ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Алехан
Алехан
  • Автор: Vedensky |
  • Дата: 23-08-2014 15:17 |
  • Просмотров: 2987

Граф Алексей ОрловГраф Алексей Орлов («Алехан») ехал на разведку в Европу. Он должен был принять окончательное решение -  нужно или нет посылать русский флот в далекое и опасное плавание. Это его ноша, его крест, его подвиг...

 

15 августа 1768 года на узких улочках небольшого уютного саксонского городка Карлсбада показались два экипажа, из тех, в которых в России обыкновенно ездили в те времена штаб- и обер-офицеры среднего достатка. Куда, и особенно по какой надобности, ехали четверо господ, содержалось в строгой тайне, и ведать о ней надлежало только в Петербурге, да и то лишь государыне и самым что ни есть высшим вельможам. Автор чувствует, что некоторые читатели уже готовы посмеяться над очередным секретом наших государственных служб как над секретом Полишинеля. Напрасно. В сделанной позднее записи в «Альманахе привилегированного общества стрелков в Карлсбаде с 1630 до 1845 года» утверждалось, что один из этих господ возвратился отсюда в Россию, между тем как он и его товарищи поехали вовсе не в Россию, а именно туда, куда случайно предположили некие карлсбадские обыватели.

Карета тем временем остановилась на рыночной площади, у гостеприимного дома вдовствующей фрау-прокуратор Гётцин. Путники вышли, и, пока поднимались по лестнице в отведенные им апартаменты, ступеньки под двумя из них скрипели сначала невыносимо жалостливо, апотом как бы со стоном облегчения.

В тот же день в «Курлисте» (лечебной ведомости) карлсбадского курорта появилась запись № 237:

«Их Милость господин подполковник фон Остров.

И. М. господин капитан фон Остров.

И. М. господин подполковник фон Герсдорф.

И. М. господин лейтенант фон Бухгольц, все на росс. имп. службе, проживающие...» Как проводили время в Карлсбаде русские офицеры-путешественники, сведений не сохранилось. Наверное, как и все, приезжавшие лечиться. Пили воду, совершали моционы. Впрочем, об одном из них- том самом господине, что будто бы возвратился потом в Россию, -  все-таки кое-что удается узнать из упомянутого «Альманаха общества стрелков», где он почему-то именуется «Его Сиятельством» с присвоением иной, хотя и похожей фамилии. Читаем: «В 1768 году Е. Сият. высокородный граф Александр (!-  Авт.) фон... русск. импер. генерал-аншеф (в то время еще генерал-поручик.-  Авт.) посетили Карлсбад в первый раз и пожаловали 29 августа 12 спец. (?- Авт.) дукатов на одни стрельбы, стреляли также и сами и взяли с собой при возвращении в Россию много изготовленных здесь стрелковых ружей.

5 сентября пожаловали Его Сият. граф фон... еще раз 6 дукатов на одни стрельбы...» Так вот, оказывается, чем занимался этот странный господин. Вместо того чтобы дегустировать лечебную воду, он вступил в привилегированное общество стрелков, сорил деньгами и дегустировал стрелковое оружие, немалую партию которого прихватил и с собой, уезжая на юг Европы, где почему-то надеялся отыскать Россию. Видно, ружья как лечебное средство произвели на него наибольшее впечатление.

Но пора раскрыть карты. Спутниками подполковника Герсдорфа и лейтенанта Бухгольца были подполковник лейб-гвардии Преображенского полка, генерал-поручик граф Алексей Григорьевич Орлов (подполковник фон Остров, он же Его Сиятельство) и капитан лейб-гвардии Семеновского полка граф Федор Григорьевич Орлов (капитан фон Остров).

«Фон Остров» - это псевдоним, произведенный от названия имения, подаренного в 1765 году императрицей Екатериной Алексею Орлову. Кроме того, он несколько напоминал подлинную фамилию, начинаясь и заканчиваясь на ту же букву. Правда, английский поверенный в делах Ширли в депеше на имя лорда Веймута от 20 июля 1768 года транскрибировал новые фамилии Орловых несколько иначе: Островский (Алексей) и Богородский (Федор). Что кажется более правдоподобным. Ведь Федор не был владельцем Острова. К тому же писаться «фонами» Орловы могли только в том случае, если выдавали себя за обрусевших немцев. Но... Что было написано в проездных документах Орловых, мы ведь не знаем.

Зачем же понадобилось Орловым инкогнито? Хотя в XVIII веке в Европе и любили всевозможные мистификации, ясно, что, собираясь к докторам, фамилии менять не было необходимости. Значит, Орловы отправились в вояж не столько затем, чтобы подлечиться, сколько -  чтобы отличиться. Да и офицерский эскорт, сопровождавший «его сиятельство», говорит сам за себя. Зачислять всех сопровождавших в недужные было бы наивно. Федор Орлов был в последующее время очень активным помощником старшего брата. А подполковника Герсдорфа встретим среди участников экспедиции сподвижника Орловых князя Юрия Владимировича Долгорукова в Черногорию. Словом, ситуация прочитывается без затруднений. Что же в таком случае было истинной, или по крайней мере главной, причиной столь дальнего и хлопотного путешествия? Несомненно, надвигавшаяся война с Турцией.

Вступление России на путь решения своей исторической национальной задачи -  освоения южных степей и выхода к морю - неминуемо подводило ее к возобновлению открытых военных столкновений с внешне могущественной Оттоманской империей и вассальным Крымским ханством, самому существованию которого угрожала опасность. Конфликт вокруг строительства крепости св. Димитрия Ростовского (будущий Ростов-на-Дону, 1764 год) был сигналом, что «крупный разговор» между русской императрицей и султаном Мустафой III, этим Александром Македонским по духу, если верить турецкому историографу Васыфу, был не за горами. Конечно, турки вели бы себя скромнее, не будь за их спиной сильного покровителя в лице Франции и не стань русско-турецкие отношения одним из узлов сложнейшей европейской политики. Франция взяла на себя миссию главного оппонента России на всех стратегических направлениях внешнего курса петербургского двора. Например, в Польше французы пришли на помощь барским конфедератам, и их волонтеры во главе с генералом Дюмурье, пробравшись через канализационный сток в Краковский замок, оказали сопротивление молодому Суворову. А в Леванте Франции вовсе не хотелось приобрести очень сильного в перспективе торгового конкурента, да и русское военное присутствие на Черном море могло бы подорвать сложившийся баланс сил в Европе. Вообще же стратегические принципы французской дипломатии в отношении России не отличались ни элементарной гуманностью, ни элементарным реализмом. Вот как сформулировал их министр тайного кабинета короля Шарль-Франсуа де Бройль:«Что касается России, то мы причисляем ее к рангу европейских держав только затем, чтобы исключить ее из этого ранга, отказывая ей в праве даже помышлять об участии в европейских делах. Вот та задача которую нужно снова поставить. Нужно устранять все обстоятельства, которые дали бы ей возможность играть какую бы то ни было роль в Европе. А раз так, то не следует никогда заключать с этим двором никаких договоров. Нужно заставить его впасть в совершенно летаргический сон, и если извлекать его из этого сна, то лишь путем конвульсии как, например, внутренние волнения, заблаговременно подготовленные. Дажене верится, что такое мог написать не то чтобы благородный и порядочный, а просто цивилизованный человек. Но -  как видите.

Впрочем, эта политика была далеко не нова, и если о чем стоит задуматься, так о том, насколько она устарела для Запада к нашему времени. Его королевское величество упорно размышлял над тем, как с помощью Швеции, Польши и Турции установить «непроницаемый барьер между Россией и остальной Европой от полюса до Архипелага» (не первый западный вариант «железного занавеса»). И это Людовик XV, кажется единственный из европейских государей, не желал признавать за Екатериной II императорский титул, поскольку формально, по рождению и обстоятельствам восшествия на престол, она не имела на него права. Не считаясь с тем, что Россия была империей с начала XVIII века, а до этого в течение более чем полутораста лет царством (то есть той же империей). Ввиду чего Франция в течение десяти лет, с 1762 по 1772 год, не имела в России полномочных послов. Французы настойчиво подталкивали турок подраться с русскими, не особенно, конечно, рассчитывая на успех янычар или спагов в схватке с северными гренадерами или гусарами. Слишком велика была разница в степени обученности и организации войск, компетентности командного состава. Одной же численностью войны не выиграешь. Но, размышляли министры и дипломаты его величества, «даже терпя поражения, они (турки.- Авт.) умалят высокомерие России, которая истощена расходами последней войны (Семилетней. - Авт.) и польскими делами и не может находиться в таком блестящем положении, чтобы нести расходы обременительной войны с Турцией». Когда часть русских военных сил оказалась скованной польскими делами, в Версале решили и довели до сведения Стамбула, что момент благоприятный. Пора начинать...

Разумеется активность французского и турецкого дворов не осталась совершенной тайной для русского. Вопрос о войне встал в повестку дня. Нужно было готовиться. И братья Орловы предложили свой план -  нанести туркам удар с тыла глубокой диверсией флота. Кто именно сообщил о нем императрице -  Григорий или Алексей, - не вполне ясно. Однажды, вспоминая об этих событиях, Екатерина сказала: «Графу Орлову одолжена я частию блеска моего царствования, ибо он присоветовал послать флот в Архипелаг». Биограф А. Г. Орлова Шереметев решил, что речь идет об Алехане (как родные и друзья обычно звали Алексея), так как Гриц (такое же «домашнее» имя Григория Орлова) с 1772 года носил княжеский титул. Однако в рескрипте на имя Алексея Орлова от 29 января 1769 года императрица писала: «Мы сами уже, по представлению брата вашего генерал-фельдцейхмейстера, помышляли о учинении неприятелю чувствительной диверсии со стороны Греции как на твердой ее земле, так и на островах Архипелага, а теперь получа от вас ближайшие известия... и паче еще утверждаемся в сем мнении». Впрочем, это также всего лишь официальное уведомление, по-видимому, о заседании тайного совета, созданного для наблюдения за турецкими делами.

Но, в сущности, определение авторства идеи в данном случае было бы достаточно условным. Братья, несомненно, как и всегда, действовали вместе, хотя детальная разработка проекта скорее всего находилась в руках Алехана, ум которого отличался большей изобретательностью и гибкостью. Для уточнения на месте и реализации этого заманчивого и необычайно дерзкого военно-политического плана и отправился «лечиться» «за море» подполковник Островский со товарищи. Итак, он ехал на разведку. Он один должен был принять окончательное решение -  нужно или нет посылать русский флот в далекое и опасное плавание, можно или нет поднять на борьбу против Оттоманской империи греческое и славянское население Балкан и островов Архипелага. Затея была сверхотважная, можно сказать, с клеймом «орловская», аж дух от нее захватывало. И в случае удачи дивиденды сулила сказочные. Туркам наносился совершенно неожиданный для них и потому ошеломляющий удар в самое незащищенное и чувствительное место, в непосредственной близости от Стамбула, оказывалась неоценимая помощь сухопутным армиям, действовавшим на северном театре, православные народы юга Европы обретали свободу под патронатом России. Русское военное присутствие в Средиземном море облегчало проникновение в Черное, покровительствовало отечественной торговле, подрывало здесь монополию Франции и вообще заметно усиливало позиции России в европейских делах. А ведь совсем рядом, на дохват руки, был и сам древний Константинополь, первоисточник православия. Пленяла мысль о возможности, при благоприятном стечении обстоятельств, восстановления руками России некогда славного Греческого царства, Византии... Но удастся ли поднять организованное восстание греков и славян? Достаточно ли будет сил у подошедшего русского флота, чтобы одолеть турецкий? Велик ли десант он сможет взять на свои борта? Хватит ли этого сухопутного отряда, чтобы оказать серьезную помощь восставшим, организовать их, наконец, захватить необходимые для флота базы? Все это должен прикинуть и взвесить он, Алексей Орлов. И вся ответственность за принятое решение и последующие действия ляжет на него. Ибо никто больше не отважится взвалить на себя такую ношу. Да он и сам бы этого не хотел. Это его ноша, его крест, его подвиг. Судьба подарила ему шанс быть полезным не только государыне, но и отечеству. Европа изумится, Россия прославится, а он, Алехан, обессмертит свое имя, заставит умолкнуть тех, кто сейчас шипит за его спиной в России, а может быть, и тех, кто рассказывает о нем всякие небылицы за границей. Главное же, он немножко успокоит свою совесть, рискуя жизнью за отечество[1]. Только бы не сорвалось, только бы обстоятельства позволили... Так примерно мог размышлять Алехан, покидая гостеприимный Карлсбад и продолжая путь на юг по живописным дорогам Центральной Европы. От немцев он увозил не только приятные воспоминания. Еще проезжая через Данциг (Гданьск) и остановившись в лучшем в городе русском отеле, он был возмущен двумя висевшими в столовой картинами. Картины были написаны в батальном жанре и изображали какие-то сражения Семилетней войны, в которых пруссаки считали себя победителями. Художник с большим чувством изобразил убитых и раненых русских солдат, а также сдающихся в плен и на коленях умоляющих победителей о пощаде. Хозяин не постеснялся украсить этими творениями, достойными апартаментов Петра III, стены русской гостиницы!..

Не к похвале героя этой повести, он повозмущался-повозмущался, да с тем и уехал. Вступиться за русскую доблесть и достоинство пришлось госпоже Михалковой (княгине Екатерине Романовне Дашковой), проследовавшей тем же путем полтора года спустя. Найдя «обидным» «этот позор... соотечественников, выставленный перед путешественниками всех наций, посещавшими эту отель», Екатерина Романовна сделала серьезный выговор русскому «уполномоченному» Ребиндеру «за дозволение выставлять публично подобные картины».

-  Мадам, -  отвечал Ребиндер, -  преследовать подобные злоупотребления совершенно не в моей воле. Вы не одна обижаетесь этими картинами: Алексей Орлов, проезжая Данцигом, жил в той же отели и не менее вас был оскорблен ими.

-  Но почему же он не купил их и не бросил в огонь? Если б я была так же богата, как он, я немедленно поступила бы так. Но за неимением этого я должна приступить к другому средству, может быть столь же успешному.

И княгиня принялась за дело. «Когда резидент (Ребиндер.-  Авт.) ушел от нас, -  рассказывала она, - я попросила двух молодых людей, Волчкова и Штелина, служивших при русском посольстве в Берлине и провожавших нас сюда, купить мне масляных красок: голубой, зеленой, красной и белой; после ужина, затворив двери, эти молодые люди, знакомые с искусством живописи, помогли мне подкрасить на этих картинах голубые и белые мундиры прусских победителей в зеленые и красные -  русских солдат. Эта работа стоила нам целой ночи и возбудила немало любопытство между домашними слугами, которые, конечно, заметили, что наша комната была освещена до утра и обратилась в приют какой-то таинственной забавы. Что касается до меня, я дрожала и радовалась с детским увлечением. На другой день я в той же комнате приготовила свои уложенные чемоданы и под этим предлогом никого в нее не впускала, кроме своих спутников и участников моего дурачества. Мы однако ж отправились из Данцига не прежде, как я уведомила Ребиндера об искуплении патриотической чести с помощию кисти; я долго смеялась, думая, как изумится хозяин отеля, увидя чудесную перемену в судьбе двух сражений на его картинах». Действительно, можно смело сказать, что в результате блистательного маневра княгиня Дашкова нанесла немцам сокрушительное поражение.

Что же касается Алехана, то ему предстояло искупать патриотическую честь совсем иными средствами. Читатели, наверное, удивятся, несмотря на представленные объяснения, как мог этот человек, слышавший свист пуль только на учебных полигонах, в глаза не видевший противника ни в чистом поле, ни тем паче на военном корабле, да и морем-то любовавшийся только с берега Финского залива, решиться на такое неслыханное в русской военной истории дело. Дело, требовавшее точного стратегического расчета политика и полководца, тактической сметки опытного военачальника и дерзости кондотьера и авантюриста, или, если воспользоваться русскими аналогиями, ушкуйника. Да потому и решился, что ощущал в себе задатки и политика, и полководца, и военачальника, и авантюриста. Время фаворитизма и «случай» брата Григория сыграли с ним злую шутку. Попав сразу в «князи», он не прошел шаг за шагом всех ступеней служебной лестницы, как, например, Суворов, не потянув как следует лямки, начал командовать и повелевать. Потому из него и не вышел Суворов - великий труженик при великом таланте. Но обещал он (как, впрочем, и его братья), может быть, не меньше и, хотя бы и в малой степени, смог все же реализовать свои недюжинные способности и оставить свой яркий след в русской жизни того времени и в русской истории (а не отбросить на них лишь мрачную тень, как склонны считать многие). В этом ему помогала снедавшая его неуемная жажда деятельности и крепко засевшая с юности потребность в риске, в единоборстве, в испытании себя. И потом... он ведь был патриотом. «Патриотом до энтузиазма», как оценила Екатерина каждого из трех братьев, помогавших ей взойти на престол. (Молодым читателям будет небесполезно узнать отсюда, что в те странные времена слово «патриот» не считалось ругательным. Напротив, его полагали похвалой.) Так Алексей Орлов стал подполковником Островским и оказался в пути.

Он и не подозревал, мирно покачиваясь на мягких подушках рядом с Федором, что слава в это время, можно сказать, неслась впереди него. Что его имя вновь стало притчей во языцех если не у всей образованной Европы, то, по крайней мере, в салонах французской столицы, так как Клод-Шарлемань Рюльер предал наконец бумаге свои наблюдения и размышления по поводу «революции» в России 1762 года. И не только описал то, что он видел, или слышал, или нафантазировал горячечным воображением предубежденного и очень раздраженного европейца, но еще и начал активно популяризировать свое творение среди почтеннейшей публики. Он читал, говорит Бильбасов, «Даламберу и Дидро, г-же Жоффрен и Ларошфуко, членам академии, всем, кто желал слушать...» Как, явившись ни свет ни заря в Петергоф, Алехан дерзостно утаил от Екатерины большой несуществующую записку Екатерины маленькой, как он вместе с Тепловым пытался отравить царя, а затем -  вместе с Барятинским и Потемкиным - задушить его. Как после этого он, растрепанный, потный и с бегающими глазами, предстал пред очи императрицы... Чтения, как уже отметил Бильбасов, имели успех и принесли автору известность. Антирусские настроения Рюльера очень хорошо попадали в тон антирусской позиции французского кабинета. Пожалуй, даже слишком хорошо. Что имело и свои негативные последствия. Так как некоторые писатели и публицисты в дальнейшем неодобрительно отозвались о литературно-политическом опусе бывшего королевского дипломата и разведчика. Гэбель назвал этот опус «достойной продукцией достаточно неловкого обманщика», граф Форциа-Пилес -  «памятником злобы, дерзости и тщеславия», «клеветническим пасквилем». Но все это будет значительно позже. А в 1768 году единственным неприятным сюрпризом для Рюльера стало внимание к его скромному труду в Петербурге. Один из благосклонных слушателей этого, по выражению Дидро, «многоумного человека», а именно сам Дидро, поделился через Фальконэ своими впечатлениями с «заинтересованной стороной». Дидро вовсе не симпатизировал ни России, ни русским. «Сия нация, -  изрек он однажды, - сгнила прежде, нежели созрела». Что же касается Алексея  Орлова, то с подачи Дашковой («если можно вполне положиться на ее беспристрастие»), он считал его одним «из величайших мерзавцев на земле». Но Дидро, как сказал о нем современник, имел «энтузиастическую приверженность» к матушке и хотел прислужиться. С другой стороны, новое достижение французской мемуаристики стало известно секретарю русского посольства в Париже Николаю Константиновичу Хотинскому. Короче, матушка вскоре пожелала стать впредь единственной читательницей этого шедевра, иначе говоря, распорядилась купить его. 3 августа Хотинский нанес визит Рюльеру. Дидро, в свою очередь, взялся посредничать. В результате Рюльер размножил рукопись и рассовал списки по надежным местам. Сошлись наконец на том, что при жизни Екатерины сочинение напечатано не будет. И действительно, с тех пор до публикации в 1797 году его прочли, кажется, только Людовик XVI и прусский принц Генрих...

Алехан, впрочем, ничего обо всем этом не знал. В конце 1768 года он добрался наконец до Апеннин и обосновался в Венеции. О том, как проводили время в этом прекрасном городе братья Орловы, поведал... Рюльер. Да-да. Едва ставший знаменитым «писатель по политическим вопросам» успел благодарно раскланяться в гостиных за горячий прием своего первого литературного труда, как

17

его пути-дороги вновь пересеклись с дорогами Алехана. Рюльеру поручили написать в качестве познавательного и воспитательного чтива для дофина -  будущего короля Людовика XVI -  историю польских смут. Но как же рассказать о смутах в Польше, не затрагивая русского деспотизма -  их главной причины? А разве можно, рассказывая о русском деспотизме, ограничиться Польшей и ничего не рассказать о русско-турецкой войне, в которой «всегда справедливый, всегда прилежный... султан» и его «возбужденный и изнеженный... народ» вынужденно противостояли императрице, увлекаемой от неблагоразумия к неблагоразумию своими собственными страстями и всеми ошибками ее совета и ее министров»; которая «втянула в несправедливую войну разоренный и изнуренный, нуждавшийся в отдыхе народ». А как рассказать о войне... Вот так Алехан и попал снова «под колпак» к Рюльеру. И уж тот не упустил излить на него всю желчь, которая за неимением случая или сведений не выплеснулась в «Анекдотах».

Снабженные всевозможными инструкциями, говорит автор «Истории анархии в Польше и расчленения этой республики», «два брата графы Орловы, Алексей и Федор, прибыли в Венецию в исходе 1768 года, при первых искрах... войны: Алексей в это время -  самое важное лицо во всей России, известный как истинный глава партии фаворита... замечательный своей сверхъестественной силой, красотой своих черт, свирепостью физиономии... Он казался отважным и рассудительным, гордым и популярным; он извлекал для одного себя пользу из кредита и службы всех своих братьев...» Федор был «красоты более женственной, чем у Алексея, но мужества более истинного» (ущипнул-таки Алехана, чтобы завязать узелок на память). «Двое Орловых, -  продолжает Рюльер, -  выбрали в качестве предлога путешествия по Италии простое любопытство (и никакой болезни? -  Авт.).

Но во время своего пребывания в Венеции, где греческая, религия нынче терпима и где торговля вызывает постоянный наплыв славян и греков, они ежедневно показывались в храмах этой религии и подчеркивали здесь свою набожность, что могло бы заставить рассматривать их со стороны этих суеверных народов как представителей верховного покровителя их культа. Они запускали руки в свои карманы, один -  наполненный золотыми монетами, другой -  серебряными, и раздавали их, кичась милосердием и великолепием».

Если отбросить всю эту риторику, свидетельствующую, что сочинитель никак не мог преодолеть раздражения, когда речь заходила об Орловых (да и вообще о русских), то в целом нарисованная Рюльером картина выглядит вполне достоверной. Православные храмы Венеции были теми естественными, пристойными и безопасными убежищами, в которых Алехан и Федор могли впервые «явить» себя «народу», установить контакты с местными и, что особенно важно, приезжающими в Венецию по торговым и иным делам греками и славянами, завязать первые связи и начать осторожную работу по вербовке агентов и подготовке с их помощью населения Черногории, Морей (Пелопоннеса) и островов Архипелага к вооруженному восстанию. Выводы из состоявшихся бесед с нужными людьми и из общения с народной массой Алехан сделал быстро. «...Граф Алексей Григорьевич Орлов,-  читаем в мемуарах Юрия Владимировича Долгорукова, -  разговаривая с(о) славянами, венецианскими подданными и нашими единоверцами, уверился, что они недовольны своим правлением; также их соседы - черногорцы, турецкие подданные, и все греки в Архипелаге преданы двору российскому». Орлов немедленно отправил донесение в Петербург, «дабы на сии народы и обстоятельства делать свой внимание, и он представляет свои услуги, если прислан будет флот и войско...» Так излагает содержание этого письма Юрий Владимирович. Из рескрипта Екатерины на имя Орлова от 29 января 1769 года о нем можно узнать следующее. Алехан уведомлял императрицу о «действительной тамошних народов склонности к восстанию против Порты» и предлагал «употребить» «себя к службе Отечества вместе с православными греческими и славянскими народами». Он указал несколько наиболее важных мест на будущем театре военных и дипломатических действий, очевидно, в надежде получить из России агентов из числа местных уроженцев. Он, наконец, затребовал «грамоту» за «государственною Нашего печатью» в нескольких экземплярах для рассылки участникам будущего восстания, дабы они имели полную уверенность в покровительстве императрицы. Причем Орлов настаивал, чтобы в тексте было оговорено, что «при будущем Нашем замирении с Портою не упустим Мы включить в оное и друзей Империи Нашей, каковыми отныне уже признаваем Мы все народы, кои в войне составят общее с нами дело». Но касался ли Алехан вопроса о посылке в Средиземное море Балтийского флота, не совсем ясно. Екатерина пишет об этом как о мероприятии, которое, возможно, будет осуществлено «сверх всего сего», то есть общего греко-славянского восстания под руководством Алехана и его материального, финансового, дипломатического и иного обеспечения, которому в рескрипте от 29 января уделяется самое большое внимание.

Екатерина, в общем, предоставляет Орлову свободу действий, справедливо полагая, что «дальное место-расстояние и недостаточное по оному сведение прямых обстоятельств не дает здесь места никаким для вас (т. е. для Алехана - Авт.) подробным предписаниям». Тем не менее предписаний оказалось достаточно. Во-первых, Алехан должен был иметь «первым и верховным» «попечением», чтобы привести «все тамошние народы, или большую их часть, в тесное между собою единомыслие и согласие видов и чтоб принятие оружия, сколько возможно, везде в одно время или вскоре одного народа за другим, а с оным и на неприятеля с разных сторон большими и соединенными силами, а не малыми и рассыпанными каждого народа кучами, вдруг нечаянное нападение последовать могло, с положенным наперед намерением, как и куда продолжать дальнейшие действия, и где основать надежный себе плас-д'арм, без чего кажется никак обойтиться не можно, как для запасения воюющим нужного пропитания, так и для надежного иногда убежища от нашествия превосходных сил». (Очень свежие мысли, рождающиеся обычно в тиши кабинетов.) Во-вторых, «до времени» следовало «непроницаемую в сем деле иметь тайну; ибо секрет всем делам душа...» (Интересно, кто от имени матушки снабжал Орлова столь глубокими идеями? Или она настолько забылась, что осмелилась давать советы Алехану?) В-третьих, ему предписывалось по возможности умерять свою «ревность и усердие к порученному делу, «до того времени, как они воз(ъ)имеют пред собою отверстое поле». В связи с этим Алехану рекомендовалось оставаться «только в близости и удобном месте к скорому и надежному сношению с благочестивыми народами», но отнюдь не соваться пока ни на Морею, ни на острова.

Ну что же, «полные мочи» - это уже не словеса, а реальная помощь. И присылка грамот к грекам и славянам за монаршей подписью и государственной печатью - тоже. Хорошо, что матушка не погнушалась его советом и вставила в текст обязательство включить сии единоверные народы в предбудущее замирение с Портой. Это развяжет руки и придаст решимости многим сомневающимся и колеблющимся старейшинам и предводителям.

Что там еще она приготовила? Зафрахтован голландский корабль, нагружается «пушками, снарядами, ружьями и прочей воинской амуницией» для повстанцев и ждет лишь указаний, в какую гавань ему держать путь. Вот это прекрасно. И двести тысяч рублей, которые, разумеется, «надобны будут на разные и многие отправления нарочных, для приобретения на свою сторону лучших людей между разными народами, дабы способом сим приводить в движение целые кучи, на снабжение их недостающими им припасами и на другие многообразные расходы, коих заранее определить не можно», - это очень кстати. К тому же сумма «по востребованию нужды благовременно умножена будет», а «банкир» - русский поверенный в делах «при республике Венециянской и в других итальянских областях» маркиз Маруцци прибыл в Венецию почти одновременно с ним. Хоть сейчас беги и требуй денег...

Матушке не претит вступить в контакт с личностью, дерзнувшей принять на себя имя государя Петра Федоровича. А ведь прежде требовала выдачи сего самозванца. Что делать, политика диктует и государям. Ему, Орлову, поведение матушки кажется очень разумным. Ведь новый «Петр III» не претендует на российский престол. Каково-то только будет с ним общаться. Не признавать же за ним титул и имя. На чем здесь удастся договориться, во многом будет зависеть от Эздемировича и Белича. Надобно будет прочесть копию данной им инструкции.

Матушка пишет далее, что кроме того повелела «спросить под рукою из тех мест, которые» он сам назначил, и «из других, откуда надобно будет, охотников к службе вместе» с ним. И что по мере как они находиться станут, будут они отправляемы к нему «по одному, по два или по три, под приличными претекстами, дабы инако у недоброжелетелей наших не возбудить излишнего примечания, которое бы после успеху самого дела препятствовать могло». «Претексты» - это, конечно, хорошо и разумно. Каковы-то окажутся агенты.

Остальное как будто мелочи, хотя и важные: «нарочно сочиненный цифирный ключ» (для «корреспонденции вашей с Нами, которая по важности предмета своего требует непроницаемой тайны»), надежные и способные «служители канцелярские» для работы с ним вскоре будут высланы; шифры «на российском, немецком и французском языках» для переписки при случае с русскими послами «при чужестранных дворах». Но где же самое главное -  о присылке флота? Вот. Девятый пункт, совсем затерявшийся среди предписаний о способах восстания, посланных и подготовляемых агентах, деньгах, секретах, грамотах, шифрах. Словно речь идет не о решающем условии успеха затеваемого предприятия... Так и есть! Что они там себе думают в Петербурге? Неужто всерьез полагают, что сокрушить могущество турок в Средиземноморье или хотя бы нанести им здесь чувствительный удар можно силами одних повстанцев? А оружия хватит того, что привезут на голландском корабле? Как иначе понять, что посылка флота- это «сверх всего сего» и ежели только возможность к тому представится»? А ежели не представится? Как и кто будет трактовать сие понятие: «возможность»? Справедливо, конечно, что «такая важная морская экспедиция, по чрезвычайной дальности места цели нашей, и по малому сведению или, лучше сказать, и по самой неизвестности береговых обрядов Средиземного моря, не может иметь прежде места, как по получении многих для нее весьма нужных сведений». Разумно, может быть, что для получения оных в Италию отправляется принявший русское подданство «тамошний дворянин» маркиз Кавалькабо, которому поручено приискание пристаней, а также искусных кормчих, «которые бы итальянские и греческие берега, воды и гавани совершенно знали». И он, конечно, окажет маркизу всяческое содействие и помощь, как от него требуют. Но не разумнее ли еще было бы предоставить всю эту комиссию ему? Ведь не маркизу потом придется иметь дело с пришедшим флотом. Кроме удобства гаваней нужно принимать в расчет будущие военные и политические обстоятельства, стратегию кампании. А здесь маркиз совершенно посторонний человек. Что же касается отправки завербованных «кормчих» в Петербург, то это уже просто глупость. Нельзя разве выслать всех этих лоцманов навстречу подходящим кораблям? Хорошо, что флот находится в готовности. Но вблизи от родных берегов пользы от этого нет. А как понять вот эту кабинетную премудрость: «для экспедиции в Средиземное море довольно будет нескольких, во всем изобильно снабженных кораблей, ибо оные в малом числе поспешнее большой эскадры плыть и удобнее от примечания злодействующих Нам дворов скрыться могут...»? Ну, трусит матушка, боится шведов. В этом есть какой-то резон. Но остальное -  это же для дитяти. Какая самая малая эскадра сможет незаметно просочиться через Гибралтар, если ее будут ждать? А главное -  какой смысл даже в самом быстром приходе нескольких кораблей? Пусть даже на каждом будет по сотне пушек. А сколько пехоты они смогут перевезти? Без пехоты же не закрепиться на занятых в результате восстания территориях и не оказать реальной помощи восставшим в глубине материка и островов. Видно, брат Григорий плохо растолковал матушке ситуацию. Либо это происки Никиты Ивановича[2]. Он и войну не одобрял (словно это от одной России зависело). А о морской экспедиции и слышать не хотел. То ли осторожничает по обычаю, то ли боится в случае успеха еще большего усиления Орловых, а вернее: и то и другое. Он, Алехан, должен вмешаться. Он воспользуется данным матушкой поручением «объяснить Нам, как наискорее, мысли ваши о всех вышеписанных статьях, дабы мы по оным и по другим получаемым сведениям решительную уже резолюцию благовременно принять могли». Он изложит «собственные» свои «рассуждения о удобности, пользе, времени и количестве отправленной отсюда в Средиземное море эскадры Нашей». Пусть в Петербурге поймут, что без посылки сильного флота с приличествующим десантом -  и притом посылки по возможности наискорейшей - вся затея окажется пустой.

К сожалению, от этого письма уцелел лишь небольшой отрывок, который процитировал в своих «Записках» князь Юрий Владимирович Долгоруков. Но и в нем чувствуется решительное настроение Алехана: «...Или ехать, и ехать до Константинополя и освободить всех православных и благочестивых из-под ига татарского, которое они терпят. И скажу так, как в грамоте государь Петр Первый сказал: а их, неверных магометан, согнать в поля и степи песчаные на прежние их жилища. А тут опять заведется благочестие, и скажем: слава Богу нашему и всемогущему».

Объяснив таким образом без всяких околичностей и императрице, и совету при высочайшем дворе, что он думает об их умнохудощавой политической премудрости, Алехан продолжал в Венеции свою энергичную деятельность верховного тайного резидента России в Средиземноморье. К нему стекались с разных сторон эмиссары и агенты, в том числе добровольные, количество которых, если верить Рюльеру, было весьма значительным. «Большое число русских офицеров, - уверяет он, - мчалось к различным итальянским городам, одни - неизвестными, другие под разными предлогами (каких-либо) дел или любознательности. Даже русские, попавшие в немилость у их государыни, удаленные от ее двора, скитавшиеся по различным европейским столицам, ухватились за эту оказию, чтобы снискать себе протекцию людей, пользующихся доверенностью, и сбежались в Италию. Эти разорительные интриги и скорое прибытие в эти моря эскадр, которые снаряжали в русских портах, принуждали отправлять много денег в города, столь чуждые русской империи, с которыми эта страна не имела никаких связей, ни торговых, ни политических».

Нельзя не поблагодарить мсье Рюльера за то, что он так близко к сердцу принял подлинные интересы России, которые не желали понимать императрица и ее окружение. Что же касается «всего роя эмиссаров и офицеров», о котором говорит Рюльер, то действительная роль почти всех этих людей, оставшихся безымянными (точно ли их был «рой»?) в развернувшихся далее событиях до сих пор не выяснена. Многие ли из них вступили в контакт с Орловым и его уполномоченными, какие поручения им были даны и как они их выполнили, сведений нет. Из лиц известных, посетивших Алексея и Федора в Венеции, Рюльер называет Тамару и Папаз-оглы. Василий Степанович Тамара был молодой украинец, воспитанный в Италии, который из чистой любознательности навестил самые знаменитые края Эллады. «Один из покровителей, посвященных в правительственные тайны, придал ему смелости представить свои наблюдения императрице, и тотчас же, по слабости, присущей всем тем, которые предлагают государям эти великие проекты революций и восстаний... Тамара еще преувеличил силы греков».

По мнению Рюльера, рекомендации Тамары оказали на Екатерину чуть ли не решающее влияние и отразились в инструкциях, данных Орловым. Это, конечно, явное преувеличение, но несомненно, что появление такого хорошо знакомого со страной человека было очень кстати.

О Григории Папаз-оглы Рюльер сообщил следующее. Он был уроженец города Ларисы в Фессалии. Фамилия его, составленная из греческого «Папаз» и турецкого «оглы», означает, что он был сын священника. Еще при Петре он появился в Петербурге с воспоминаниями о каких-то неприятностях, испытанных на родине, растревоженным духом и желанием поймать фортуну. Он стал артиллерийским капитаном. И, естественно, познакомился с Григорием Орловым, служившим в одном с ним корпусе. После переворота 1762 года, когда Орлов стал вторым лицом в империи, Папаз-оглы явился к тезке и поделился с ним мыслями о возможности поднять восстание в Греции. Орлов, осмелевший после успеха недавнего заговора, с жаром ухватился за проект новой революции, которая могла бы посадить его возлюбленную на констатинопольский трон и сделать Российскую империю самой могущественной и обширной в мире. Но министр Панин, то ли из робости, то ли из осторожности, то ли из-за личной ненависти к фавориту и его ставленникам, нашел эти намерения преждевременными и химерическими. Фаворит, не зная действительного состояния чужеземных наций и всех отношений русской империи, уступил доводам министра. Но он уступил и настоятельным просьбам Папаз-оглы.

Правда, воспользоваться плодами русско-тосканской коммерции Папаз-оглы, кажется, не удалось. Погрузившись на судно в Венеции и выйдя в запив, он был захвачен дульциниотскими пиратами[3], которые вряд ли прониклись важностью его миссии. Освобожденный благодаря вмешательству австрийского консула, он прибыл в Триест и обнаружил там великое множество греков и славян, как местных, так и приезжавших по торговым делам. Он открылся некоторым из них и вскоре многочисленные агенты рассыпались по окрестным местам.

Как бы ни преувеличивал Рюльер значения и этой личности (Екатерина в рескрипте Алексею Орлову от 29 января ведь не упоминает ни его, ни Тамару), все же его появление в Венеции должно было особенно обрадовать Алехана. Во-первых, он мог просто знать его еще по Петербургу. А если даже и не знал, то доверенное лицо брата Григория (поверим Рюльеру на слово) в дополнительных рекомендациях не нуждалось. К тому же, это был местный уроженец, для которого будущий театр военных действий был отчим краем и который, конечно, представлял здешнюю ситуацию куда лучше, чем представляли ее русские наблюдатели. Ему было легче общаться с местным населением, у него здесь были знакомые. В довершение всего, он пришел к Орлову не один, а передал ему, как говорит Рюльер, всех своих агентов. Сам же он занялся на досуге сочинением на греческом книги о тактике русских и их военном устройстве, достойной быть распространенной во всей Греции, чтобы осведомить сначала все эти народы о дисциплине, средствах защиты и маневрах, к которым предполагали их приучить и приобщить. Дело налаживалось во всех отношениях. Алехан мог быть доволен. Как вдруг Венецию пришлось срочно покинуть...

Это, в общем-то, не было неожиданностью. Еще делая самые первые шаги в осуществлении своей политики в Причерноморье и Леванте, Екатерина пыталась заручиться поддержкой Венецианской республики и установить с нею связи как с «древним и естественным врагом Оттоманской империи» (по выражению Рюльера). Но Венеция предпочла не связываться с турками и наслаждаться прелестями мира, хотя и имела к султану территориальные претензии.

Предупреждая Алехана о необходимости сохранять в Beнеции свои практические акции по подготовке греко-славянского восстания в «непроницаемой тайне», императрица объясняла в рескрипте: «...Мы в мыслях и поступках республики Венецианской до времени надежны быть не можем, доколе не увидит она, что дело прямое действие возъимело... Из чего уже само собой следует, что все Наши как здесь, так и у вас распоряжения и приготовления так маскировать должно, чтоб они не инако как с самым делом вдруг открылись».

Не инако, как с самым делом. Это, конечно, из Петербурга легко советовать. А здесь, в Венеции, в чуждом, порой достаточно враждебном окружении, да еще принимая и рассылая званых и незваных агентов, часто понятия не имеющих о конспирации, очень трудно, если не невозможно. И немудрено, что «Венеция, всегда осмотрительная и осторожная, не замедлила взять на заметку эти маневры и решила внушить этим двум братьям, чтобы они выбрали другое местопребывание. Любознательность, служившая предлогом их путешествия, равным образом послужила и предлогом их высылки и затем их проживания в других городах» (Рюльер).

Матушка, предвидевшая подобную ситуацию, рекомендовала Алехану выбрать в качестве более надежного и долговременного пристанища Турин - столицу сардинского королевства, или Пьемонта, либо какой-нибудь другой город, подвластный тому же монарху. Ибо, писала она, «сей государь (Карл Эммануил III.- Авт.)... если вы свои дела поведете тихостию в его земле... немного заботиться будет узнавать или догадываться о прямом намерении вашего там пребывания, а в рассуждении знатности персоны вашей при Нашем дворе может быть и на узнаваемое им сквозь пальцы глядеть будет, особливо же когда узнает, что и все ваше пребывание будет там не долгое время».

Матушка никак не желала понять, что делать дела совсем «с тихостию» столь же невозможно, сколь и поддерживать персональное инкогнито, на чем она и не настаивала и даже признавала в некоторых отношениях нежелательным. Разве только власти будут смотреть «сквозь пальцы». Но то ли Карл Эммануил слишком широко раскрыл глаза, получив сведения о деятельности Орловых в Венеции, то ли еще по какой причине, но полюбовное соглашение с сардинским королевством не состоялось. Алехану пришлось немало похлопотать, подыскивая новую резиденцию. Он добрался даже до Неаполя, но Екатерина в том же письме от 6 мая 1769 года предупредила: «...дам вам приметить, что король неаполитанский (Фердинан IV, он же Фердинан I, король Обеих Сицилии.- Авт.) бурбонского дома и по французской дудке с своим министерством пляшет, а сия дудка с российском голосом не ладит».

Фердинан IV действительно оказался Бурбоном, и Алехан наконец остановил свой выбор на Пизе, одном из крупных некогда городов герцогства Тосканского, расположенном почти на самом берегу Лигурийского моря, в устье реки Арно. Как любознательному путешественнику ему, очевидно, сильно приглянулась Пизанская башня, против чего трудно было возразить. Кроме того, совсем рядом находился чудесный шумный портовый город Ливорно, гавань которого выглядела очень удобной как будущая стоянка русских кораблей (могли ведь Екатерина и Григорий Григорьевич Орлов продолжить российско-тосканскую коммерцию). К тому же герцог Леопольд, брат австрийского императора, оказался именно таким человеком, каким матушка рисовала в воображении сардинского короля. Короче, все устроилось, и Алехан с Федором могли теперь без помех любоваться знаменитой башней, обходить ее со всех сторон, а то и взбираться на самый верх, если только не боялись уронить. К сожалению, источники об этом ничего не сообщают.

Между тем, говорит Рюльер, некоторые из этих эмиссаров получили приказание возвратиться в Пелопоннес, чтобы объявить аборигенам о прибытии в ближайшее соседство к ним Алексея, посланного Богом и царицей (какой сарказм- Авт.) для освобождения Греции. Они были снабжены: для народа - книгой Папаз-оглы, для епископов - богатыми церковными одеяниями и для всех начальников- письмами Алексея и золотыми медалями с оттисками изображения императрицы, Все эти начальники получили право носить такие медали на шее как знаки чести. Но первой и главной целью этих эмиссаров было привезти с собой в Италию греческих депутатов, которые «после того, как увидят этого ниспосланного Богом (ну не может человек удержаться! - Авт.), возвратились бы в Пелопоннес, чтобы уверить своих сограждан в истинности обещаний императрицы».

Не все эмиссары и агенты, конечно, справлялись со своими трудными задачами. В частности, отправленные из Петербурга в Черногорию Эздемирович и Белич, а также «венецианский грек» Иван Иваныч Петушин вызвали неудовольствие Алехана, о чем тот не замедлил донести матушке в письме от 4 апреля. Одновременно через своего генеральс-адъютанта Ивана Крестенека он передал царице собственные предложения. Екатерина оправдывалась тем, что с началом войны «множество греков, сербин и прочие единоверные авантурьеры зачали соваться ко многим с планами, с проектами, с переговорами, и между ними, так сказать, брошенный подполковник Эздемирович показался лучшим». А Белич сказался приехавшим от Степана Малого[4], и этого обманщика и самозванца решили использовать, поскольку считали «весьма сильным». Я думаю, писала императрица, что и «грек Петушин в подобном казусе, то есть лучше его не нашли». Иначе говоря, Екатерина признавала, что «разведшкола» в Петербурге не справлялась со своими обязанностями. «Когда упражнялись здесь отправлением подобно сим слабых орудий,-  продолжала матушка, - тогда приехал к нам Крестенек с вашими предложениями (он прибыл в Петербург около 5 мая.- Авт.), и тогда уже дело получило совсем иной вид и оборот (То-то!-  Авт.), и уже не осталося для поправления сделанного и дабы вам помехи не было, как подчинить вам прежде разосланных молодцов, каковы они ни есть, знав, что вы им уже узду наденете по вашему рассмотрению». Матушка наконец-то поняла, с кем имеет дело. Несомненно, в Алехане «пропадал» выдающийся разведчик (и контрразведчик), прирожденный резидент самого крупного масштаба и оригинальный сыщик. Екатерина выразила сожаление, что до получения его письма успела отправить еще одну группу. Но зато теперь уж все. Больше ни единого человека без его предварительного согласия. Тут вот, кстати, просится ехать в Черную гору генерал-майор Иван Подгоричанин. Сказывается, что мог бы быть там «не бескредитен», поскольку это его родина и он там всех знает, да и его все знают, и во всех местах он сам побывал. Уже и проект свой подал (копия прилагается). Но: «...буду ждать от вас отповедь (!-  Авт.): прислать ли его или обождать ли?»

Неизвестно, получил ли Алехан это письмо (курьер из Петербурга достигал Северной Италии или возвращался приблизительно за месяц; Екатерина ответила на послание Алексея Орлова, написанное 4 апреля, 6 мая), когда вновь доложили о прибытии посланцев из России. На этот раз аудиенции просил купец Барышников со своими товарищами, тоже, понятно, из торгового сословия. Народ это все оказался видный и производил впечатление не столько свойственной купцам осанистостью и степенностью, сколько военной выправкой. Оказалось, что торговлишкой они занялись совсем недавно, а вообще-то принадлежат к благородному сословию и являются офицерами армии ее величества. Это были артиллерийский подполковник и обер-кригс-комиссар в главной канцелярии артиллерии и фортификации Алексей Петрович Лецкой, подполковник Николай Иванович Маслов и Федор Васильевич Обухов, чей чин остался неуказанным. Ну а в купчине Барышникове Алехан без труда узнал старого знакомого и сослуживца князя Юрия Владимировича Долгорукова.

Граф Алексей Григорьевич Орлов в свое время одним из первых попал под властное обаяние тогда еще простого командира Санкт-Петербургского пехотного полка и решительно заявил государыне, что не примет под свое начало первый полк империи - Преображенский, если не получит в заместители Юрия Владимировича. Так, по крайней мере, писал в своих мемуарах сам князь. Сломив же однажды матушку, Орлов, отъехав за границу, уже чуть ли не в первом послании из Италии ультимативно потребовал, чтобы и туда ему немедленно прислали премьер-майора лейб-гвардии Преображенского полка Долгорукова. Вот, впрочем, как об этом рассказывает Юрий Владимирович: «Граф Орлов писал ко двору, что он представляет свои услуги, если прислан будет флот и войско, но что он начальства не примет, если меня к нему на помощь не пришлют». Делать нечего, царица согласилась («Сие мне предложено»). Если что несколько смущает и мешает вообразить слезы радости, выступившие на глазах Алехана при виде долгожданного гостя, так это то досадное обстоятельство, что именно за состоявшуюся уже отправку агентурной группы Юрия Владимировича извинялась Екатерина перед Алеханом («Прежде получения вашего письма, на которое я ответствую, отправлены отселе к вам князь Юрий Долгоруков, Николай Маслов, от артиллерии Лецкой, да еще четвертый, которого имя я забыла (Внуков[5]). А теперь, по желанию вашему, отправления удержаны»). Получается, что Орлов знать ничего не знал о своем ультиматуме царице по поводу Юрия Владимировича и его появление было сюрпризом, трудно даже сказать, приятным или не очень. Казус...

Впрочем, по зрелом размышлении автор все-таки склонен думать, что неожиданный визит купца Барышникова со товарищи обрадовал Алехана. Ведь приехали опытные пехотные и артиллерийские офицеры, в которых вот-вот должна была возникнуть нужда. Князь Юрий Владимирович, наверное, нравился ему - скор на слово и дело, решителен, не ведает, кажется, сомнений. Кроме того, автор подозревает, что Алехана точил червь некоторой неуверенности, особенно в компании людей, успевших понюхать пороху. И соответственно он испытывал повышенный пиетет к последним, к их суждениям, к умению быстро ориентироваться в сложных ситуациях и, не теряя присутствия духа, принимать самые верные решения, а в нужную минуту лично возглавить атакующих или контратакующих, показав пример храбрости, хладнокровия и искусного владения оружием. Конечно, обо всем этом он узнавал из рассказов самих героев, по жанру, как легко было догадаться, приближавшихся к «охотничьим». Но все же... Вон даже брату Федору есть что вспомнить. Что же говорить о князе Юрии Владимировиче, неоднократно отличившемся в той же Семилетней войне, да еще перенесшем трепанацию черепа. Его ведь, как он говорил, после перемены фронта на 180 градусов при Петре Федоровиче ни за что не хотел отпускать из армии прусский король -  знаменитый, хотя и много раз битый русскими полководец. Что он даже пил за его здоровье. А граф Захар Григорьевич Чернышев, его начальник, едва умолил Юрия Владимировича остаться у себя в корпусе, вручив ему Петербургский полк. Тут кого хочешь страх проймет. И брат Иван перед ним будто бы сгибался в поклоне...

Помимо всего прочего, приезд Юрия Владимировича должен был обрадовать Алехана уже теми вестями, которые он доставил. А вручил он ему кроме своих «бумаг» еще и записку, по-видимому от императрицы, «что весьма скоро к нему придут девять линейных кораблей, несколько фрегатов и пять тысяч десантного войска». Ну, скоро -  это, разумеется, как смотреть. В письме от 6 мая Екатерина уведомляла, что флот раньше середины или даже конца лета не двинется. Но это все-таки был реальный срок. И прийти должна была настоящая боевая эскадра, а не те несколько суденышек, которым в случае встречи с французскими или испанскими кораблями рекомендовалось, так сказать, слиться с морским пейзажем. Наверное, и этих сил в будущем окажется недостаточно. Но начинать уже можно. Появление русского флота воодушевит греков и славян. Небольшие деташементы русской пехоты, усиленные артиллерией, придадут крепость и организованность полуразбойным «кучам» повстанцев. Кроме того, матушка пишет, что к посланному с князь Юрием реестром имеющих прибыть кораблей скорее прибавит, чем убавит. Необходимые «снаряды» брат Григорий уже отправляет, и «на первый случай корабль нанял». Денег матушка обещает еще триста тысяч. Это только на восстание, не считая расходов по флоту. Даже о чае и ревене не забыла. Еще каких-нибудь несколько месяцев - и его изнурительно-напряженная работа тайного резидента, ткущего паутину народного мятежа, закончится и Орлов-разведчик, Орлов-конспиратор уступит место Орлову-воителю. В письме от 4 апреля он подробно изложил императрице план предстоящего выступления, указал места, в которых оно должно начаться, последовательность действий, ближайшие и отдаленные цели, силы и средства, которые он предполагает привлечь, их соотношение с силами противника и т. д. И кажется, матушка поняла, что это сообщается ей для сведения, а не для выслушивания мудрых советов. Она сделала, так сказать, «на караул», как, бывало, при государе Петре Федоровиче, когда стаивала на часах под ружьем. То есть отвечала на «благоразумное расположение» Орлова следующее: «Оно вообще разумно, осторожно и вашему проницанию честь делает. Совершенно вам почти на месте бывшему лучше судить можно, где начать, и так я ваш план без изъятия апробую и не нахожу чего прибавить, и хотя оный время требует, но не более мешкать, как то требует осторожность разумная...»

Братья Орловы, помимо всего прочего, уделили очень большое внимание пополнению местными уроженцами будущего русского десанта. Ведь предназначенный к отплытию отряд насчитывал всего пять тысяч человек. Больше суда эскадры без риска поднять не могли. Да и из тех, кто ступит на палубу в Кронштадте, многие ли доберутся до греческих берегов здоровыми и боеспособными? Путешествие через тридевять морей - не шутка. Поэтому поиск волонтеров на месте выглядел насущной необходимостью. Рюльер говорит, что Орловы не пренебрегали никаким средством, чтобы компенсировать «крайнюю слабость» ожидаемого русского десанта. Суммы, которые они раздавали повсюду под благовидным предлогом милосердия, привлекли к ним во всей Италии великое множество греков и славян. Вся эта страна была наполнена тем сортом людей, которых называют вербовщиками; они заставляли дезертировать солдат и под предлогом нанять крестьян, чтобы дать тем в России земли для распашки, приманивали их к берегам, где они были волей или неволей (degre ou de force) анбаркированы (посажены на суда) и увезены на фрегаты, предназначенные присоединиться к эскадре (опять крохотная ложечка дегтя - «волей или силой»-  и свист возмущенного европейского читателя обеспечен). Эти фрегаты, приобретением которых они стали, продолжает Рюльер, казалось, приготовлялись единственно для того, чтобы идти в Архипелаг и препятствовать турецкой торговле. Но их настоящее и секретное предназначение - доставить в Магон (английский порт на острове Минорка близ берегов Испании) и в некоторые другие порты все для подкрепления физических сил (les rafrachissemens), а также новобранцев, в чем у эскадр после их прибытия возникнет нужда.

Рюльер уверяет, будто для прикрытия этой операции, то есть принудительных или добровольных наборов и многочисленных закупок оружия, боеприпасов и кораблей, Алехан распространял слухи, что суда направляются на помощь черногорцам. И насколько он и его подручные окутывали тайной, реальна ли такая помощь, настолько старались придать этому благовидному предлогу всю гласность, какая только была возможна. Поэтому-де умышленно выбрали для такого дела «самых шумных (les plus bruyans) эмиссаров», чтобы выставить напоказ быструю помощь, которую реально отправляли в горы. Один русский генерал прибыл сюда с большой свитой и таким манером, что вся Европа тотчас узнала эту новость. Позаботились даже опубликовать, что три больших судна, отплывших от берегов' Италии, транспортировали в Черногорию шестьдесят офицеров, множество боеприпасов и некоторое число солдат (из числа навербованных греко-славянских «дезертиров», естественно).

Если поверить автору «Истории анархии в Польше», то черногорская экспедиция -  одна из самых первых практических акций Алексея Орлова на Балканах - была всего лишь акцией прикрытия и не имела самостоятельного значения. Другое дело, насколько можно ему поверить, зная, что Клод-Шарлемань Рюльер - человек увлекающийся и, подобно князю Долгорукову, крайне беллетристического склада ума. Советский историк Тарле, например, воспринимал «черногорское дело графа Орлова» вполне серьезно. Но у Рюльера есть свой аргумент, с которым нельзя не считаться. Если он не выдумал, что о появлении русских в Черногории «мгновенно узнала вся Европа» и что он прочел об этом в газетах, то, зная Орлова, можно утверждать, что «утечка информации» действительно была чисто умышленной. Разумнее, конечно, думать, что экспедиция не носила исключительно бутафорского характера и вписывалась в общий план восстания, но Алехан решился на ее дезавуирование, чтобы отвлечь внимание, турок от будущих баз русского флота. С такой поправкой версия Рюльера выглядит вполне правдоподобной. Взять хотя бы в расчет выбор главы «русской миссии». Ведь этот вождь «шумных эмиссаров», этот генерал, высадка которого на Адриатическом побережье стала предметом пересудов в целой Европе, был не кто иной, как князь Юрий Владимирович Долгоруков!..

Сам он рассказывает о славном начале своей героической деятельности по освобождению христианских народов от басурманского ига так. В ожидании прибытия русской эскадры он и его спутники «в недействии весьма скучно время проводили». Наконец однажды утром (видимо, где-то на исходе лета или в начале осени) «граф Алексей Григорьевич мне говорит, будто брат его к нему приступает и требует ехать в Черную гору, но вот его слова: «Ты знаешь, что брат мой не имеет способности, а притом всеми ненавидим, то во избежание дурных последствий возьми сию экспедицию на себя. И коль скоро флот придет, я со всеми силами к тебе на помощь поспешу...» Я согласился и в несколько дней собрался».

Оставим «стенограмму» речи Алехана на совести Юрия Владимировича. Что делать, если так ему послышалось. Он принадлежал к той во все времена распространенной категории людей (особенно находящихся у власти и составляющих превратное представление о собственной значимости), которые видят и слышат только то, что им хочется. Внимательный же читатель уловит, что если Юрий Владимирович скучал в то время, когда большинство эмиссаров и агентов трудились в поте лица, значит Алексей Григорьевич уже разобрался, с кем имеет дело и какого рода поручения можно возлагать на князя. А потому безошибочно определил, что именно этого молодца заждалась сейчас Черногория. Может быть, он и в самом деле где-то подыграл Юрию Владимировичу, сказав, что такую ответственную миссию окромя него и доверить-то некому. Тем паче, что для убеждения турок в необыкновенной важности предпринимаемой им черногорской акции ему была нужна в руководители персона высокого ранга, а генералов (генерал-майоров) при нем было всего двое -  брат Федор, которого он предназначал для более серьезных дел, да князь Долгоруков.

И надо сказать, Юрий Владимирович не подвел. Он действовал быстро и энергично. Выполняя распоряжение Орлова «спешить в Синигалию на ярмарку, куда все корабли свободно приходят и отходят» (это был способ маскировки, в данном случае, вероятно, декоративный, показывающий, будто русская экспедиция готовится с должной секретностью), Юрий Владимирович приказал прибыть туда каким-то 26 славянам, жившим в разных местах Италии и находившимся у него в подчинении. Они должны были явиться к неким Драшковичу и греку Протопсалтию -  корреспондентам князя Долгорукова. Юрий Владимирович приказал также (другой формы обращения с подчиненными он не признавал) приготовить «два судна для его «переезда» и отбыл с сопровождавшими лицами в Венецию к маркизу Маруцци- за деньгами. В Анконе он получил известие, что греческий корабль и славянская «требакула» ожидают в Синигалии его повелений. Юрий Владимирович выехал «на ярмарку» (он ведь был еще и купец Барышников) и вскоре «анбаркировался» вместе со своей командой. Капитан греческого судна, узнав, куда держит путь отважный русский генерал, «был в жестоком страхе, но принужден» везти его в пустой порт между границ турецкой и венецианской (еще одно маскировочное мероприятие). Здесь Юрия Владимировича уже дожидался, пристально всматриваясь в непроглядную мглу ночного моря, заблаговременно оповещенный им венецианский подданный славянин Марко из деревни Майна. После чего отряду Юрия Владимировича пришлось совершить очень нелегкое («В жизнь мою не имел я более трудности», -  записал предводитель) девятичасовое восхождение по черногорским «планинам», обдирая руки о терновые кусты и постепенно расставаясь с подошвами. Особенно тяжело, конечно, было русским, впервые совершавшим эту романтическую горную прогулку. К тому же все тащили на спинах нелегкий груз: деньги, медали, порох, свинец и прочее. Добрались все-таки до перевала, Юрию Владимировичу подвели добытое где-то длинноухое транспортное средство (отнюдь не достойное, разумеется, носить на себе генерала и майора императорской гвардии, а потому мы его и не называем), и русско-славянский отряд торжественно вступил в первое черногорское селение -  Черницу. Здесь Юрий Владимирович смог наконец снова заняться своим любимым делом -  отдавать приказания. Он приказал известить черногорцев, чтобы они немедленно собрались в своей столице -  Цетинье, где смогут лицезреть полномочного посланника русской императрицы. На другой день народ собрался в монастыре, ставшем генеральской резиденцией, ему прочли манифест Екатерины. Юрий Владимирович привел всех к присяге повелительнице православных, «накормил (из каких запасов?- Авт.) и распустил по домам, объявив, что впредь они получать будут и его Повеления». Так начались черногорское сидение князя, за время которого он должен был сформировать здесь войско, а также разобраться, что делать со Степаном Малым. Слухи о появлении в Черногории самого Юрия Владимировича Долгорукова и о необыкновенных успехах его деятельности вскоре дошли, разумеется, до ушей, с одной стороны, великого визиря и даже султана, а с другой -  правительства дожа. Обе державы -  и Турция и Венеция -  были сильно взволнованы. Турки -  потому, что боялись Юрия Владимировича, венецианцы -  потому, что боялись турок. Итальянцы, не мешкая, попытались отравить русских, подослав к ним своего агента под видом дезертира. Но тот передал порошок повару-итальянцу, а «сей честный плут» оказался более честным, чем плутом, и, «разведав», в чем дело, рассказал Юрию Владимировичу. Тогда подкупили каких-то черногорцев, чтобы они взорвали порох, на котором, можно сказать, спали русский генерал и его свита. Но «и сие удалось... открыть». Наконец, турки прибегли к испытанному временем средству. Они объявили и опубликовали указ: если кто-нибудь доставит к ним Юрия Владимировича- «живого или мертвого», - то «они платят пять тысяч червонных». После этого Юрию Владимировичу стало казаться, что в глазах окружавших его черногорцев появился какой-то странный блеск и что они посматривают на него с неожиданным интересом, словно видят впервые. Словом, он «мог приметить, что они ищут способа» до него «добраться». Черногорцы довели до сведения русского генерала, что им обидно видеть при нем охрану из «славян», как будто они сами не готовы служить ему верой и правдой. Поползли всякие другие «неприязненные слухи». Юрий Владимирович понял, что самое время объявлять экспедицию успешно завершенной и «вырываться» из «сего разбойничьего гнезда».

Он уже и не чаял -  как, «но Бог помог». Граф Войнович, переодевшись местным жителем, добрался до ближайшего турецкого порта и нанял там суденышко, договорившись, что через два дня лодка с матросом причалит в условленном месте и будет всю ночь ждать пассажиров. Нет-нет. Юрий Владимирович вовсе не собирался бежать тайком. К этому не было никаких оснований. Он просто не видел смысла в долгих дружеских прощаниях, а потому «первый» его «предмет был всех черногорцев удалить» под теми или иными предлогами. Потом Юрий Владимирович велел привести к нему томившегося по его приказанию под стражей Степана Малого и объявил ему, что именем матушки-государыни жалует его российским офицером, во удостоверение чего дает ему патент и приказывает облечься в приготовленный мундир. Он оставил Степану порох, сукно и прочие привезенные припасы, а также письменное повеление для имеющих вернуться черногорцев. Что он, князь Долгоруков, «поручает» Степану Малому управление «Черной Горы». После чего генерал-майор и его свита, выражаясь современным военным слогом, убыли из места своей временной дислокации. Навсегда. Оценивая это событие, автор должен прямо заявить, что сколь он ни симпатизирует Юрию Владимировичу и сколь ни входит в трудное положение, в котором он оказался, однако не может не заметить, что тот отчасти сам был всему виною, так как из всех своих доблестей в наибольшей мере проявил несгибаемость и холодность ружейного штыка. Автор признается, что описал так подробно черногорскую экспедицию не только из-за пиетета перед добродетелями Юрия Владимировича (им самим правдиво описанными), но еще более потому, что когда-то сам бывал в тех местах. И в Цетинье, и в новой столице - Титограде, и в мавзолее Петра II Негоша, подстилаемом облаками, и в обычном селении, название которого, к сожалению, забыл (и где его угощали смоквами и сливовицей), и на побережье. И свидетельствует, что, пожалуй, нигде на земле русское имя не окружено таким почетом, таким искренним уважением, как в Черногории.

Вот и все об удивительных приключениях и похвалы достойных делах Юрия Владимировича Долгорукова, генерал-майора службы ее величества императрицы и самодержицы всероссийской.

В заключение скажем два слова об Алехане. В то время как князь Долгоруков приобретал европейскую популярность на суровых вершинах Черной Горы, он тоже не сидел без дела. Под его негласным руководством на принадлежавших Венеции островах русские, говорит Рюльер, с помощью некоторых священнослужителей и при неведении правительства готовили свои заговоры. Крестьяне этих островов и все множество фессалийцев и эпирцев, которые бежали сюда с началом войны, находились в готовности получить оружие и присоединиться к русскому флоту, как только он появится. Многие корабли в Архипелаге спустили оттоманский флаг и подняли русский. На них устроили продовольственные склады. Они ожидали на якоре на каком-то пустынном рейде. Вот какими средствами- заключает Рюльер -  старались восполнить все то, чего реально недоставало вооружению (armemens) московитов (!). Казалось, что вместо того, чтобы готовить восстание в Пелопоннесе, сделали заговор против этой несчастной провинции...

Да, Алехан делал все, что было в его силах. И его успехи, в отличие от скромных достижений Юрия Владимировича, видимо, действительно были выдающимися. Хотя ни сам он, ни кто-либо другой из участников подготовки восстания, к сожалению, не позаботился об их «увековечении». Пора было начинать, пока турки не встревожились всерьез и не стянули на Балканы и в Архипелаг крупные силы. Алехан ждал появления флота.

Владимир Плугин

Из книги «Тайные страницы истории», 2000, ЦОС ФСБ России

 



[1] Речь идет об участии Алексея Орлова в содержании под стражей и подозрении в убийстве свергнутого императора Петра III.

[2] Никита Иванович Панин (1718 - 1783) - один из руководителей русской внешней политики, «первоприсутствующий» в коллегии иностранных дел.

[3] По имени албанского порта Дульциньо (Ульчин).

[4] Степан Малый -  правитель Черногории в 1767 - 1773 гг. Подлинная личность не установлена. Выдавал себя за свергнутого русского императора Петра III. Возглавлял вооруженную борьбу черногорцев против Турции и Венеции.

[5] На самом деле Обухов.

Читайте также: