перерастает в качество, — пишут исследователи С.В. Лекарев и

А.Г. Шаваев. — Основной результат в разведке приносят агенты звезды, суперагенты, реализовавшие принцип стратегического агентурного проникновения на объекты заинтересованности раз­ведки.

Существует закономерность прямой зависимости результа­тивности деятельности разведки и контрразведки от наличия агентурных позиций в высшем военно-политическом руковод­стве иностранных государств и его окружении, а также в штаб- квартирах разведки и контрразведки. Говоря о суперагентах, мы подразумеваем прежде всего их сверхрезультативность в добы­вании разведывательной информации»[11].

Вряд ли можно назвать суперагентами вышеупомянутых лиц в том смысле слова, который в него вкладывают С.В. Лекарев и А.Г. Шаваев. Были ли у А.И. Деникина «агенты-звезды», где и сколько работало белогвардейских агентов в советском тылу? На этот вопрос историческая наука вряд ли может дать исчер­пывающий ответ. В многочисленных разведывательных сводках встречается лишь обезличенное словосочетание «по агентурным данным». Полными сведениями о своих негласных помощни­ках, проведенных в советском тылу операциях разведывательно­подрывного характера, владели начальники и оперативные работники спецслужб, но они сохранили в тайне совершен­но секретные на тот период времени сведения, не предоставив возможности историкам более полно изучить деятельность бело­гвардейской разведки.

Зато современной исторической науке известно о связи бело­гвардейских разведорганов с антисоветскими подпольными орга­низациями, действовавшими в столице и других городах России. Историк С.В. Волков разделил их на 4 типа: «1) “политические” организации различного толка с активным участием офицеров,

2)  чисто офицерские организации “общебелогвардейского” харак­тера, 3) вербовочные — для отправки офицеров и добровольцев в Белые армии, 4) организации, состоявшие главным образом из офи­церов, мобилизованных в Красную армию и служащих в различ­ных штабах и управлениях, связанные с белым командованием.. .»* В частности, «Национальный центр» был создан кадетами в Мо­скве весной—летом 1918 года. Осенью руководство организации перебралось на Юг России, а часть ее членов осталось в столице.

Белогвардейское подполье занималось разработкой программ и различных законопроектов на случай смены власти, вербовкой и переправкой офицеров в белые армии, подготовкой вооружен­ного восстания с целью «ниспровержения диктатуры пролета­риата», а также сбором разведывательной информации[12].

Активное взаимодействие столичного подполья с деникин­скими органами военного управления началось после поездки в Москву в марте 1919 года одного из руководителей деникинской разведки, полковника В.Д. Хартулари, который «был близок» к «Национальному центру», «Союзу возрождения» и «Совету об­щественных деятелей»[13].

Как известно, антисоветскому подполью, на помощь которо­го рассчитывало военно-политическое руководство Белого Юга, не удалось реализовать свой основной план — поднять воору­женное восстание в Москве при подходе к столице деникинских армий. Его члены были своевременно выявлены и арестованы ВЧК. Ликвидация «Национального центра» и его военной орга­низации — «Штаба добровольческой армии Московского райо­на» — дали большевикам возможность говорить о широком заго­воре контрреволюции против советской власти, арестовать более 1000 человек, из которых около 700 — по делу «Штаба Добро­вольческой армии Московского района»[14], поводом для массовых репрессий в отношении офицерства и интеллигенции.

Председатель ВЧК Ф.Э. Дзержинский 24 сентября 1919 года на Московской общегородской партийной конференции следую­щим образом сформулировал замысел центров: «Они надеялись захватить Москву хотя бы на несколько часов, завладеть радио и телеграфом, оповестить фронты о падении Советской власти и вызвать таким образом панику и разложение армии»[15].

Оставшиеся на свободе руководители подполья на состояв­шемся в январе 1920 года в Верхнем Волочке совещании приня­ли решение свернуть работу в Северной и Центральной России и перенести свою деятельность на юг, ближе к деникинским ар­миям[16].

В отличие от советских историков и руководителей ВЧК, бе­лоэмигранты и российские историки вовсе не склонны преуве­личивать угрозу большевистскому режиму, исходившую от мо­сковского подполья.

Генерал Б.И. Казанович, проводивший от имени командова­ния Добровольческой армии переговоры с «Правым центром», «Национальным центром», торгово-промышленными круга­ми, военными организациями и представителями французской миссии, писал следующее: «Все эти организации производили впечатление чего-то несерьезного: велись списки, распределя­лись роли на случай будущего восстания, но незаметно было особого желания перейти от слов к делу... Здесь мне пришлось столкнуться с одним из специфических продуктов революции — специалистами по организациям, смотревшим на это дело как на ремесло, дававшее хороший заработок»[17].

Некто М. Потапов в статье «Антибольшевистские организа­ции в Совдепии и их борьба» писал о том, что подпольная дея­тельность носила вспомогательный характер в борьбе белых с красными. По его мнению: «Активное выступление... даже не приносило особых выгод, а в то время требовало невероятной энергии, зачастую бесполезной, а также много денег»[18].

Генерал А.И. Деникин придерживался аналогичной точки зрения: «От своих единомышленников, занимавших видные по­сты в стане большевиков, мы решительно не видели настолько реальной помощи, чтобы она могла оправдать их жертву и оку­пить приносимый самим фактом их совместной службы вред»[19].

«Отсутствие систематически налаженной связи с Доброволь­ческой армией... серьезных программных разработок и извест­ных политических фигур в их рядах во многом сводило на нет расчеты московских “деятелей” на их участие в будущем прави­тельстве “освобожденной от большевизма России”. Достаточно привести в пример анекдотическую личность кн. Волконского, заявлявшего о существовании мощной (15—20 тыс. членов) офи­церской организации и собиравшего под этим предлогом деньги для собственных “подпольных” кутежей и развлечений», — пи­шет историк В.Ж. Цветков[20].

Добавим, что среди подпольных центров встречались и мни­мые структуры. По данным следствия ВЧК, так называемая «ор­ганизация В.В. Волконского» «была пуфом, созданным для влия­ния на женщин (интриговал) и, кажется, для получения денег»[21].

По мнению автора, значительно снижало разведывательно­подрывные возможности подполья отсутствие связи центров с широкими слоями населения, пострадавшими от политики во­енного коммунизма. Только после ряда крупных побед Красной армии белогвардейские спецслужбы стали использовать в борь­бе против красных растущее недовольство казаков и крестьян продолжавшейся продразверсткой[22].

Антисоветское подполье, состоявшее из интеллигенции, теоретиков-профессоров, разрабатывало программы будущего устройства России исходя из своего представления о жизни, из своих классовых или сословных интересов, которые расходились с интересами основной массы населения — рабочих и крестьян. Поэтому простому мужику было непонятно, почему он должен идти воевать за какое-то Учредительное собрание.

Историк A.B. Ганин также не склонен преувеличивать роль и значение антибольшевистского подполья: «Реальная деятель­ность “Национального центра” на советской территории своди­лась к разговорам о светлом будущем без большевиков, написа­нию воззваний, ведению картотеки на коммунистов, насчитываю­щей 10 ООО карточек, и составлению отвлеченных законопроектов для будущей антибольшевистской России, тогда как конкретная польза для белых заключалась, прежде всего, в возможностях получения по линии “Национального центра” информации из Советской России и денежных средств... Связь организации с иностранными разведками тоже выглядит преувеличенной. Под­польщики установили контакт с англичанами через знаменитого разведчика Поля Дюкса, но сотрудничество не выходило за пре­делы эпизодических встреч и общего взаимного осведомления о положении Советской России»[23]. По утверждению A.B. Ганина, военная организация «... представляла собой совершенно иное явление, нежели политическая, и была более законспирирован­ной и полуавтономной структурой. Вопрос о ее реальных дости­жениях и деятельности представляется неоднозначным»[24].

Разница в оценках сил, средств и деятельности контррево­люционного подполья советскими и современными историками зависит не только от методологических подходов и идеологиче­ских установок, но и от источниковой базы. Ранее авторы публи­каций по данной проблематике в основном обращались к «Крас­ной книге ВЧК», являвшейся многие десятилетия единственным общедоступным источником со всеми ее достоинствами и не­достатками. Сегодня, благодаря рассекреченным документам в отечественных архивах и возможности российских ученых рабо­тать за рубежом, источниковая база значительно расширилась и позволяет более полно реконструировать события, относящиеся к московскому антибольшевистскому подполью.

Проанализировав обширную источниковую базу, A.B. Ганин усомнился в существовании антисоветского заговора. Ученый обратил внимание на тот факт, что многие фигуранты дела «На­ционального центра» арестовывались по нескольку раз, и выде­ляет три периода групповых арестов: ноябрь—декабрь 1918 года, февраль—апрель и август—сентябрь 1919 года.

«Самым простым ответом может служить то, что чекисты не смогли разоблачить заговорщиков и отпустили их, — рассуждает

  1. B. Ганин. — Однако более вероятен второй вариант. Особый отдел ВЧК смог разобраться, кто из арестованных был действи­тельно причастен к подполью. После этого арестованные были принуждены к сотрудничеству с ВЧК и отпущены для внедрения в подполье в качестве информаторов и провокаторов, которые бы подталкивали своих прежних товарищей по борьбе к различным необдуманным поступкам, позволявшим их арестовывать. Не­примиримые, которых нельзя было склонить к сотрудничеству, были отпущены... для самого плотного надзора за ними со сто­роны чекистов, проверки их связей, ареста и выявления других подпольщиков. Но по этим причинам можно предположить, что раскрытие “Национального центра” произошло не одномоментно (как излагается в официальной версии ВЧК), а шло постепенно на протяжении большей части 1919 года. Такая версия объясняет невероятные факты освобождения из мест лишения свободы не­которых видных заговорщиков.

Сомнительно, чтобы чекисты не смогли добиться ни от одного из руководителей заговора признательных показаний. Логичнее предположить, что чекистам было удобнее контролировать извест­ных им московских подпольщиков, которые давно вследствие ин­фильтрации организации секретными сотрудниками находились под колпаком... Если же организация находилась под контролем ВЧК, трудно представить, чтобы она могла нести сколько-нибудь серьезную угрозу большевистскому режиму. Когда ситуация на Южном фронте обострилась и вероятность вооруженного вы­ступления в Москве на фоне успехов войск А.И. Деникина стала более реальной, были проведены массовые аресты, носившие ха­рактер устрашения. Эту версию подкрепляет то, что в список рас­стрелянных от 23 сентября 1919 года для усиления эффекта были включены участники кронштадскош подполья, репрессированные еще в июле, а также то, что генштабист С.А. Кузнецов, расстре­лянный по этому делу, был арестован еще 2 июня 1919 года — за три месяца до начала громких разоблачений»[25].

Следует обратить снимание на сомнение некоторых участни­ков в успехе вооруженного восстания. H.H. Щепкин со ссылкой на генерала H.H. Стогова отрицал возможность самостоятельно­го выступления в Москве, а также высказывал сомнение в спо­собности подполья контролировать ситуацию в городе в случае, если его оставят большевики, на что они и не рассчитывали. По оценке начальника штаба полковника В.В. Ступина, военная ор­ганизация могла рассчитывать на поддержку 200—400 человек[26].

Возможно, дальнейшие поиски ученых позволят более точ­но реконструировать картину непростого противоборства ВЧК с «Национальным центром» и другими подпольными организа­циями.

А мы обратим внимание на характер добытых «Националь­ным центром» сведений, постараемся выяснить, какую ценность они представляли для командования ВСЮР?

Автор книги «Гражданская война в России» С.С. Миронов пи­шет о проникновении агентуры в Полевой штаб Реввоенсовета и в окружение Л.Д. Троцкого: «Белые разведчики получали сведе­ния от некоторых сотрудников аппарата Народного комиссариа­та по военно-морским делам (Наркомвоенмора), среди которых были помощник управляющего делами Реввоенсовета, бывший генерал Бабиков и служащий Реввоенсовета Галунский»[27]. Вот и сводка особого отделения отдела Генштаба Военного управле­ния свидетельствует о добытом агентурой списке членов Ревво­енсовета Республики (РВСР). Но заполучить список, который, скорее всего, находился в открытом доступе, большого труда не составляло. Этот документ для исследователей примечателен другим — оценкой личности И.В. Сталина, являвшегося членом РВСР. Лишь против одной фамилии — Джугашвили — сдела­на пометка: «старый партийный работник, образован, фанатик, необыкновенно энергичен, крайне опасный человек»[28]. Кто дал такую характеристику будущему главе Советского государства исторической науке, пока неизвестно. Не исключено, что один из членов «Национального центра». Свое предположение автор строит на том, что в документе «Сведения о поступлении доне­сений из «Национального центра» в Москве в разведывательное отделение штаба главнокомандующего ВСЮР» одним из пун­ктов значится «состав управления Военно-Революционного Со­вета». К сожалению, по сводной ведомости сложно судить о со­держательной стороне документов. Обращает на себя внимание значительный перерыв — со 2 апреля по 12 августа — в получе­нии информации штабом ВСЮР от «Национального центра».

Современники дали невысокую оценку добытым подпольем сведениям. Так, член РВСР С.И. Гусев следующим образом про­комментировал один из документов: «Документ № 2 составлен, т. обр., из сведений штабного и непггабного происхождения. Составитель его работает вне Полевого штаба, на что особен­но указывает сильная запоздалость сообщений об оперативных планах.

Предположение, что кто-либо из крупных служащих штаба, имеющий по своему служебному положению возможность до­бывать материалы из разных отделов, т. обр., отпадает. Это осо­бенно подтверждается малоценностью собранных материалов. Список номерных дивизии не дает Деникину ничего нового, кроме ценных сведений о переброске 22,27 и 21-й дивизий. Опе­ративные планы слишком запоздали. Сведения о переводе штаба Востфронта в Брянск без объяснения цели непонятны. Един­ственно ценный материал — это сведения об артиллерии.

По-видимому, в оперативном отделе Полевого штаба и ин­спектора артиллерии есть не крупные шпионы, б. м., не посто­янные, а лишь эпизодически продающие сведения. Кроме того, в штабе есть один-два кулуарных шпиона. Впрочем, возможно, что кулуарные слухи передаются одним из предыдущих шпио­нов. Запоздалость сведений об оперативных планах в связи с не­которыми фразами, напоминающими отдельные фразы главкома, указывает на возможность получения этих сведений из штаба Южфронта (возможно, и из нашего телеграфа)»[29].

Невысокую оценку разведданным дал один из обвиняемых по делу «Тактического центра», С.А. Котляревский: «О военных де­лах на совещаниях чаше всего говорил Щепкин. Сведения у него были довольно анекдотические, и по ним нельзя было заключить, имеется ли в его распоряжении сколь-нибудь точная информация. Я имел впечатление, что он совсем не знал численности Красной армии и ее частей, действующих на Юге и Востоке»[30].

А вот какие сведения были обнаружены чекистами у лидера «Национального центра» H.H. Щепкина: «1) записку с изложе­нием плана действий Красной армии от Саратова, 2) сводку све­дений, заключавшую в себе список номерных дивизий Красной армии к 15 августа, сведения об артиллерии одной из армий, план действий одной из армейских групп с указанием состава группы, сообщение о местоположении и предполагаемых перемещениях некоторых штабов, 3) сводное письмо, содержащее подробное описание одного из укрепленных районов, точное расположение занятых батарей в нем, сведения о фронтовых базисных складах, 4) сводное письмо, писанное 27 августа, с заголовком: “Началь­нику штаба любого отряда прифронтовой полосы” — “Прошу в самом срочном порядке протелеграфировать это донесение в штаб Верховного разведывательного отделения, полковнику Хартулари”. Это письмо содержит общие военно-шпионские данные с описанием отдельных армий, предположительного плана действий Красной армии и сообщение об имеющихся в Москве силах деникинцев, 5) записку, содержащую сведения о кавалерийской армии.. ,»1

Судя даже по названиям документов, можно предположить, что собранные для передачи сведения носили отнюдь не безо­бидный характер. А сколько собранных подпольем ценных све­дений по разным причинам не дошло до штаба ВСЮР, вряд ли кто сейчас сможет ответить.

Ссылаясь на мнения офицеров штаба ВСЮР, историк В.Ж. Цвет­ков пишет; что переданные из Москвы разведданные «были доволь­но отрывочными и противоречивыми и... не соответствовали ре­альному положению на фронте РККА». Некоторые сообщения из столицы носили пропагандистский характер, далекий от реаль­ности. В частности, утверждалось, что «в красной армии царит полный развал» и «зимней кампании красная армия не вынесет». Например, H.H. Щепкин положение в Московском регионе оце­нивал как катастрофическое и призывал «от слов переходить к делу»: «Всякое промедление грозит гибелью последних следов всякой культуры в городах, особенно в деревнях, все губернии в открытом восстании. Все идет стихийно. При подавлении де­ревни уничтожаются. Еще месяц, и от средней России останутся пустяки... Москва умирает. Лучшие из населения невольно ду­мают о примирении с большевиками, ибо не видят и не знают, откуда ждать выручки... Необходимо ускорение действий союз­ников. Каждая лишняя неделя делает освобождение России бо­лее трудным»[31].

Охарактеризовав тяжелое экономическое положение в стра­не, приведшее к недовольству населения политикой властей и голоду, «Национальный центр» в одной из сводок убеждал ко­мандование Белого Юга в том, что «большевизм в Великороссии окончательно изжит». «Голод и мор у нас притупляют волю к действиям, — сообщалось в одной из сводок. — Во всяком слу­чае, еще несколько месяцев подобного режима, и Великороссия, в частности Москва, обратится в кладбище»[32].

Подобные сообщения о ситуации в Советской России деникин­ская разведка получала и из других источников. «Одно из доне­сений, весьма характерное для общего тона осведомления и тог­дашних настроений Юга, гласило: «.. .вся Совдепия представляет из себя котел с громадным внутренним давлением, и достаточно одного сильного удара в стенку, как произойдет неслыханный и не­виданный в летописях истории взрыв, который даже без внешнего воздействия сметет с земли советскую власть и, если вовремя им не овладеть, то может погрести остатки всякой культуры, — писал в своих мемуарах генерал-лейтенант А.И. Деникин. — Прогнозы оказались неверными — мы убедились в этом скоро, ведя тяже­лые, кровопролитные бои на Северном Кавказе. Неверными — не столько в изображении подлинных народных настроений, сколько в оценке их активности, а, главное, в ошибочном сложении сил. Между тремя основными народными слоями — буржуазией, про­летариатом и крестьянством легли непримиримые противоречия в идеологии, в социальных и экономических взаимоотношениях, существовавшие всегда в потенции, углубленные революцией и обостренные разъединявшей политикой советской власти. Они лишали нас вернейшего залога успеха — единства народного фронта»[33]. К таким глубоким выводам Л.И. Деникин, вероятнее всего, пришел в эмиграции, когда у него было время осмыслить итоги Гражданской войны в России.

В 1918 году внутриполитическая обстановка в стране явля­лась настолько сложной и непредсказуемой, что в ней не могли досконально разобраться даже некоторые опытные политики, не говоря уже о генералах и офицерах. «Несомненно, психология в России, хотя и не так быстро, как было бы желательно, но все же меняется — и не только на юге, но, как осведомляют меня мои московские друзья, также и на севере, — писал в мае 1918 года лидер партии кадетов П.Н. Милюков генералу М.В. Алексееву. — Большевики изжили себя. За отсутствием внешней силы, которая бы их ликвидировала, они начали ликвидироваться изнутри»[34].

Представитель «Союза возрождения России» в своем докладе даже процитировал пессимистические слова В.И. Ленина: «Мы, конечно, провалились...»[35] Эта фраза, если она в действительно­сти была произнесена, вероятнее всего, являлась минутной сла­бостью «вождя мирового пролетариата». Из других источников в штаб Добровольческой армии поступала информация об отсут­ствии единства между представителями власти, об отмене при­казаний одних учреждений другими, а также о том, что В.И. Ле­нин и Л.Д. Троцкий не пользуются популярностью[36].

Однако вопреки прогнозам белогвардейских политиков даль­нейшие события показали, что в моменты наивысшей опасности для Советской Республики большевики проявляли удивитель­ную способность к мобилизации всех ресурсов для отпора врагу и в итоге выходили победителями из, казалось бы, безнадежного положения. Некоторые белогвардейцы не смогли адекватно оце­нить ситуацию в Советской России даже в конце 1919 года, когда деникинская и колчаковская армии отступали по всем фронтам.

С этой точки зрения примечателен доклад генерала H.H. Сто· гова, который являлся непродолжительное время (май—август

1918  года) первым начальником Всероссийского главного шта­ба, руководителем военной организации «Национального цен­тра», а потом бежал к А.И. Деникину. 27 ноября (10 декабря)

1919  года он еще надеялся, что Россию может спасти «помощь извне»: «Именно потому, что советская власть — власть инозем­ная, власть, завоевавшая великорусский народ, трудно рассчи­тывать на внутренний переворот, без помощи извне, со стороны юга, востока или севера... только помощь извне спасет Велико­россию...» Подчеркивая иноземный характер советской власти, H.H. Стогов пишет, что, по слухам, летом 1918 года JI.Д. Троцкий «в разговоре с германским майором Генерального штаба держал себя как агент разведывательного отделения Германского Гене­рального штаба»[37]. Видимо, русский генерал выдавал желаемое за действительное. Трудно представить Л.Д. Троцкого держа­щего себя подобным образом с чином значительно ниже его по рангу.

Ради объективности следует отметить, что разведка не всегда предоставляла только ту информацию, которую хотело услышать командование Белого Юга. Например, военно-политический от­дел при Верховном руководителе Добровольческой армии, ха­рактеризуя общее политическое положение в Советской России, в сентябре 1918 года докладывал, что широкие круги населения сильно терроризированы и подавлены, поэтому рассчитывать на успех отдельных восстаний на тот момент времени не приходи­лось. По мнению автора документа, сознание людей «совершенно сбито с толку полным отсутствием свободной прессы, а изданная в огромных количествах специальная литература ВЦИК начала пользоваться успехом среди рабочих и крестьян»[38].

Но лидеры Белого движения были убеждены, что дни больше­вистского режима сочтены, и готовились его свергнуть с помо­щью антисоветского подполья. Но и в этом вопросе точки зрения командования Добровольческой армии и военно-политического отдела расходились. ВПО считал, что из-за провалов и арестов политических деятелей антибольшевистские подпольные орга­низации не имели возможности «продуктивной работы». Поэто­му сотрудники отдела полагали нецелесообразным возлагать на подполье «работу крупного масштаба» (организацию восстаний и формирование местных добровольческих отрядов) и предлага­ли ограничиться поддержанием связи с союзниками, вербовкой и отправкой офицеров в Добровольческую армию, а также устной агитацией[39]. Дальнейшие события подтвердили правоту выводов аналитиков ВПО.

Анализ материалов деникинских разведывательных органов свидетельствует о том, что более достоверными являлись сведе­ния военного характера, которые имели документальную основу.

Так, в январе 1919 года «Азбуке» стал известен утвержден­ный в декабре 1918 года Советом обороны план формирования Красной армии: «Армия будет доведена до 1,5 млн человек, из них 200 тыс. вспомогательных войск и 300 тыс. лошадей. Все войска на фронте будут переформированы в 86 бригад трехпол­кового состава»[40].

В том же месяце «Азбука» представила командованию «Во­енные сведения из Совдепии», в которых указывалась числен­ность вооружения (винтовок, пулеметов, револьверов, патронов, ручных гранат, карабинов) как в Красной армии в целом, так и в военных округах: Московском, Петроградском, Ярославском, Приволжском, Уральском и Орловском, а также на Южном фрон­те — количество пулеметов, орудий и сабель.

В феврале начальник отделения «Азбуки» при Ставке главко­ма направил председателю Особого совещания генералу от ка­валерии А.М. Драгомирову оперативный план большевиков на зимнюю кампанию от 17 (30) января 1919 года.

«Азбука» смогла добыть даже «Доклад начальнику регистра­ционного управления» (военной разведки), подготовленный на­чальником первого отдела на основе агентурных данных[41].

Следует обратить внимание, что разведка получала информа­цию не только от агентуры, но и из открытых источников, по­скольку в то время «.. .на страницах газет и журналов, а также в виде брошюр стали публиковаться документы высших органов политического и военного руководства, сферой их деятельности являлись проблемы организации вооруженных формирований, проведения партийно-политической работы, мобилизации насе­ления на отпор врагу»[42].

Разведка Юга России продолжала следить за советской поли­тической элитой и большевистским строем на протяжении всей Гражданской войны, вплоть до разгрома армии П.Н. Врангеля в Крыму.

«Ленин является, безусловно, исключительно крупной личностью, — говорится в сводке особого отделения отдела генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего в ноябре

1920  года. — Основные его свойства, которыми он подавляет окружающих, — огромная воля, соединенная с фанатической верой в свое дело. По натуре это властолюбивый деспот, не при­знающий чужого мнения...»[43] По мнению врангелевских ана­литиков, общим свойством большевистских вождей являлось преобладание волевого начала над интеллектом. Белогвардейцы пришли к выводу, что система власти в Советской России явля­ется олигархической — небольшой группы лиц (В.И. Ленина и его ближайших сотрудников. — Авт.), «держащей страну с по­мощью компартии, подчинившей своему влиянию администра­тивный аппарат и армию... формой власти является диктатура, характеризующаяся сильнейшим развитием бюрократизма и централизацией. В общем, процесс, развивающийся в партии, может быть назван разложением и, судя по отзывам лиц, близко стоящих к партии, зашел слишком далеко». Далее говорится о неспособности госаппарата справиться с тяжелым экономиче­ским положением, недовольстве широких слоев населения поли­тикой советской власти, волне восстаний, охвативших Россию. По утверждению белых, предпринимаемые советскими властя­ми меры в области «поднятия экономического положения респу­блики» свелись лишь к отсрочке экономического краха[44].

Однако в конце 1920 года, в отличие от начала 1918 года, разведка не спешила предрекать близкий конец большевизма в России, а предлагала систематически собирать и изучать уже имеющиеся материалы для более точного практического вывода

о его... нежизнеспособности[45].

Стремление желаемое выдавать за действительное, несмотря на обладание более-менее достоверной информацией о Совет­ской России, не позволило белым постичь простую истину, что в условиях Гражданской войны, острого кризиса в стране, именно политическая воля, диктатура, о которой в открытую говорили большевики, помогла им мобилизовать людские и материальные ресурсы, подавить сопротивление внутри страны и в конечном счете победить многочисленных противников.

Большевики действовали так, как учили классики марксизма. Один из них, Ф. Энгельс, по этому поводу писал: «Революция есть акт, в котором часть населения навязывает свою волю другой части посредством ружей, штыков и пушек, то есть средств чрезвычайно авторитарных. И если победившая партия не хочет потерять пло­ды своих усилий, она должна удерживать свое господство посред­ством того страха, который внушает реакционерам ее оружие»[46].

Следующий вектор деятельности белогвардейских спецслужб был направлен на Украину. В годы Гражданской войны на южной окраине бывшей Российской империи пересеклись интересы Советской России, Германии, Англии, Франции, «самостийных» украинских режимов и белогвардейцев. Поэтому командование Белого Юга, в первую очередь, с помощью политических цен­тров, осуществляло не только вербовку офицеров, но и прово­дило разведывательно-подрывную деятельность в этом регионе. Вначале — против большевиков и немцев, а затем — и Украин­ской народной республики (УНР).

Агентура Киевского центра, действовавшего с весны 1918 года по осень 1919 года, смогла проникнуть в советские администра­тивные учреждения, занять высокие посты в украинской Крас­ной армии. Для внедрения в советские штабы использовались документы, подписанные первым помощником Наркомвоенмора Украины, бывшим полковником Б.М. Шапошниковым. Перевод­чицей в аппарате Наркомвоенмора Украины Н.И. Подвойского работала член Киевского центра Е. Гауг. Офицеры Центра слу­жили в штабе Южного фронта, в оперативном отделе Губвоен- кома, в артиллерийском отделе снабжения, в фотометрическом отделении воздушного флота. «Программа» работы Киевского центра включала в себя: «извлечение всех ценных документов», «разрушение вновь создавшейся Украинской армии», работу «по обострению отношений Укрфронта и Наркомвоен», «разжигание угрозы внутренней смуты и мятежей, систематическое запуги­вание» и «оттягивание всех лучших сил на внутренний фронт», а также «борьбу всеми силами с посылкой подкреплений на До­нецкий фронт»[47].

Киевскому центру удалось достичь определенных результа­тов в добывании сведений разведывательного и контрразведыва­тельного характера: о передислокации частей Красной гвардии, чертежи Киевского укрепрайона, списки явочных подпольных центров, организованных большевиками после оставления Кие­ва, и т.д.[48]

По признанию самих информаторов, «данные о составе, организации, группировке, снабжении и состоянии красной украинской армии» являлись «недостаточно полные». По­скольку связь центра со штабом ВСЮР была нестабильной, то его члены сосредоточили усилия на дезорганизации рабо­ты командования, нарушении порядка передислокации воин­ских частей, к намеренному искажению получаемых директив и т.д. «Данные акции сыграли немаловажную роль во вре­мя наступления частей ВСЮР на Полтаву и Киев, — пишет В.Ж. Цветков. — По оценке одного из членов Киевского Цен­тра, работавшего в штабе Южфронта, «сам Подвойский (нар- комвоенмор Украины. — Авт.) всецело подчинялся нашему влиянию»[49].

Харьковский центр под руководством полковника А. Двигуб- ского, который занимал должность помощника командующего советским Украинским фронтом В.А. Антонова-Овсеенко, не только добился значительных успехов в добывании секретной информации, но и в подготовке антибольшевистского выступле­ния в городе накануне его занятия белыми войсками[50]. Офицер­ская организация имела батальон (до 1000 активных бойцов),

3  тыс. винтовок, 20 пулеметов. «Ее филиалы работали в других городах Харьковской и Полтавской губерний»[51].

«Активно действовал Одесский центр, в июле 1919 года под­готовивший восстание в немецких колониях вокруг города, — пишет историк В.Ж. Цветков. — Восстанием в самой Одессе руководили председатель центра полковник А.П. Саблин и по­ручик А.П. Марков, работавший в одесской милиции. Отряд су­дебной милиции под командованием бывшего ротмистра цар­ской армии Асанова захватил здание Одесской ЧК, и к момен­ту высадки десанта Добровольческой армии практически весь город контролировался вышедшими из подполья офицерскими отрядами»[52].

Руководители деникинских спецслужб положительно отзы­вались о работе вышеуказанных и Екагеринославского центров. Удовлетворительной оценки заслуживали центры в Крыму и Та­ганроге[53].

Елисаветградскому центру удалось внедрить секретных со­трудников в 6-ю украинскую советскую дивизию, завербовать агентов из числа мобилизованных офицеров в штабе 3-й совет­ской армии, которые занимались диверсиями на железной дороге. Центр также сделал попытку использовать крестьянское движе­ние для свержения власти большевиков и «содействия движению частей Добровольческой армии». Однако штаб повстанцев, «со­стоявший из явных и тайных петлюровцев, чинил препятствия посланным офицерам»[54].

В декабре 1918 года — январе 1919 года начальник развед­ки Таганрогского центра сообщал о скрытой борьбе между тай­ными большевистскими организациями и осведомительными органами на Украине, о неустойчивом положении Директории, стремлении военных кругов заменить ее диктатурой[55].

Но в то же время центр оказался не осведомленным о перево­роте в подведомственном ему Бердянске и организации там офи­церского отряда под командованием капитана 1-го ранга Дми­триева. Об этом он узнал из... Екатеринодара[56].

Назвавший белогвардейцев российскими шовинистами укра­инский историк B.C. Сидак пишет: «“Белое” подполье собирало информацию об Украине в интересах Добровольческой армии, разворачивало антиправительственную агитацию, формировало вооруженные отряды для открытого выступления против Гетма­на. Подпольные организации имели свою агентуру даже среди высших государственных кругов Гетманата. Известно, что ряд высших сановников, представители генералитета, офицеры лич­ного конвоя П. Скоропадского посылали в Добровольческую армию заверения в лояльности к “российской идее”, вступали в контакты с предложениями своих услуг относительно организа­ции государственного переворота»[57].

Некоторый успех деятельности политических центров на Юге России объясняется присутствием в регионе поддерживавших Белое движение политических организаций — «Монархическо­го блока», «Совещания членов законодательных палат», «Союза возрождения России», «Совета государственного объединения России», «Клуба российских националистов» и большого коли­чества офицерства.

Так, осенью 1918 года в Киеве находилось 40 тыс. офицеров, в Херсоне — 15 тыс., в Симферополе — 10 тыс., в Екатериносла- ве — 8 тыс., в Житомире — 5 тыс. и т.д.[58]

Облегчала работу центров сложная политическая, военная и оперативная обстановка, а также слабость власти режимов П.П. Скоропадского и С.В. Петлюры. Однако, несмотря на относительно благоприятные условия, политические центры так и не смогли оказать белогвардейскому командованию серьезной помощи в борьбе с австро-германскими войсками, большевика­ми, а затем и украинскими правительствами, стремившимися создать самостоятельное государство на южной окраине России. Возложенная на них задача по организации широкого партизан­ского движения в тылу противника так и осталась невыполнен­ной. Причин тому видится несколько.

Во-первых, намерение вождей Белого движения после победы над большевиками возродить Россию в территориальных рамках бывшей империи лишало его сторонников среди политических кругов, так называемых «самостийников», стремившихся к соз­данию самостоятельного государства, и идущей за ними части населения. Белогвардейская разведка в августе 1919 года докла­дывала: люди идут за украинскими политиками, среди которых встречались авантюристы и демагоги, лишь потому, «что некуда больше идти, по сравнению с советами украинцы все-таки луч­ше. Но достаточно было появления другого элемента, чисто рус­ского, и от этого сора и следа не останется»[59].

Хорошо знавший обстановку на Украине начальник Елиса- ветоградского центра предлагал взять под покровительство слу­живших в частях С.В. Петлюры и H.A. Григорьева и боровшихся с большевиками крестьян, оставлять в пользовании повстанцев имущество, отбитое у красных, «благонадежных умеренных украинцев» назначать на неответственные государственные должности[60].

Однако эти по сути своей верные предложения белым так и не удалось претворить в жизнь. Вожди Белого движения, боровши­еся за «единую и неделимую» Россию, руководствуясь своими моральными принципами, не пошли даже на временное согла­шение с украинскими националистами ради победы над боль­шевиками. Взять под свою защиту страдавшее от политической нестабильности, экономической разрухи и грабежей население белые также оказались не в состоянии — эту проблему деникин­ский режим не смог решить даже на своей территории. Следует также учитывать активную наступательную политику Советской России и стремление союзников к расчленению России. По со­глашению от 23 декабря 1917 года Украина вошла в зону фран­цузских интересов, а в начале 1919 года Директория заключила договор с Францией, признав ее протекторат над Украинской народной республикой. Единого антибольшевистского блока на Украине не существовало, поскольку там столкнулись интересы многих внешних и внутренних сил — Германии, Антанты, бело­гвардейцев, большевиков, «самостийников». Каждая сторона, по большому счету, воевала «за себя» и против других.

Во-вторых, на организации работы центров сказался дефицит энергичных, инициативных «командных кадров». Историк А.С. Кру- чинин справедливо отмечает; что данную проблему создало командо­вание Добровольческой армии, предписав направлять в армию наи­более энергичных офицеров,«.. .а в центрах должны были оставать­ся пожилые, инертные или тяготящиеся строевой службой офицеры и генералы, ожидать от которых развертывания партизанской борьбы или перехвата повстанческой инициативы у местных стихийных “во­жаков” было, по совести, очень трудно.. .»*

Третья причина заключается в дефиците финансовых средств. Штаб Добровольческой армии мог выделить только незначитель­ные суммы, остальные деньги центры должны были добывать сами, считай, выпрашивать, у местных организаций, союзов и обществ[61]. Поэтому пассаж историка украинских спецслужб B.C. Сидака о щедром финансировании белогвардейских разве­дывательных органов, позволившем вовлечь в сотрудничество с ними около 20 тыс. лиц, нам кажется сомнительным.

Не принесла ощутимых результатов и миссия генерала

В.Е. Флуга, отправленная в Сибирь М.В. Алексеевым и Л.Г. Кор­ниловым в конце февраля 1918 года с целью организации на местах групп для борьбы с большевиками, ведения агитации в войсках, распространения тайной литературы и т.д.

С одной стороны, В.Е. Флугу удалось привлечь колеблющих­ся в подпольные белогвардейские организации, но с другой — подполье существовало в Сибири и до прибытия миссии. К тому же, по мнению историка A.B. Ганина, из-за дальности расстоя­ния генерал не смог организовать реального взаимодействия не­легальных групп с командованием Добровольческой армии[62].

Вернемся к деникинской разведке, которая, как утверждает

  1. C. Сидак, «имела полную информацию о состоянии армии УНР, вела работу по ее разложению»[63].

Так, разведывательная организация «Азбука» добыла текст тайной телеграммы кайзера Вильгельма II командованию не­мецкими войсками на Украине, в которой он давал сошасие на избрание П.П. Скоропадского гетманом Украины. Копия доку­мента была переправлена Верховному руководителю Доброволь­ческой армией генералу М.В. Алексееву[64].

Разведка предоставляла высшему военно-политическому ру­ководству Юга России обширную информацию не только о во­оруженных силах УНР, но также о сложной и противоречивой политике местных лидеров, которые плели интриги и вели заку­лисные переговоры с поляками и большевиками, направленные против Белого движения. «Находившийся здесь (в Польше. — Авт.) Петлюра, располагая огромными деньгами, не щадит их на подкуп в целях усиления русофобства, — сообщается в одной из разведсводок. — Украинцы находят открытую поддержку прави­тельства, которое старается дискредитировать нас в глазах обще­ственности, обвиняя в германофильстве и монархизме»[65].

В январе 1919 года сотрудник «Азбуки» «Аза» сообщал о про­должающейся в Киеве «свирепой украинизации», наложенных штрафах за неснятые вывески на русском языке, о проводимой Директорией и правительством эвакуации учреждений и имуще­ства в Галицию, в случае прихода большевиков[66].

Сотрудник «Ита» сообщал о намерении товарища министра иностранных дел УНР Т. Галипа совершить вояжи в Одессу и Париж для переговоров с Антантой с целью признания незави­симости Украины[67].

Не являлся для деникинской разведки секретом и тайный вре­менный договор между УНР, Румынией и Советской Россией, составленный в 20-х числах октября 1919 года в Каменце. Этим документом, в частности, предусматривалось совместное высту­пление против ВСЮР[68].

В то же время известны факты взаимодействия врангелевских и украинских спецслужб по созданию общих подпольных орга­низаций для проведения разведывательно-подрывной работы на оккупированной большевиками территории. В 1920 году такие организации возникли в Елисаветграде и Одессе, но были обез­врежены Всеукраинской ЧК[69].

Деникинские спецслужбы весьма активно работали за рубе­жом. В 1918 году (точная дата неизвестна) был составлен список «наиболее существенных» вопросов политической, экономиче­ской, финансовой и социальной разведки за границей[70]. Помимо этого, 2 сентября 1919 года генерал от инфантерии Д.Г. Щербачев направил военным агентам телеграмму, в которой заострил их вни­мание на изучении отношения зарубежных государств к России, антибольшевистским армиям, советской власти, правительствам новых государственных образований на территории России[71].

Военно-политические сводки свидетельствуют: белогвардей­ская стратегическая разведка предоставляла высшему военно­политическому руководству информацию по широкому спектру проблем мировой политики, состоянию экономики и вооружен­ных сил европейских стран. В данном труде использованы лишь те сведения, которые позволили автору более полно раскрыть проблему обеспечения безопасности белогвардейских режимов.

Разумеется, действовавшие за рубежом деникинские спец­службы основные усилия направляли на выявление планов и намерений большевистского правительства на международной арене.

Эскалация Гражданской войны с лета 1918 года диктовала особый внешнеполитический курс Советской России. Главен­ствующей идеей внешней политики большевиков была «миро­вая революция», предполагавшая в перспективе установление «диктатуры пролетариата» в ряде стран Запада и Востока. По концепции большевиков, в государствах-участниках Первой ми­ровой войны должны были неизбежно произойти пролетарские революции, а сама война — перерасти «из империалистической в гражданскую». По мнению советских лидеров, это могло бы привести к созданию целого блока государств с однотипным общественно-политическим строем, способных противостоять «буржуазным государствам».

0   подобных планах были хорошо информированы спецслуж­бы Белого движения. Например, разведывательному отделению штаба командующего войсками Одесского района Добровольче­ской армии удалось получить выписку из секретного советского документа — «Плана революционной работы партии коммуни­стов», датированного ноябрем 1918 года. В нем говорилось, что при поддержке шовинистических движений и национальной роз­ни, агитации «в духе социал-демократической рабочей партии» и покушений на представителей иностранных держав большевики намеревались добиться народных волнений и переворотов[72].

В то же время внешняя политика ленинского правительства была направлена на прекращение военной интервенции и поддерж­ки западными странами Белого движения, а также восстановление экономических связей, разрыв которых болезненно ощущался Рос­сией.

Первым внешнеполитическим актом большевиков являлся Декрет о мире, который содержал, во-первых, призыв заклю­чить всеобщий демократический мир без аннексий и контрибу­ций; во-вторых, был обращен как к правительствам, так и к на­родам. Данное предложение не могло вызвать поддержку пра­вящих кругов воюющих стран, поскольку оно означало отказ от целей, ставших причиной войны, а согласие с большевистски­ми предложениями означало бессмысленность людских и мате­риальных жертв 1914—1917 годов. Помимо того, обе воюющие коалиции — страны Согласия и Четверной союз — рассчиты­вали на успех. Важное место в их планах занимала Россия. Ан­танта стремилась сохранить ее участие в войне, поскольку она оттягивала на себя огромные германские силы. Цели Германии являлись прямо противоположными планам Антанты: еще ле­том 1917 года она дважды предлагала Временному правитель­ству заключить мир на достаточно приемлемых для России условиях.

3  марта 1918 года большевики подписали с Германией Брест­ский мирный договор, в соответствии с которым под немецкий контроль передавались Белоруссия, Украина, Прибалтика и Польша; кроме того, советское правительство должно было вы­платить большие денежные суммы в виде контрибуции.

В апреле 1918 года сотрудник «Азбуки» «Добро» отправил в штаб Добровольческой армии донесение следующего содер­жания: «Скоропадский только этап. Немцы хотят восстановить русскую монархию, русскую империю и русское единство, но на этот раз под другой формой, выгодной для них. Они поняли, какую пользу извлечет Германия из тихой и показной России, управляемой одним из Романовых и признательной Берлину за восстановление трона... Очевидно, Россия, омоложенная рево­люцией, таковой и будет: сильной, но в пользу Берлина»[73].

Стремясь восстановить Восточный фронт против Германии, страны Антанты силами флотов установили блокаду России и приступили к высадке десантов в портах по ее окраинам. В марте

1918 года в Мурманске высадились англичане, а затем французы, в апреле во Владивостоке — англичане и японцы. В августе на­чалась высадка американских и японских войск во Владивосто­ке, в то же время американцы, англичане и французы заняли Ар­хангельск. Однако курс на свержение большевиков силой в среде руководителей Антанты не обрел четких очертаний. «Франция занимала в этом вопросе более жесткую позицию, но Велико­британия проявляла осторожность, подчеркивая категорическую невозможность оккупации и завоевания России. Сдержанно вели себя и Соединенные Штаты. Интервенция была скорее сред­ством напугать большевиков и заставить их вести переговоры на условиях Антанты, чем инструментом изменения политического строя, который к тому же не заявил о себе ничем особенным, кроме безоговорочного желания удержать власть даже ценой огромных территориальных потерь и унижения.. .»[74]

В ноябре 1918 года на международной арене произошли ра­дикальные изменения: Германия и ее союзники потерпели по­ражение и капитулировали. Результатом восстания рабочих, сол­дат и матросов стало отречение кайзера Вильгельма II от пре­стола и смена власти. Несмотря на то что Баварская советская республика просуществовала недолго, германская революция воодушевила большевиков на дальнейшие действия. Весной и летом 1919 года революционные выступления прошли в Ав­стрии, Венгрии, Германии и Словакии. «Усиленная пропаганда большевистских принципов широкой сетью охватывает весь мир, и русский центр на нее возлагает большие надежды, чем на все переговоры, которые они пытались завязать. Великолепно организованная, снабженная не только огромными денежными средствами, но и хорошо обученными интеллигентными силами, она оставляет заметные следы во всех странах. Этой пропаганде обязаны большевистское движение в Венгрии, спартаковское — в Германии, беспорядки в Турции, Италии, Болгарии, Испании, Индии, Китае, Америке и пр.», — сообщал военный агент в Че­хословакии генерал-майор М.Н. Леонтьев[75].

Несмотря на то что в ноябре 1918 года Германия потерпела поражение в Первой мировой войне и не представляла прямых угроз для безопасности деникинского режима, тем не менее она продолжала оставаться объектом изучения для белогвардейской разведки. Ее интересовало распространение в стране больше­вистского влияния и вероятность контактов между Германией и Советской Россией на предмет объединения усилий в борьбе против Белого движения и его союзников.

Отношение немцев к России в конце 1918 года было неодно­значным. Среди правящих кругов существовали две точки зре­ния. Первая основывалась на том, что в своей борьбе с западными странами Германии следует опереться на Москву. Приверженцы второй точки зрения «стояли за принципиальную враждебность к русскому якобинству», ослабленная Россия, по их мнению, не представляла интереса для Германии. Они намеревались поддер­живать государства, образовавшиеся на окраинах бывшей импе­рии, особенно Украину[76].

Удастся ли Германии и Советской России заключить между собой союз и выступить единым фронтом в борьбе против Бело­го движения и Антанты? Этот вопрос волновал правящие круги в Париже и Лондоне, в Екагеринодаре и Омске. Белогвардейские спецслужбы периодически информировали свои правительства о непростых взаимоотношениях между двумя странами, об отноше­нии правящих кругов Германии к антибольшевистским силам.

Так, по данным агентуры начальника Русской миссии в Берли­не генерал-лейтенанта H.A. Монкевица, в течение апреля—мая 1919 года в столицу Германии для переговоров тайно прибывали представители советского правительства (Л.Б. Красин, Я.Х. Пе­терс) и торговая делегация. В Москву с особым поручением ез­дил секретарь главы германского правительства Ф. Шейдемана[77].

По данным разведки, политика Германии в отношении России строилась «на чисто торгово-финансовом расчете», поскольку страна нуждалась в «русском сырье» и огромном рынке сбыта сво­их товаров. Представители МИД и Военного министерства оправ­дывали свою политику по поддержанию связи с Советской Рос­сией, в частности, слабостью антисоветских сил, которые, по их мнению, не были способны одержать победу над большевиками.

Продолжавшиеся связи немцев с советским правительством белогвардейская разведка объясняла «непрекращающейся вой­ной с Антантой на территории России». Германия якобы «стре­милась уничтожить те буферные государства, которые создают­ся, дабы отделить Германию от России, и в этом вопросе идет вместе с большевиками».

Вместе с тем определенные круги Германии, докладывала разведка, вынашивали планы своими силами свергнуть больше­виков и тем самым добиться наибольшего влияния на новое пра­вительство России[78].

В военно-политической сводке, составленной военным пред­ставительством в Париже к 21 февраля 1920 года, говорится сле­дующее: «Несмотря на настойчивое желание Советской России завести с Германией прочное отношение, немцы не идут ни на какие-либо компромиссы, выжидая решения других держав. Ма­лая податливость Германии объясняется тем, что Германия наи­лучше осведомлена о состоянии Советской России, и, во-вторых, настоящее политическое положение внутри страны, внушает пока серьезное опасение и свободное общение с Россией, дает только новый толчок к развитию большевизма»[79].

Пожалуй, данное сообщение имело ключевое значение для понимания того, что в ближайшей перспективе союз между двумя странами невозможен, поскольку каждая из сторон пре­следовала свои цели, в то же время при возникновении общих интересов между ними возникали взаимовыгодные контакты. По данным разведки, во время наступления большевиков на Поль­шу Германия направила в Красную армию до 5000 квалифици­рованных рабочих, преимущественно специалистов по военной технике. Оказание помощи белогвардейские спецслужбы объяс­няли стремлением немцев ослабить Польшу[80].

Если стремление ленинского правительства повлиять на по­литику Германии в отношении Советской России не представля­ло серьезных угроз для безопасности белогвардейских режимов, то попытки большевиков заключить мирные договоры с Антан­той не сулили Белому движению ничего хорошего.

Как известно, в своей внешнеполитической деятельности А.И. Деникин, A.B. Колчак и другие диктаторы ставку сдела­ли на построение союзнических взаимоотношений с Англией, Францией, а затем с США и Японией. Возглавившие Белое дви­жение генералы, стремясь к выполнению обязательств, приня­тых царским правительством перед Антантой еще в годы Первой мировой войны, ожидали адекватного шага со стороны западных стран в деле восстановления в России законного порядка (с их точки зрения) и ее территориальной целостности. Содействие со стороны держав Согласия им было обещано.

В то же время политика Англии, Франции и других стран в от­ношении России определялась, прежде всего, их собственными геополитическими, экономическими и военно-стратегическими интересами. Интервенты оказывали существенную военно­техническую, экономическую и политическую поддержку то од­ним, то другим группам, претендовавшим на государственную власть в России. Впоследствии они стали склоняться к необходи­мости сокращения своей прямой вовлеченности в русские дела и увеличения помощи местным антибольшевистским белогвар­дейским и иным формированиям.

«К середине января 1919 года британские военные, развед­ка и дипломаты предоставили Ллойд Джорджу свою оценку си­туации в России, — пишет историк А.И. Уткин. — Британский Генеральный штаб считал, что позиции Советской России до­статочно сильны, но что большевики уже осознали потерю воз­можностей поднять революционный мятеж в соседних странах. Британские аналитики придавали большое значение тому факту, что Москва выразила готовность участвовать в международных переговорах. Исходя из малообнадеживающего прежнего опыта, Ллойд Джордж решил не посылать новых войск в Россию. Более того, Британия обдумывала возможности стимулировать перего­ворный процесс между российскими антагонистами»[81].

В ноте от 22 января 1919 года великие державы обратились к советскому правительству и белогвардейским режимам с предло жением провести совещание для согласования на нем всех усту­пок, которые должна осуществить Советская Россия для заклю­чения мира. (Посвященную этому конференцию планировалось созвать на Принцевых островах в Мраморном море.) Большеви­ки выразили согласие, чего нельзя сказать о белогвардейских ли­дерах, которые напрочь отвергли предложение сесть за один стол переговоров с представителями ленинского правительства. Твер­дость позиции антибольшевистских сил была отчасти обуслов­лена влиянием Франции, которая оказывала им существенную помощь и в принципе делала ставку на свержение большевиков силой. На мнение французского правительства в свою очередь воздействовала в определенной степени многочисленная русская белая эмиграция в Париже. «Проект конференции был, таким об­разом, провален»[82].

Одновременно активизировалось сотрудничество союзников с адмиралом A.B. Колчаком, которому была оказана материаль­ная под держка. В разгар сотрудничества стран Антанты с омским правительством обсуждался вопрос о возможности официально­го признания A.B. Колчака в качестве Верховного правителя Рос­сии взамен на признание, в случае победы над большевиками, независимости Польши и Финляндии, решения вопроса с при­балтийскими, кавказскими и закаспийскими государственными образованиями при содействии Лиги наций. Адмирал уклонил­ся от прямого ответа, согласившись подтвердить независимость Польши, признанную российским Временным правительством после февраля 1917 года, и признать правительство Финляндии в качестве правительства де-факто. Но при этом A.B. Колчак допускал только «ограниченную» независимость Финляндии. Установление границ с Польшей, окончательное урегулирование всего комплекса проблем с Финляндией, обеспечение автономии Эстонии, Латвии и Литвы адмирал предлагал оставить на усмо­трение Учредительного собрания, которое в России еще пред­стояло созвать[83].

Непросто складывались отношения белых правительств с Ве­ликобританией. Причиной тому во многом являлись расхожде­ния во взглядах на «британскую политику в русском вопросе» между военным министром У. Черчиллем и премьером Д. Ллойд Джорджем. Первый стоял за оказание помощи белым режимам в борьбе с большевиками. В частности, при обсуждении военного бюджета в палате общин он дал понять, что «не мы сражались в интересах Колчака и Деникина, но что Колчак и Деникин сра­жались в наших интересах»[84].

За помощью белым в поставках оружия, боеприпасов и сна­ряжения, скопившихся на складах в огромном количестве, стоял чисто прагматичный подход: «военный товар» было выгоднее продать, нежели тратить средства на хранение. Его-то и старался реализовать британский военный министр: «Эти посылаемые сна­ряды являются избытком запаса английской армии; продать этот избыток на рынке нельзя, если же хранить снаряды в Англии, то парламенту придется ассигновать деньги на постройку сараев и нанимать присмотрщиков за хранением, а потому такая посылка снарядов не может считаться убыточной для английской нации»[85].

«Ллойд Джордж лавировал между помощью Белому движе­нию, желанием торговать с Советским правительством и стрем­лением поддерживать самостоятельность мелких государств, возникших на окраинах бывшей Российской империи, — пи­шет биограф А.И. Деникина Д.В. Лехович. — Он открыто вы­сказывался за раздробление России. Двойственность британской политики, расхождения во взглядах между Черчиллем и Ллойд Джорджем, с одной стороны — русофильство, с другой — русо­фобство, отсутствие ясно продуманной программы действий — все это приводило Деникина в полное уныние»[86].

Таким образом, для лидеров Белого движения и без доне­сений разведки не являлась секретом союзническая политика «двойных стандартов». Спецслужбы лишь подтверждали то, что уже сообщалось по другим каналам. «Для уяснения истинных причин помощи противоболыпевистским армиям со стороны на­ших союзников не надо было даже иметь дорогостоящей тайной агентуры, а лишь только систематически читать иностранные га­зеты», — резюмировал генерал-майор Н.С. Батюшин[87].

Учитывая дефицит финансовых средств на агентуру, печать являлась, по всей видимости, основным источником информа­ции для белогвардейской спецслужбы, который являлся вполне достоверным, поскольку британские правящие круги не делали тайны из своего внешнеполитического курса, руководствуясь своими национальными интересами, прежде всего экономиче­скими. Возможно, по этой причине политическая разведка дол­гое время не направляла в Центр сводок, касающихся отношений стран Антанты к белогвардейским режимам и Советской России. К тому же вооруженные союзниками войска ВСЮР успешно продвигались в глубь страны, надеясь на скорое падение совет­ской власти и взятие Москвы. С кем будут иметь дело союзники в случае поражения большевиков, и так становилось понятным. Однако поход на Москву для белогвардейцев обернулся пораже­нием.

«Таким образом, британское правительство, видимо, стоит перед дилеммой, — сообщается в военно-политической сводке сведений от 7 декабря 1919 года, — а) пойти на уступки и всту­пить в торговые отношения с большевиками; б) или поддержи­вать русские национальные армии и продолжать прежнюю по­литику привлечения национальных образований на территории России в борьбе с большевиками.

Первое течение поддерживалось, с одной стороны, частью финансистов, заинтересованных в скорейшей завязке торговых отношений с Россией, с другой — Рабочей партией.

Второе течение поддерживалось, главным образом, военной партией с Черчиллем во главе и вытекает из междусоюзнических обязанностей Британии. В палате общин во время дебатов был поднят вопрос об окраинах России. Ллойд-Джордж, верный сво­ей политике расчленения России, сочувственно отозвался о сепа­ратистских стремлениях некоторых наших окраин»1.

В других сводках аналитики пытаются объяснить военно­политическому руководству суть политики стран Антанты в от­ношении России. «В Англии, как и во Франции, придерживаются того мнения, что вывести страну из финансовых затруднений и восстановить нарушенное в экономической ее жизни равновесие может лишь усиленное развитие экспорта, — сообщается в сводке штаба военного представительства от 10 декабря 1919 года.—Для этого же Англия должна, во-первых, обладать обширными рынка­ми сбыта, а, во-вторых, дешевым сырьем, которое позволило бы ей конкурировать с Германией, где промышленность лучше орга­низована. Как рынки, так и дешевое сырье англичане могут найти только в России, но при условии лишь, что они будут там хозяе­вами. Распоряжаться самовластно в единой и великой России не­возможно. Следовательно, Россия должна быть раздробленною и слабою. К этому и направляется вся английская политика, незави­симо от того, желают ли сторонники признать большевиков или не желают. Это стремление к раздроблению России проскользнуло и в одной из парламентских речей Ллойд Джорджа»[88].

По настоятельному требованию британского премьера Вер­ховный совет Антанты в конце декабря 1919 года снял блокаду с Советской России. Между тем член Русского политического со­вещания В.А. Маклаков сообщал из Парижа А.И. Деникину: «Со слов Черчилля, я могу вас заверить — о чем он обещал вам лич­но телеграфировать, — что они продолжают и будут продолжать посылать Вам вооружение. Они просят не смущаться тем, что блокада с России снимается. Это вообще очень сложный вопрос. Неожиданное решение принято по настоянию Ллойд Джорджа; ни с кем из нас они предварительно не посоветовались; сами коо­перативы, без предуведомления, были приглашены в высший со­вет и вышли оттуда с решением в их пользу»[89].

Архивные документы свидетельствуют, что разведка военно­го представительства снабжала А.И. Деникина, A.B. Колчака, а затем и П.Н. Врангеля вполне достоверной информацией о внеш­ней и внутренней политике Советской России, Великобритании,

Франции, Германии, Польши, Литвы, Латвии, Швеции, Эстонии и других стран фактически до конца Гражданской войны.

Приведем лишь несколько сообщений белогвардейской по­литической разведки, касающихся отношений ряда европейских стран к России.

Белогвардейская разведка собирала информацию о Польше. В одной из сводок, датированных сентябрем 1919 года, сооб­щалось о враждебном отношении к русским в Польше. Слухи

о неудачах белых армий воспринимались польским обществом «с живейшей и открытой радостью». Последние известия о про­движении армий генерала А.И. Деникина «произвели в Варшаве огромное впечатление, и разговоры притихли»[90]. По всей види­мости, имелся в виду успешный конный рейд Мамонтова, в ре­зультате которого белые взяли Тамбов, Воронеж, Козлов и дру­гие населенные пункты.

Почти одновременно с войсками ВСЮР польские части вели наступление на красных в Белоруссии, заняв Минск. По данным морской разведки, поляки проводили в Белоруссии репрессивную политику в отношении местного населения[91]. Эти сведения под­тверждались донесениями из других источников. «Азбука» инфор­мировала о погромах лавок, устроенных польскими солдатами при занятии белорусских городов, беспощадной и грубой полонизации[92], вызывавшей у местного населения раздражение и недовольство[93].

Военные успехи польских частей в Белоруссии во многом были связаны с наступлением ВСЮР на Москву. Как известно, генерал А.И. Деникин признавал независимость Польши, однако противился польским претензиям на земли восточнее Буга, счи­тая, что они должны входить в состав России. Позиция Антанты по этому вопросу совпадала с белогвардейской, поэтому она по­требовала от Ю. Пилсудского оказания военной помощи войскам

А.И. Деникина, возобновив наступление в Белоруссии. Однако многомесячные переговоры в Таганроге между А.И. Деникиным и главой польской военной миссии при главнокомандующем ВСЮР генералом A.C. Карницким закончились безрезультатно.

В дальнейшем отношение поляков к России и русским не улучшилось. В начале февраля 1920 года оно носило двойствен­ный характер: с одной стороны, их пугал лозунг белых о Великой России, а с другой — их тревожила предстоящая борьба с совде­пией[94]. В прессе усилилась травля русских, проживавших в Поль­ше, как совершенно бесполезного элемента, вредящего польской государственности[95].

В военно-политической сводке от 7 декабря 1919 года сообща­ется о стремлении правящих кругов Эстонии к заключению мира с большевиками, поскольку содержание мобилизованной армии являлось для нее непосильным бременем. Только присутствие британской эскадры в водах Финского залива и материальная за­висимость от союзников удерживала Эстонию от соглашения с большевиками[96].

Генерал-майор Б.В. Геруа 9 декабря 1919 года секретной те­леграммой управляющему МИД Российского правительства со­общал, что Англия не может оказать политическое давление на Эстонию с целью отвратить ее от переговоров с большевиками. «Однако здесь пока не существует опасений, что мир будет фак­тически заключен», — сообщается в телеграмме[97].

В начале декабря 1919 года разведка характеризовала настро­ения в Латвии как проболыпевистские и антигерманские, что ис­кусно использовалось англичанами, направлявшими латьпиские войска против немцев[98].

В конце декабря того же года разведка обратила внимание на тенденцию к сближению Латвии с Советской Россией, сообща­ла о подписании тайного договора между двумя странами о со­вместных действиях в случае, если хоть одна из белых армий будет угрожать Советской России или Латвии[99].

В это же время датская правительственная газета «Полити- кен» считала, «что торговые отношения с большевиками пред­ставляются для Дании весьма желательными». На основании данного сообщения разведчики сделали предположение о наме­рении Дании поучаствовать в закулисных советско-британских переговорах, стремлении к мирному соглашению с советским правительством[100].

Проанализировав поступавшую из-за рубежа информацию, генерал-кваргирмейстер пггаба ВГК в декабре 1919 года при­шел к выводу о неблагоприятном «для единой России» военно­политическом положении в Белоруссии, Прибалтике и Финляндии, выражавшемся в: а) в нежелании масс воевать вообще; б) в стремле­нии руководящих классов к национальной независимости; в) в тлет­ворном влиянии большевизма на массы; г) в политической борьбе за влияние Англии, Германии и Польши в своих собственных инте­ресах[101].

В феврале 1920 года разведка докладывала, что в коммерче­ских кругах Швейцарии «замечается живленное движение в поль­зу вступления в торговые сношения с Совдепией»[102].

В мае 1920 года сообщалось о заигрывании Швеции с Совет­ской Россией ввиду «серьезного экономического положения». Поэтому шведские промышленники являлись горячими сторон­никами «немедленного возобновления торговых сношений с Со­ветской Россией». Благодаря экономическому фактору больше­вистские агенты имели там возможность развивать пропаганду именно в этом направлении, стремясь тем или иным путем про­бить брешь в объявленной союзниками блокаде[103].

Политическим партиям Италии был безразличен будущий политический строй в России, им хотелось видеть нашу страну слабой, «чтобы ее можно было эксплуатировать как колонию»[104].

Как видно из добытых разведкой сведений, у Белого движе­ния не было верных союзников. Те страны, которые якобы его поддерживали, руководствуясь своими интересами, готовились заключить выгодные для себя соглашения с главным противни­ком белогвардейцев — большевистским правительством.

События того времени показали, что лидеры Белого движе­ния не смогли реализовать полученные разведкой сведения. Их бескомпромиссная позиция по восстановлению «единой и неде­лимой России» вступала в противоречие с планами союзников по ее расчленению, обрекавшими на неуспех работу диплома­тических представителей, которые пытались отстаивать нацио­нальные интересы за рубежом. Правительства ряда стран пребы­вания даже не реагировали на ноты протеста дипломатов против политики большевиков[105].

Не удалось белым защитить свои интересы и с нелегальных позиций. Им не хватило человеческих и материальных ресурсов для организации и проведения дорогостоящих разведывательно­подрывных акций за рубежом. Расчет на идейных агентов и мас­совую поддержку сочувствующих Белому движению оказался далеким от жизненных реалий.

Спецслужбы белогвардейских правительств и армий в Сиби­ри собственными силами вели глубокую разведку в Советской России, Монголии, Китае, США и Японии — собирали сведения

0  военном потенциале, экономическом и политическом положен нии, изучали настроения различных групп населения.

Основные усилия разведка сконцентрировала на Советской России. Начало было положено штабом Сибирской армии. Агенты-добровольцы, завербованные из числа офицеров, под видом рабочих либо бывших советских служащих, бежавших из тюрем, направлялись в глубокий тыл противника. Сведения они добывали из различных источников: официальных распоряже­ний и приказов советской власти, газет, бесед с лицами, занимав­шими посты в Красной армии и других учреждениях, а также путем личного наблюдения.

В конце лета — начале осени 1918 года разведка штаба Сибир­ской армии располагала сведениями о внутриполитическом поло­жении в Советской России, организации Красной армии, внешней политике советского правительства. От агентуры, заслуживающей особого доверия, штаб Сибирской армии получил сведения о том, что производительность военных заводов «внутренней» России к

1  августа равнялась нулю, а запасы вооружения и снаряжения под­ходили к концу. В качестве причин падения производства были на­званы: беспорядочная эвакуация из Петрограда (по всей видимо­сти, высших государственных и партийных учреждений. —Авт.), отсутствие топлива и материалов, дезорганизация в работе благо­даря вмешательству в управление рабочих комитетов[106].

В связи с этим, сообщалось в другой сводке, в последнее вре­мя в Красной армии испытывается большой недостаток в бое­припасах и вооружении, особенно в войсках, действующих на актюбинском направлении. На Мотовилихинском заводе в Пер­ми выпускаются исключительно бронепоезда и тяжелые орудия крупного калибра[107].

В конце сентября 1918 года разведка получила сведения во­енного характера. Из захваченных документов ей стало извест­но о формировании народным комиссаром по военным делам 51 дивизии[108]. В октябре из донесения, требующего проверки, была получена информация о том, что на фронтах Красная ар­мия имела 23—25 дивизий 4-полкового состава (каждый полк

4-                                           батальонного состава не превышал 1300—1800 штыков), 18— 20 конных полков 6-эскадронного состава (750—800 сабель)[109].

После формирования штаба ВГК глубокая разведка в Совет­ской России была выведена из компетенции армейских штабов и передана в Ставку, а затем — в Главный штаб. После его реор­ганизации снова передана в Ставку. Генерал-майор П.Ф. Ряби­ков так обрисовал задачи стратегической разведки: «Особенно внимательно надлежит следить за перебросками противников с фронта на фронт, стараясь определить их возможно заблаговре­менные, лучше всего еще в стадии подготовки...

Экономическая разведка во время войны приобретает осо­бо важное значение, так как, по возможности, точный учет всех экономических средств дает возможность делать выводы о том напряжении, которое может вынести наша страна...

Политическая разведка, ведомая в тесном единении с Мини­стерством иностранных дел, должна все время способствовать тесной связи политики со стратегией — столь важной во время войны»[110].

По существовавшим тогда правилам, вся сумма полученных данных (донесения агентуры, радиоперехваты, сведения, по­лученные из Военного представительства в Париже и военных агентов, сообщения перебежчиков или лиц, приехавших из Со­ветской России и т.д.) обрабатывалась и печаталась в виде двух­недельной «Общей сводки сведений о противнике и о военно­политическом положении разных районов». Так, одна из сводок была представлена следующими разделами (касаемо стратеги­ческой разведки): 5. Советская Россия: а) настроения красных; б) беспорядки в тылу красных; в) технические средства; г) тер- pop; д) действия советской власти; е) общие сведения. Отпеча­танная типографским способом сводка отражала происходившие в центре страны процессы.

Например, по данным на начало декабря 1918 года, в Совет­ской России до 85 % фабрик и заводов приостановило работу из- за недостатка топлива и сырья, в связи с чем В ЦИК решил ввести в этой области строгий военный режим и постановил учредить госсовет рабоче-крестьянской обороны под председательством

В.И. Ленина[111].

В выдержке из доклада агента, вернувшегося из глубокого тыла Советской России в декабре 1918 года, говорится о довольно успешной мобилизации в Красную армию, несмотря на наличие недовольства населения. В то же время обращается внимание, что возвращающиеся из Австрии и Германии военнопленные на приглашение служить реагируют неохотно, т.к. все стремятся до­мой, особенно сибиряки[112].

В общей сводке сведений о противнике с 1 по 15 февраля

1919 года сообщается об открытых недавно в Москве курсах подготовки агентов «для мировой революции», часть из которых уже направлена в Европу, Америку и на Восток. Здесь же сказано

о том, что настроение в Советской России мрачное и тяжелое, власть держится только на терроре, при помощи которого добы­ваются деньги, хлеб, идет комплектование армии[113].

Итак, подчеркнем, эти и последующие сводки свидетельству­ют о верном отражении колчаковской стратегической разведкой жизненных реалий на территории противника. Однако нам важно дать оценку добытым сведениям, то есть насколько была важна и актуальна полученная информация для обеспечения безопасно­сти государственного белогвардейского образования, и каким об­разом она оказалась реализована высшим военно-политическим руководством Белого движения.

Весной 1919 года для белогвардейцев первостепенное зна­чение имела информация военного характера. К этому време­ни адмиралу A.B. Колчаку путем мобилизации удалось создать 400-тысячную армию, а генералу А.И. Деникину — ВСЮР чис­ленностью до 100 тыс. человек[114]. В марте колчаковская армия развернула наступление, в числе главных задач которого было соединение с Вооруженными силами на Юге России для после­дующего совместного похода на Москву. В тот момент важно было знать замыслы красного командования, силы и средства противника, убедиться, сможет ли Советская Россия перебро­сить войска с других фронтов.

6   апреля 1919 года разведка докладывала о сосредоточении красными на Восточном фронте 88 ООО штыков. Также обраща­лось внимание командования на переход фронта к активной обо­роне в результате того, что были разбиты части 5-й армии[115].

В первой половине апреля 1919 года спецслужба информи­ровала штабы о том, что красные в ближайшее время не смогут оказать серьезного сопротивления. Свои доводы аналитики бе­логвардейских спецслужб основывали на следующих причинах: отсутствии у противника свободных резервов; деморализации фронта и тыла; невозможности переброски войск с других фрон­тов из-за окончательного развала железных дорог (отсутствия топлива); восстании крестьян в прифронтовой полосе, требую­щем большого количества сил для его подавления[116].

Действительно, в тылу красной 5-й армии восстание преврати­лось в настоящую партизанскую войну. «Объектами покушений повстанцев являлись главным образом железнодорожные сооб­щения, линии телеграфа, мосты и другие важные сооружения»[117].

В остальном же предположения глубокой разведки оказались ошибочными. Для уравновешивания соотношения сил (колча­ковцы в 1, 27 раза имели преимущество в штыках и саблях) на уфимском направлении красное командование кроме местных перегруппировок усилило Восточный фронт притоком резервов из тыла и других фронтов[118].

«.. .Разгромленные боями в течение апреля части 2-й и 5-й ар­мий красных теперь частично пополнены, — сообщается в общей сводке сведений о противнике с 15 апреля по 1 мая 1919 года, —

5-     я армия усилена прибывающими частями новых соединений, в случае чего красные приобрели большую устойчивость»[119].

Эти данные получены уже фронтовой белогвардейской раз­ведкой, которая регулярно обеспечивала командование инфор­мацией на протяжении всего периода боевых действии между Красной и колчаковской армиями в Сибири. О ней речь пойдет далее.

Анализ архивных документов свидетельствует, что глубокая агентурная разведка А.В. Колчака в Советской России работала недостаточно активно. В сводках не встречаются материалы, ко­торые бы раскрывали планы ленинского правительства, коман­дования Красной армии в отношении белогвардейского режима в Сибири.

0   деятельности колчаковской агентуры в глубоком советском тылу мало что известно. С какими заданиями и куда направля­лись агенты, какую информацию они предоставляли разведыва­тельным органам — на эти вопросы документы белогвардейских спецслужб, хранящиеся в отечественных центральных архивах, исчерпывающих ответов не дают.

Известно, что особым отделом управления делами россий­ского правительства через фронт посылались агенты для сбора сведений об экономическом положении Советской России, о на­строениях различных слоев населения, о выявлении причин не­довольства населения политикой советской власти. Кроме этого агентам поручалось создавать подпольные организации, орга­низовывать вооруженные восстания, осуществлять диверсии на железных дорогах[120].

В частности, Уфимское отделение особого отдела в августе— сентябре 1919 года направило в Миасс, Челябинск, Курган, Самару, Екатеринбург 34 агентов для агитации, разведки и диверсий. Под­полковник Мозгалевский в августе был направлен в Московско- Брянский район для организации восстания[121]. К 1 октября руко­водство отделения получило информацию о проделанной работе лишь от двух резидентов[122].

По данным историка В.И. Шишкина, за все время своего су­ществования центральное отделение особого отдела управле­ния делами отправило в тыл противника не более десятка аген­тов. По рекомендации генерала П.Ф. Рябикова в начале октября

1919 года в район Перми «для боевой работы» была направлена группа из четырех человек во главе с подполковником М.Я. Са- вичем, которому выдали 60 тыс. руб. Следы М.Я. Савича были обнаружены в Харбине в начале 1920-х годов, что вызывает со­мнение в выполнении им задания[123].

Приведенные примеры свидетельствуют о низкоэффективной работе разведки особого отдела управления делами. Однако на основании этих сведений объективно оценить его деятельность не представляется возможным. Были ли случаи успешной раз­ведывательной или разведывательно-диверсионной деятельно­сти? На этот вопрос не дает однозначного ответа скудная источ- никовая база — сведения о деятельности особого отдела крайне скудные. По версии историка В.И. Шишкина, сотрудники особо­го отдела приняли меры к уничтожению документов, когда воз­никла перспектива поражения армии A.B. Колчака. Подводя итог деятельности особого отдела, ученый справедливо отмечает, что из-за дефицита отпущенного историей времени и недостатка квалифицированных кадров особый отдел не смог справиться со взятыми обязательствами[124].

Как известно из советских источников, колчаковцы устано­вили контакты с московским антисоветским подпольем. Одна­ко попытка сотрудника «OK» Н.П. Крошенинникова передать миллион рублей «керенками» для «Национального центра» ока­залась неудачной. По официальной версии, 27 июля 1919 года его задержали милиционеры в Вятской губернии и после до­проса в местной ЧК отправили в Москву. Столичные чекисты установили, что Н.П. Крошенинников вез деньги для передачи А.Д. Алферову и H.H. Щепкину. Другой курьер — В.В. Мишин (Москвин) — должен был доставить из Сибири такую же сумму для московского отделения «Национального центра»[125].

Историк A.A. Зданович пишет, что московская группа «На­ционального центра» получала прямые указания от адмирала A.B. Колчака через морскую разведывательную организацию «OK», осуществлявшую связь с подпольем, т.к. армейская раз­ведка «не имела ни подготовленных кадров, ни финансов для разворачивания своей агентурной сети». На основании сведений

о подчинении политического «Национального центра» военным, почерпнутых из телеграммы И.И. Серебренникова A.B. Колчаку, A.A. Зданович сделал предположение о главенствующей роли во­енной организации в московском подполье. Он полагает, что осо­боуполномоченный ВЧК Я.С. Агранов сознательно представил главенствующей организацией «Национальный центр», «чтобы политически обличить эсеров»[126]. Эту точку зрения не разделяет A.B. Ганин, поскольку, по его мнению, этот тезис не находит подтверждения в других источниках; главенство в подполье за­висело от того, «через кого шло финансирование, а оно шло как раз через политическую организацию»; «“Национальный центр” не имел отношения к эсеровской партии, а был связан с партией кадетов»[127].

Пассивная работа колчаковских спецслужб в глубоком совет­ском тылу объясняется в первую очередь человеческим факто­ром. Как уже отмечалось ранее, подавляющее большинство за­сылаемой агентуры задания руководства не выполняло и обратно не возвращалось.

С учетом данного обстоятельства белогвардейские спецслуж­бы старались использовать другие возможности, в частности, перехватывали советские радиограммы, а иногда — и данные, до­бытые союзниками. Однажды колчаковская разведка смогла полу­чить оперативную сводку японского Генштаба. Японцы с разведы­вательными целями направили в Москву чехословаков, которым удалось даже увидеть В.И. Ленина. По их данным, между главой советского правительства и председателем Реввоенсовета Респу­блики Л.Д. Троцким натянутые отношения. Поскольку Л.Д. Троц­кий «пользуется популярностью в народе, то Ленину его нелегко удалить. Ленин не пользуется германскими ссудами, Троцкий же является верным другом Германии. Троцким в Сибири посажены большевики, имеющие своим центром Омск, откуда они вербуют приверженцев, портят сообщения и наносят различного рода вред. Красноармейцы предполагают весной атаковать Пермь, для чего формируют армию в 2 млн человек. В войсках дисциплина пала, поэтому выполнить эту задачу им не удастся»[128].

Третий этап Гражданской войны (с марта 1919 года до весны

1920года) являлся самым тяжелым для Белого движения. В авгу­сте 1919 года части колчаковской армии потерпели поражение и были отброшены за Урал. В сентябре генерал А.И. Деникин по­ставил задачу своим войскам овладеть Москвой и начал широкое наступление по всему фронту.

В сентябре 1919 года разведотдел Полевого штаба главкома Восточного фронта констатировал, что Советская Россия находится в окружении, которое заставляет противника проявлять полное напряжение и действовать по соображениям главным об­разом политического характера. «Внутреннее положение России остается по-прежнему неблагоприятным для совета народных комиссаров ...промышленность не восстановлена, продоволь­ственный кризис не разрешен, финансовая политика социализма накануне полного краха. Недовольство народных масс красной властью разрешается в частые восстания. Несмотря на новую тактику большевиков по отношению к населению, крестьянство в своей массе остается неизменным врагом большевизма. Заня­тие нашими войсками Украины и всего Юга России еще больше усложнило все вопросы внутренней жизни Совдепии. Отсут­ствие уже и хлеба, мобилизация железнодорожников и просто неумение наладить транспорт создали там кризис, который мо­жет нам только благоприятствовать...

Широкое наступление армии Деникина привлекло на свой фронт все подготовленные резервы большевиков. Обученных резервов противник не имеет, мобилизованные крестьяне пред­ставляют собой сырой материал, относятся к большевизму ин­дифферентно, а потому боевой силы серьезного значения собой не представляют»1.

Однако колчаковская армия отступала по всей Сибири, поэто­му она не смогла использовать в своих целях кризисную ситуа­цию, сложившуюся вокруг Советской России.

Ведя борьбу с большевиками, адмирал A.B. Колчак пытался заручиться поддержкой интервентов, чьи войска находились на территории Сибири. Однако отношения между союзниками и Верховным правителем оставались сложными. «...Колчаку ре­ально не на кого было рассчитывать, — пишет сын генерала бе­лой армии, историк из США С.П. Петров. — Он отдалил от себя французов и чехословаков, не доверял японцам, и, в действитель­ности, никак не мог понять роль американского экспедиционно­го корпуса»[129]. Участвовавшие в Гражданской войне государства в первую очередь преследовали свои интересы в России и сопер­ничали между собой за сферы влияния на Дальнем Востоке.

Все вышеизложенные обстоятельства нацеливали белогвар­дейские спецслужбы на добывание информации о политике со­юзников, выявлении угроз безопасности колчаковскому режиму со стороны интервентов — США и Японии.

В сводке сведений разведывательного отделения Главного шта­ба от 21 марта 1919 года сообщается, что недостаток в стране ис­копаемых и сырья, необходимых для промышленности, и стрем­ление к приобретению прочных рынков и направляет внешнюю политику Японии к территориальным захватам в странах, бога­тых сырьем и со слабо развитой промышленностью (Китай, рос­сийский Дальний Восток и др.). Согласившись принять участие в борьбе с большевиками, Япония ввела войска и устремилась к захвату Сибири, интенсивно скупая крупные земельные участки, дома, копи, промышленные предприятия и открывая отделения банков для субсидирования своих предприятий. В целях беспре­пятственного захвата нашего Дальнего Востока Япония стала под­держивать сепаратистские настроения казачьих атаманов[130].

1   апреля 1919 года колчаковские разведчики докладывали: борьба с большевиками является удачным предлогом для пре­бывания японских войск на чужой территории, а поддержка ата­манов позволяет Японии эксплуатировать сырьевые ресурсы. Одним из способов приобретения главенствующего положения Японии являлось ведение паназиатской пропаганды «Азия для азиатов» и стремление к расчленению России для создания в бу­дущем азиатского союза под японским флагом[131].

Как сообщала разведка штаба охранной стражи КВЖД, со­славшись на китайского офицера, претворить в жизнь лозунг «Азия для азиатов» японское правительство намеревалось по­сле войны, «когда все европейские государства ослабнут». Тогда Япония намеревалась создать из китайцев полки и завоевать весь мир. Эти сведения подтверждались и другими агентурными ис­точниками[132].

В апреле 1919 года в Главный пггаб поступали донесения от военных агентов в Америке, Китае и Японии. По их данным были составлены доклады о политике Японии и США в отноше­нии России[133].

В этот период колчаковская разведка располагала данными о том, что США, ведя борьбу с Японией на Дальнем Востоке, на­травливают Китай как против Японии, так и против колчаковско­го режима. По мнению аналитиков спецслужбы, Америка, с ее тенденциями мирового владычества, наиболее опасна для Рос­сии из всех помогавших Белому движению государств. В связи с этим сотрудник разведотдела Главного штаба капитан Симонов предлагал «очень осторожно относиться к Америке», удалив «все лишнее с нашей территории», прежде всего Христианский союз молодых людей[134]. Но данный вывод вряд ли нашел поддержку у Верховного правителя, симпатизировавшего США. По всей ве­роятности, адмирал не был знаком с высказыванием полковника Э. Хауса — советника президента США В. Вильсона, сделанным в сентябре 1918 года: остальной мир будет жить спокойнее, если вместо огромной России в мире будут четыре России. Одна — Сибирь, а остальные — поделенная европейская часть страны[135].

Разведчик капитан Титов осторожно рекомендовал руковод­ству пойти на некоторые уступки концессионного характера Япо­нии, а также восстановить старые договоры с Китаем и Монголи­ей[136]. Однако раздираемый внутренними междоусобицами Китай, как следует из разведывательных донесений, стесненный ранее рядом невыгодных договоров с Россией, пользуясь ее слабостью, освобождался от их исполнения. Например, Урянхайский край был занят китайскими войсками. По донесениям разведчиков, на тот момент времени Китай не представлял для колчаковского режима большой опасности. Разведка рекомендовала правитель­ству A.B. Колчака сохранить в целости прежние договоры и ис­пользовать «недобродетельное» отношение Китая к Японии «в нашу» пользу[137].

Если Китай и не представлял серьезной опасности, зато до­ставлял немало беспокойства белым властям частыми вторже­ниями своих вооруженных отрядов на территорию Уряханского края. Китайские набеги наряду с обострившимся конфликтами местного населения с русскими жителями и активностью боль­шевиков делали этот регион объектом повышенного внимания со стороны разведывательного отделения штаба Иркутского во­енного округа[138].

Вместе с тем донесения разведки вряд ли могли повлиять на внешнюю политику Верховного правителя. Как известно, адми­рал A.B. Колчак не скрывал своей антипатии к Японии, а ми­нистр иностранных дел И.И. Сукин демонстративно проводил политику сближения с США. «Сближение с Японией могло из­менить всю стратегическую ситуацию в пользу Омска, — счи­тает исследователь Г.А. Трукан. — Вместо постоянной угрозы в тылу Колчака была бы прочная стена японских штыков... Но этот шанс не был использован Колчаком по принципиальным со­ображениям, считавшим Японию врагом России»[139].

Пока колчаковские армии вели бои с частями Красной армии, США занимали выжидательную позицию. «Америка до сих пор не признала правительство Колчака потому, что не убедилась в том, будет ли он в состоянии удержаться у власти и не повернет ли он свой курс слишком вправо, — говорится в одной из разведыватель­ных сводок.—Америка пока находится в выжидательном положе­нии, т.к. не уверена, удастся ли Колчаку победить большевиков»[140]. В случае если адмиралу удастся переломить ситуацию на фронте в свою пользу, США обещали широкую помощь.

Неудачи колчаковцев на Восточном фронте оказали сильное влияние на дальнейшую политику интервентов в отношении «русского вопроса». Японское правительство, несмотря на на­стойчивое стремление «военной партии» увеличить численность войск в Сибири, также заняло выжидательную позицию. В офи­циальных кругах стало замечаться недоверие к власти Верховно­го правителя[141].

13 августа 1919 года резидент военно-статистического от­деления Приамурского военного округа докладывал: японский министр иностранных дел, председатель верховного дипломати­ческого совета заявил на недавнем заседании, что вопрос о при­знании Омского правительства в настоящее время в связи с успе­хами большевиков и непрочного положения колчаковского режи­ма перестал быть предметом обсуждения. Политика Японии в отношении России будет изменена. Япония должна «позаботить­ся о том, как отнестись к большевизму, идущему на Восток»[142].

На межсоюзническом совещании в Омске, сообщалось в свод­ке сведений особого отделения от 4 августа 1919 года, главным образом обсуждался вопрос: стоит ли принципиально помогать России. Его участники высказали свое полное недоверие Став­ке и пришли к заключению: оказание помощи возможно только при условии гарантий со стороны колчаковского правительства в том, что союзническая помощь «не пропадет зря»[143].

Вопрос был поставлен вполне правомерно. Дела колчаковцев в конце лета 1919 года шли все хуже и хуже. Осенью белые ар­мии отступили за Урал и не столько воевали, сколько разлага­лись. Британский генерал А. Нокс сообщал из Омска: «Шансов для удачного наступления у армий Колчака практически нет. Они совершенно деморализованы постоянными отступлениями, и у них практически не осталось мужества»[144].

Наступление Красной армии радикально повлияло на планы интервентов в отношении России. Антанте и другим интервен­там стало ясно, что поддерживать белогвардейские режимы ма­териально — значит выбрасывать деньги на ветер.

Таким образом, в деятельности спецслужб белогвардейских ре­жимов, образовавшихся в Сибири после свержения советской вла­сти летом 1918 года, выделяются два периода. Первый приходится на 1918 год, когда штабы армий налаживали агентурную разведку в Советской России, которая, судя по сводкам, смогла добыть све­дения военного и экономического характера о противнике.

Наиболее активно колчаковская разведка работала во второй период (1919 г.): военные представительства и восстановленные военные агентуры в Европе передавали разведданные всем бело­гвардейским лидерам. Главный штаб Военного министерства, а затем и штаб ВГК основные усилия сосредоточил на изучении сопредельных стран и США. Разведке удалось выявить «праг­матичную» сущность внешней политики Соединенных Штатов Америки и Японии в отношении России.

В 1920 году войска американских и европейских интервен­тов, а также Чехословацкий корпус через Владивосток убыли в свои страны, в регионе остались лишь японцы, которые, соглас­но подписанному летом 1920 года Гонготскому соглашению, эва­куировались из Забайкалья и закрепились на Дальнем Востоке.

После падения колчаковского режима возможности белогвар­дейской разведки значительно сократились. Она сконцентрирова­ла свое внимание в основном на добывании информации о Дальне­восточной Республике. Вместе с тем в поле ее зрения продолжала оставаться Япония. Так, из составленной 2 апреля 1920 года на­чальником разведывательного отделения Временного Приморско­го правительства К.А. Харнским «Ежедневной сводки разведыва­тельного отделения штаба сухопутных и морских сил» следовало, что Япония стремилась хозяйничать на всей территории от Тихо­го океана до Байкала. В этой же сводке говорится о стремлении Японии распространить свою власть на Монголию и прочно за­крепиться во всей Маньчжурии. В документе подчеркивается, что основным сторонником этого мнения являлся начальник японской разведки и контрразведки во Владивостоке генерал Такаянаги[145].

В 1921 году японцы оказали поддержку Временному Приа­мурскому правительству, что позволило белым войскам пере­группировываться под прикрытием японских частей и вести боевые действия против НРА ДВР.

0      попытке Японии укрепиться в Сибири и на Дальнем Востоке в 1921 году сообщала разведка управления генерал- квартирмейстера штаба Гродековской группы войск. Так, в одном из докладов, составленном 18 августа, говорится, что главная цель японской интервенции — создание «прочного и длитель­ного рынка, без которого будущее Японии, как промышленной страны, весьма сомнительное»[146].

Белогвардейская разведка «положение Японии как промыш­ленной страны» называла критическим. Причина виделась в лишении почти всех своих рынков, «даже китайского», поэтому Сибирь, по мнению автора документа, приобретала для Японии чрезвычайно важное значение[147]. Меркуловское правительство, не имевшее поддержки среди широких слоев населения, опира­лось на поддержку японцев, становясь, таким образом, провод­ником иностранного влияния в регионе. За оказанную помощь и поддержку Временное Приамурское правительство обещало Японии Северный Сахалин, все рыбные промыслы океанского побережья, аренду Сучанских копей, привилегии при получении концессий, приобретение товаров по фиксированным ценам[148].

Интервенция, требовавшая значительных людских и материаль­ных расходов, теряла сторонников внутри страны. Как сообщала разведка, в 1921 году в Японии появились три течения, отражав­шие различные интересы, касающиеся войны с Россией. Первое течение, к которому принадлежала военная элита, ратовало за про­должение войны. Второе течение требовало полной эвакуации, по­скольку «большевики очень сильны и популярны, а правительство Ленина вполне народное». Третье течение выступало за союз с ДВР при условии постоянного демократического буфера. По данным разведки, последнее течение приобретало все больше сторонников, а положение военных с каждым днем затруднялось[149].

Дипломатическое давление, военные успехи НРА ДВР и пар­тизанских отрядов, а также протесты внутри страны и огромные расходы, к которым привела интервенция, вынудили правитель­ство 24 июня 1922 года принять решение о выводе войск из При­морья в октябре 1922 года.

На деятельность белогвардейской стратегической разведки оказали влияние ряд факторов.

Военный. Белогвардейские режимы находились в состоя­нии войны с Советской Россией, поэтому высшее военно­политическое руководство нуждалось в информации военно­стратегического характера. Разведорганы генерала А.И. Дени­кина и адмирала A.B. Колчака предоставляли сведения о планах командования РККА, перебросках воинских соединений и ча­стей с одного фронта на другой, что по определению давало воз­можность белогвардейским военачальникам предпринять соот­ветствующие меры во избежание поражений.

Политический. Гражданская война велась не только воору­женными методами, но и политическими, поэтому белогвардей­ские спецслужбы собирали, анализировали, обобщали и докла­дывали руководству информацию политического или военно­политического характера, касающуюся угроз безопасности белогвардейским государственным образованиям как со стороны Советской России, так и зарубежных стран-союзниц. Разведка также отслеживала противоборство между США и Японией за сферы влияния в Азиатско-Тихоокеанском регионе.

В целом стратегическая разведка обеспечила высшее военно­политическое руководство информацией об угрозах, исходивших от Советской России, интервентов и других стран. Однако добы­тые сведения не были реализованы по ряду объективных и субъ­ективных причин. К первым можно отнести активную внешнюю и внутреннюю политику ленинского правительства и стремле­ние западных держав к расчленению России, ко вторым — субъ­ективный подход лидеров к разрешению грандиозного полити­ческого и социального конфликта. Лидеры Белого движения из поступавшей разведывательной информации не смогли сделать важного вывода: чтобы одержать победу в Гражданской войне, нужно рассчитывать, прежде всего, на поддержку своего народа, а не на помощь из-за рубежа.

Экономический. Испытывавшие нехватку финансовых средств белогвардейские правительства были вынуждены эко­номить на всем, в том числе и на разведке, которой не хватало денежных средств на создание широких агентурных сетей за рубежом. По этой причине, а также из-за межведомственных противоречий, военные представительства и военные агентуры не имели возможности проводить активные мероприятия за ру­бежом по противодействию Советской России, а также повли­ять на политику западных стран в отношении белогвардейских режимов.

И.С. Шмель

Из книги «Спецслужбы белого движения 1918-1922. Разведка»

ПРИНЯТЫЕ СОКРАЩЕНИЯ

АГШ — Академия Генерального штаба ВА — военные агенты

ВАУ — Военно-административное управление

ввд — Всевеликое войско Донское

ВГК — Верховный главнокомандующий

ВКО — военно-контрольное отделение

ВКШ — Высшая Краснознаменная школа

ВНЦ — Всероссийский национальный центр

впо — военно-политический отдел

ВПП — военное представительство в Париже

ВПСО — Временное правительство Северной области

ВРО — военно-регистрационное отделение

ВРС — военно-регистрационная служба

ВСО — военно-статистическое отделение

ВСЮР — Вооруженные силы на Юге России

ВТО — военно-технический отдел

втц — военно-технический центр

ВУСО — Верховное управление Северной области

ВЧК — Всероссийская чрезвычайная комиссия

ГАРФ — Государственный архив Российской Федерации

ГАХК — Государственный архив Хабаровского края

Генквар — генерал-квартирмейстер

ГЖУ — Губернское жандармское управление

ГРУ — Главное разведывательное управление

ГУГШ — Главное управление Генерального штаба

ДА — Добровольческая армия

ДВР — Дальневосточная республика

ДП — Департамент полиции

ЖПУЖД — Жандармское полицейское управление железных дорог

ЗУНР — Западно-Украинская народная республика

ИВО — Иркутский военный округ

КВЖД — Китайско-Восточная железная дорога

ККК — Кавказский коммунистический комитет

КОМУЧ — комитет членов Учредительного собрания

КП(б)У — Коммунистическая партия (большевиков) Украины

КРБ — контрразведывательное бюро

КРО — контрразведывательное отделение

КРП — контрразведывательный пункт

КРС — контрразведывательная структура

КРЧ — контрразведывательная часть

МИД — Министерство иностранных дел

МСБ — межпартийное социалистическое бюро

Наркомвоен — Народный комиссариат по военным делам

НКВД — Народный комиссариат внутренних дел

НРА — Народно-революционная армия

ОВК — отделение военного контроля

ОВО — Омский военный округ

ОГПУ — Объединенное государственное политическое управление

ОКЖ — Отдельный корпус жандармов

ОКРВК — отделение контрразведки и военного контроля

ОО — особое отделение

ОПР — отделение прифронтовой разведки

ОРНГ — отделение разведки нейтральных государств

ОРСР — отделение разведки Советской России

ОСВАГ — осведомительно-агитационное агенство

Политцентр — Политический центр

ПриВО — Приамурский военный округ

ПСР — Партия социалистов-революционеров

Разведупр — разведывательное управление

РВСР — Революционный военный совет Республики

РГВА — Российский государственный военный архив

РГВИА — Российский государственный военно-исторический архив

РегО — регистрационное отделение

РККА — Рабоче-крестьянская Красная армия

РККФ — Рабоче-крестьянский Красный флот

РКП(б) — Российская коммунистическая партия (большевиков)

РОА — Русская освободительная армия

РОВС — Российский общевоинский союз

РУ — разведывательное управление

СВК — Союзный военный контроль

Сиббюро — Сибирское бюро

СНК — Совет народных комиссаров

ТВД — театр военных действий

Укрфронт — Украинский фронт

УНР — Украинская народная республика

XCMJI — Христианский союз молодых людей

ЦК КП(б)У — Центральный комитет Коммунистической партии (боль­шевиков) Украины

ЦК РКП(б) — Центральный комитет Российской коммунистической пар­тии (большевиков)

ЦКРО — центральное контрразведывательное отделение

ЦО — центральное отделение

ЦОВК — центральное отделение военного контроля

ЦОВКР — центральное отделение военной контрразведки

ЦРБ — центральное регистрационное бюро

ЦРУ — Центральное разведывательное управление

ЦФИГ — Центральная федерация иностранных групп

ЧК — Чрезвычайная комиссия

 



[1] Плеханов А.А., Плеханов А.М. Указ. соч. С. 11.

[2] ГАРФ. Ф. р-6396. On. 1. Д. 11. Л. 559; Ф. р-5936. On. 1. Д. 422. Л. 7—7 об.

[3] Орлов В.Г. Указ. соч. С. 308—309.

[4] Борман А.А. Указ. соч. С. 115—149.

[5] «Наши агенты от милиционера до наркома»: Воспоминания белого контрразведчика Николая Сигиды // Родина. 1990. № 10. С. 64—65.

[6] Цветков В.Ж. Спецслужбы (разведка и контрразведка) Белого дви­жения в 1917—1922 годах... С. 130.

[7] ГАРФ. Ф. р-5881. Оп. 2. Д. 605. Л. 10.

[8]        Плэтт В. Стратегическая разведка. Основные принципы. М., 1958. С. 58.

[9] Цветков В.Ж. Специфика формирования и деятельности надпартий­ных и межпартийных политических объединений и подпольных органи­заций Белого движения в конце 1918—1919 гг. URL: http://www.dkl868.ru/ (дата обращения: 01.03.2012).

[10]       ВЧК уполномочена сообщить... Жуковский, М., 2004. С. 185.

[11]      Волков С.В. Трагедия русского офицерства. М., 2002. С. 275.

[12]       ГА РФ. Ф. 5913. Оп.1. Д. 298. Л. 1—2.

[13]       Зданович A.A. Еще раз о «Национальном центре» // Вопросы исто­рии. 2009. № 9. С. 98—99; Цветков В.Ж. Специфика формирования и деятельности надпартийных и межпартийных политических объедине­ний и подпольных организаций Белого движения в конце 1918—1919 гг. URL: http://www.dkl868.ru/ (дата обращения: 06.04.2013).

[14]      Леонов С.В. Указ. соч. С. 412.

[15]       Доклад на общегородской конференции московской организации РКП(б) // Правда. 1919. 27 сент.

[16]       ГАРФ. Ф. р-5881. On. 1. Д. 433. Л. 6.

[17]       Казанович Б. Указ. соч. С. 185—186.

[18]      ГАРФ. Ф. Р-5881. On. 1. Д. 433. Л. 5 об.

[19]       Деникин А.И. Путь русского офицера. С. 381.

[20]     Цветков В.Ж. Спецслужбы (разведка и контрразведка) Белого дви­жения... С. 130.

[21]       Красная книга ВЧК. М., 1989. Т. 2. С. 385.

[22]      Миронов С.С. Указ. соч. С. 263.

[23]       Ганин A.B. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»... С. 645.

[24]       Там же.

[25]      Ганин A.B. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»... С. 662, 663.

[26]       Красная книга ВЧК. М., 1989. Т. 2. С. 159, 184, 359.

[27]      Миронов С.С. Указ. соч. С. 260.

[28]       РГВА. Ф. 40238. On. 1. Д. 51. Л. 17.

[29]      Красная книга ВЧК. М., 1990. Т. 2. С. 278—279.

[30]       Красная книга ВЧК. М., 1990. Т. 2. С. 311.

[31]      Цит. по: Цветков В.Ж. Специфика формирования и деятельности надпартийных и межпартийных политических объединений и подполь­ных организаций Белого движения в конце 1918—1919 гг. URL: [url=http://]http://www.dkl868.ru/[/url] (дата обращения: 06.04.2013).

[32]      ГАРФ. Ф. р-446. Оп. 2. Д. 20. Л. 280 об.

[33]      Деникин А.И. Путь русского офицера. С. 349—350.

[34]       Цит. по: Деникин А.И Путь русского офицера. С. 349.

[35]       Цит. по: Деникин А.И. Путь русского офицера. С. 349.

[36]       ГАРФ. Ф. р-5936. On. 1. Д. 317. Л. 92.

[37]      Ганин A.B. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»... С. 678,686.

[38]       ГАРФ. Ф. р-446. Оп. 2. Д. 130. Л. 90.

[39]      ГАРФ. Ф. р-446. Оп. 2. Д. 130. Л. 90—90 об.

[40]       Гражданская война в СССР. М., 1980. С. 293.

[41]      ГАРФ. Ф. р-446. Оп. 2. Д. 20. Л. 34—38 об., 116.

[42]       Воронов В.Н. Вооруженные формирования на территории Сибири в период Гражданской войны и военной интервенции: дне. ... д-ра истор. наук. М., 1999. С. 25.

[43]      ГАРФ. Ф. р-6217. On. 1. Д. 24. Л. 1 об.

[44]      ГАРФ. Ф. р-6217. On. 1. Д. 24. Л. 2, 9, 9 об., 65 об., 69 об.—70.

[45]       ГАРФ. Ф. р-6217. On. 1. Д. 24. Л. 2, 9, 9 об., 10.

[46]       Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 18. С. 305.

[47]      Цветков В.Ж. Специфика формирования и деятельности надпартий­ных и межпартийных политических объединений и подпольных органи­заций Белого движения в конце 19181919 гг. URL: http://www.dkl868.ru/. (дата обращения: 06.04.2013).

[48]      Бортневский В.Г. Белая разведка и контрразведка на Юге России во время Гражданской войны. С. 90—91; Цветков В.Ж. Спецслужбы (раз­ведка и контрразведка) Белого движения в 1917—1922 годах. С. 129.

[49]       Цветков В.Ж. Специфика формирования и деятельности надпартий­ных и межпартийных политических объединений и подпольных организа­ций Белого движения в конце 1918—1919 гг. URL: http://www.dkl868.ru/. (дата обращения: 06.04.2013).

[50]       Из документов белогвардейской контрразведки 1919 г. И Русское прошлое. Кн. I. JI., 1991. С. 150—172; Цветков В.Ж. Спецслужбы (раз­ведка и контрразведка) Белого движения в 1917 — 1922 годах. С. 129.

[51]       Одак В. Указ. соч. URL: http://exlibris.org.ua/sidak/r3-pl.html (дата обращения: 06.04.2013).

[52]      Цветков В.Ж. Спецслужбы (разведка и контрразведка) Белого дви­жения в 1917—1922 годах. С. 129.

[53]       РГВА. Ф. 40238. On. 1. Д. 1. Л. И.

[54]       РГВА. Ф. 40238. On. 1. Д. 40. Л. 9—10.

[55]       РГВА. Ф. 40238. On. 1. Д. 23. Л. 38; Ф. 39540. On. 1. Д. 51. Л. 13.

[56]      Кручинин A.C. Белогвардейцы против оккупантов: из истории До­бровольческой армии (1918) // Русский сборник. Исследования по исто­рии России XIX—XX вв. М., 2004. Т. 1. С. 206.

[57]       CidaK В. Указ. соч. URL: http://exlibris.org.ua/sidak/r3-pl.html (дата обращения: 06.04.2013).

[58]       Маймескулов JI.H., Рогожин А.И., Стоите В.В. Всеукраинская чрез­вычайная комиссия (1918—1922). 2-е изд., перераб. и доп. Харьков, 1990. С. 183.

[59]      ГАРФ. Ф. р-5936. On. 1. Д. 322. Л. 3.

[60]       РГВА. Ф. 40238. On. 1. Д. 40. Л. 11.

[61]       РГВА. Ф. 40238. On. 1. Д. 1. Л. 11 об; Д. 53. Л. 2.

[62]      Ганин А. Тайная миссия генерала Флуга // Родина. 2007. № 12. С. 42,47.

[63]      Cidatc В. Указ. соч. URL: http://exlibris.org.ua/sidak/r4-pl.html (дата обращения: 06.04.2013).

[64]      Сидак В. Указ. соч. URL: http://exlibris.org.ua/sidak/r3-pl.html (дата обращения: 06.04.2013).

[65]      ГАРФ. Ф. р-6396. On. 1. Д. 55. Л. 1 об.

[66]      ГАРФ. Ф. р-446. Оп. 2. Д. 20. Л. 36—38 об.

[67]       ГАРФ. Ф. р-446. Оп. 2. Д. 20. Л. 36—38 об.

[68]       ГАРФ. Ф. ρ-6396. On. 1. Д. 41. Л. 99.

[69]       Одак В. Указ. соч. URL: http://exlibris.org.ua/sidak/r4-pl.html (дата обращения: 06.04.2013).

[70]       ГАРФ. Ф. ρ-6396. On. 1. Д. 20. Л. 1—3 об.

[71]       ГАРФ. Ф. р-5936. On. 1. Д. 127. Л. 55.

[72] ГАРФ. Ф. р-5936. On. 1. Д. 318. Л. 1.

[73]      Тюремная одиссея Василия Шульгина... С. 37.

[74]       Системная история международных отношений: В 4 т. 1918—1991. М., 2000. Т. 1. События 1918—1945. URL: http://www.obraforam.ru/lib/book1/chapter3_7.htm (дата обращения: 06.04.2009).

[75]      ГАРФ. Ф. р-5936. On. 1. Д. 392. Л. 23—23 об.

[76]       Уткин А.И. Унижение России: Брест, Версаль, Мюнхен. М., 2004.

С. 300—301.

[77]      ГАРФ. Ф. р-5936. On. 1. Д. 127. Л. 162.

[78]       ГАРФ. Ф. р-446. Оп. 2. Д. 19.131 а—131 а об, Л. 149; Ф. р-5936. On. 1. Д. 327. Л. 7—7 об.

[79]      ГАРФ. Ф. р-5936. On. 1. Д. 327. Л. 17.

[80]       РГВА. Ф. 40238. On. 1. Д. 62. Л. 25.

[81]      Уткин А.И. Унижение России: Брест, Версаль, Мюнхен. М., 2004.

С. 353—354.

[82]      Системная история международных отношений: В 4 т. 1918—1991. М., 2000. Т. 1. События 1918—1945. URL: http://www.obraforum.ru/lib/book1/chapter3_8.htm (дата обращения: 06.04.2009).

[83]       Системная история международных отношений: В 4 т. 1918—1991. М., 2000. Т. 1. События 1918—1945. URL: http://www.obraforum.ru/lib/bookl/chapter3_10.htm (дата обращения: 06.04.2013).

[84]      ГАРФ. Ф. р-5936. On. 1. Д. 316. Л. 84.

[85]       Цит. по: Батюшин Н. Указ. соч. С. 22.

[86]       Лехович Д.В. Белые против красных. М., 1992. URL: http://militera.lib.ru/bio/lehovich_dv/index.html (дата обращения: 06.04.2013).

[87]       Батюшин Н. Указ. соч. С. 24.

[88]      ГАРФ. Ф. р-5936. On. 1. Д. 316. Л. 98.

[89]       Цит. по: Галин В.В. Интервенция и Гражданская война. М., 2004. С. 354.

[90]      ГАРФ. Ф р-446. Оп. 2. Д. 19. Л. 84 об.

[91]       ГАРФ. Ф. р-176. Оп. 4. Д. 159. Л. 12.

[92]       Полонизация (польск. polonizacja) — заимствование или насажде­ние польской культуры, в особенности польского языка, в землях с не­польским населением, контролируемых Польшей или подверженных польскому культурному влиянию. Термин появился в XVI веке и проис­ходит от латинского наименования Польши, в которой в то время была широко распространена латынь.

[93]       ГАРФ. Ф. р-446. Оп. 2. Д. 21. Л. 185 об.

[94]      ГАРФ. Ф. р-5936. On. 1. Д. 332. Л. 62.

[95]       ГАРФ. Ф. р-5936. On. 1. Д. 332. Л. 33.

[96]       ГАРФ. Ф. р-176. Оп. 4. Д. 159. Л. 67.

[97]       ГАРФ. Ф. р-176. Оп. 4. Д. 159. Л. ИЗ.

[98]      ГАРФ. Ф. р-176. Оп. 4. Д. 159. Л. 67.

[99]       ГАРФ. Ф. р-5936. On. 1. Д. 332. Л. 91.

[100]     ГАРФ. Ф. р-5936. On. 1. Д. 332. Л. 101.

[101]     ГАРФ. Ф. р-176. Оп. 4. Д. 159. Л. 67 об.

[102]     ГАРФ. Ф. р-5936. On. 1. Д. 332. Л. 44.

[103]     ГАРФ.Ф. р-5936. Оп.1. Д. 387. Л. 89.

[104]     ГАРФ. Ф. р-5936. On. 1. Д. 332. Л. 6.

[105]     Кононова М. М. Русские дипломатические представительства в эми­грации (1917—1925 гг.). М., 2004. С. 124, 135.

[106]     РГВА. Ф. 39499. On. 1. Д. 110. Л. 55.

[107]     РГВА. Ф. 39499. On. 1. Д. 110. Л. 2 об.

[108]    РГВА. Ф. 39499. On. 1. Д. 110. Л. 55.

[109]     РГВА. Ф. 39499. On. 1. Д. 110. Л. 17 об.

[110]   Рябиков [П.Ф.] Указ. соч. Ч. 2. С. 65.

[111]     РГВА. Ф. 39499. On. 1. Д. 110. Л. 25 об.

[112]     РГВА. Ф. 39515. On. 1. Д. 131. Л. 74—74 об.

РГВА. Ф. 39499. On. 1. Д. 110. Л. 38.

[114]     История России XX — начало XXI века. М., 2006. С. 308.

[115]     РГВА. Ф. 39617. On. 1. Д. 255. Л. 16.

[116]     РГВА. Ф. 39499. On. 1. Д. 110. Л. 45.

[117]     Какурин Н.Е. Указ. соч. С. 156.

[118]     Какурин Н.Е1 Указ. соч. С. 164.

[119]     РГВА. Ф. 39499. On. 1. Д. 110. Л. 50.

[120]     РГВА. Ф. 40840. On. 1. Д. 39. Л. 4.

[121]     РГВА. Ф. 40307. On. 1. Д. 32. Л. 9, 18—19 об.

[122]     Шишкин В.И. Указ. соч. С. 76.

[123]     Шишкин В.И. Указ. соч. С. 75—76.

[124]     Шишкин В.И. Указ. соч. С. 64.

[125]     ГолинковД. Л. Указ. соч. Кн. 1. С. 288.

[126]     Зданович A.A. Еще раз о «Национальном центре» // Вопросы исто­рии. 2009. № 9. С. 98.

[127]     Ганин A.B. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»... С. 644.

[128]     РГВА. Ф. 39507. On. 1. Д. 47. Л. 43.

[129]     Петров С.П. Упущенные возможности. Гражданская война в восточ­но-европейской части России и в Сибири, 1918—1920 гг. М., 2006. С. 176.

[130]     РГВА. Ф. 39466. On. 1. Д. 53. Л. 8—9.

[131]     РГВА. Ф. 30507. On. 1. Д. 50. Л. 6 об.—8 об.

[132]     РГВА. Ф. 39617. On. 1. Д. 176. Л. 172—172 об.

[133]     РГВА. Ф. 39499. On. 1. Д. 114. Л. 1 об.

[134]     РГВА. Ф. 39507. On. 1. Д. 50. Л. 10 об.

[135]     Уткин А.И Забытая трагедия. Россия в Первой мировой войне. Смо­ленск, 2000. URL: http://www.firstwar.info/books/index.shtml?3_07. (дата об­ращения: 23.06.2012)

[136]     РГВА. Ф. 39507. On. 1. Д. 50. Л. 10 об.—12.

[137]     РГВА. Ф. 30507. On. 1. Д. 50. Л. 8 об.—10 об.

[138]     Исповедников Д.Ю. Указ. соч. С. 53—56.

[139]     Трукан Г.А. Указ. соч. С. 98.

[140]     ГАРФ. Ф. р-5936. Оп.1. Д. 376. Л. 77—78.

[141]     РГВА. Ф. 39499. On. 1. Д. 123. Л. 6.

[142]     РГВА. Ф. 39507. On. 1. Д. 32. Л. 31.

[143]     РГВА. Ф. 39499. On. 1. Д. 119. Л. 12.

[144]     Цит. по: Галин В.В. Интервенция и Гражданская война. М., 2004. С. 378.

[145]     KypacJI.B., Тугиемилов В.К. Строительство органов государственной безопасности ДВР // Сибирь и ссылка: Siberia and the Exile. История пени­тенциарной политики Российского государства и Сибирь XVIII—XXI ве­ков. URL: http://www.penpolit.ru/papers/detail2.php?element_id=1097. (дата обращения: 06.04.2013).

[146]     РГВА. Ф. 39730. Оп.1. Д. 2. Л. 88.

[147]     РГВА. Ф. 39730. Оп.1. Д. 2. Л. 90.

[148]     Ципкин Ю.Н. Антибольшевистские режимы на Дальнем Востоке России в период Гражданской войны (1917—1922 гг.). Хабаровск, 2003. С. 294—295.

[149]     РГВА. Ф. 39730. On. 1. Д. 2. Л. 90.

 

Читайте также: