ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:


Самое читаемое:



» » Феодальный быт в хронике Ламберта Ардрского
Феодальный быт в хронике Ламберта Ардрского
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 19-07-2014 14:51 |
  • Просмотров: 2269

I

Феодальный быт изучается обычно по героиче­скому эпосу и рыцарским романам. Латинская хро­ника ласт для него лишь скудный материал. Ее авторы, монахи и клирики, обнаруживают слишком мало понимания и сочувствия к внутренней жизни светского общества, с которыми постоянно сталки­ваются их идеалы вселенского мира или интересы их колокольни. Оно рисуется им преимущественно, как разрушительная, беспокойная сила, с трудом обуздываемая и воспитываемая церковью. С другой стороны, победоносная монархия создавала нацио­нальное государство в вековой борьбе с тем же фео­дальным миром. Почти вся средневековая историогра­фия вдохновляется врагами феодального общества и заражает своими настроениями и современного историка. Сам этот побежденный мир остается немым и безответным. Конечно, эпос отразил его идеалы; его материальный быт воссоздается по романам. Но сложность «эстетических отношений искусства и действительности» мешает историку пользоваться рома­ном для изображения общего уклада жизни.

феодальная лестницаПонятен интерес, с которым мы обращаемся к не­многочисленным хроникам, посвященным истории отдельных феодальных княжеств. Но здесь нас, чаще всего, ожидает разочарование. В большинстве слу­чаев, если это не простая генеалогия, смысл такого произведении политический, и предмет его изображения - государство, хотя бы и примитивного, «фео­дального» типа. Такие княжества, как Фландрия, или Нормандия, имеющие свою сравнительно обширную и интересную историографию, прежде всего — госу­дарства. Обуздание феодальной стихни является их задачей в такой же мере, как и монархии капетингов, которой они были предшественниками и учи­телями. Лишь в более мелких феодальных мирах мы могли бы встретить в относительной чистоте фео­дальные отношения, но здесь как раз и оканчивается интерес средневекового хрониста: всякий маленький монастырь может иметь своего летописца, — мелкая и даже средняя сеньория его не имеет.

Почти чудесной случайностью является поэтому хроника Ардрского каноника Ламберта, сохранившего для нас историю сеньеров своего городка и графства Гин, с которым он связан ленной зависимостью: «Историю графов Гинских»[1]. Написанная в начале Xlli в. (события доводятся им до 1203 г.), эта история является прежде всего памятником провинциального патриотизма. Посвященная графу Арнольду с явной целью снискать благоволение его или его отца, она далека от лести и довольно свободно отражает целый ряд интересов своего образованного автора: генеа­логический (эго основная канва), антикварный, про­винциально - патриотический, моральный и даже де­мократический. Все это, к счастью, подчинено основ­ному вкусу к конкретному: к повествовательному, к описательному, к анекдотическому. Чего нельзя найти у Ламберта, так это широкого историко-поли­тического интереса: его  кругозор очень узок, но взгляд тем более пристален. Конечно, он весьма ба­снословен в передаче преданий и собственных домы­слов, относящихся ко временам, давно минувшим. Но в главах, посвященных XII веку—которыми мы только и пользуемся—а особенно там, где он пишет, как современник, он почти всегда кажется заслу­живающим доверия. Изрядная доля классицизма при­правляет античными именами его богатый материал, влитый далеко не в изящную, растянутую и выму­ченно-изысканную форму. Если бы не эта форма, мы предпочли бы ограничиться переводом несколь­ких наиболее ярких глав из Ламберта, чтобы познако­мить читателя с жизнью этого маленького феодального мирка. Во всяком случае, постараемся сохранить как можно больше его красок, ибо только стиль совре­менника сообщает разрозненным фрагментам быта реальное, хотя и трудно определимое единство.

Но прежде всего необходимо представить себе географическую обстановку. Графство Гин клином врезывается к морю у Па - де - Калэ, имея в длину не более 40 километров, в ширину от 7 до 25, по по­бережью всего 8. Владения Булонских графов сжи­мают ого с двух сторон, заграждая своими гаванями, Виссаном и Калэ· Вместе с Булонью и Сен-Полем, оно принадлежит к тем единственным трем графствам, которые входили до XIII в. в состав Фландрии, на ее южной границе. Сеньеры Ардра, зависимые от Гпна, пытались встать в непосредственную ленную связь с графами Фландрскими, но в 1176 г., с пре­кращением местной династии, этот феод сливается с Гином, делаясь в XIII в. одной из четырех его частей, кастелланий.

Если графство Гин представляет феодальное вла­дение средней руки, то Ардр, история которого изо­бражается Ламбертом отдельно от Гина, с особой любовью и знанием местных преданий, — уже совсем маленькое держание. Однако и Ардр не низшая сту­пень феодальной лестницы,— во всяком случае, но просто поместье. Оно заключает в себе 2 замка, из которых один — город, с рынком и городским пра­вом, и 12 пэров из числа простых рыцарей. Об од­ном из сеньеров Ардра мы слышим, что он живет, всегда окруженный не менее, чем 10 рыцарями, по­мимо клириков и слуг (гл. 144). Графы Гинские вла­деют (правда, эти сведения относятся к XIII веку) замками (2 города), им повинуются около сотни мелких сеньоров, из которых 12 имеют свои башни.

Природа не очень щедро наделила эту землю: Южная часть се гориста, северная болотиста. Леса покрывали большую часть страны. Ее характер и те­перь еще мало изменился. Скотоводство (овцеводство) должно было составлять главное занятие жителей. «Земля отчасти гористая, покрытая чащей и рощами, луга и бездонная поверхность болот, что ныне назы­вается Гинской землей» — так характеризует Ламберт спою родину. В передаваемой им легенде она должна достаться на долю того из сыновой графа Понтье, «который псе помыслы свои устремил на разведение стад и скота» (15). Обширная Бреденарда, состави­вшая одну из четырех кастелланий, свободная от лесов и болот, была во время Ламберта редко населена и представляла прекрасное пастбище для скота (13). Это пристрастие к скотоводству, не исключающее, впрочем, земледелия (78, 115), заставляет вспомнить о большом спросе на шерсть со стороны фландрских городов с их мировой суконной индустрией.

Впрочем, счастье Гина и Ардра, повидимому, за­висело главным образом от тех больших дорог, на которых они стояли. Дороги эти вели из север­ной Франции через Сент-Омер в Калэ и Виссан — гавани, связывающие Францию с Англией н соеди­ненные между собой пересекающим Гинскую землю «шоссе» (calcata). Сам Гпн не имел гаваней на своем коротком, покрытом дюнами побережье. Но он дер­жал в своих руках пути к Булонским портам. На мно­гих страницах пашей хроники чувствуется постоян­ное движение чужестранцев - купцов (41, 68), паломникои, гостей из Англии (97), даже итальянцев (100). Граф Гинп нередко угощает у себя имени­тых гостей, проездом пирующих и его замке. С не столь именитых, но богатых купцов он должен был иметь доход.

Впрочем, ни Гин ни Ардр не выросли и круп­ные торговые центры и всегда оставались малень­кими городками. Соседнее Калэ с XIII века за­тмило их.

Но удивительно, что связи с Англией прочны и разнообразны. Со времени Вильгельма Завоевателя, и предприятии которого участвовало в большом числе фландрское рыцарство, сеньеры Гииа и Ардра имеют в Англии феоды, женятся там или выдают Замуж своих дочерей, часто ездят на остров для устройства своих дел, — случается, там и умирают (главы 35, 43, 50, 73, 85, 88, 113, 123). Они чувствуют себя принадлежащими столь же «к короне королев­ства Франции, как и к диадеме короля Англии» (88, 111). В действительности, с Францией полити­чески (не культурно) они связаны гораздо слабее. С вассалами се короля отношения чаще всего не­приязненные (94, 150). Единственное реальное поли­тическое целое, принадлежность к которому ощу­щается в хронике — это Фландрия. Но и поездки наших сеньеров ко двору ее графов, фамильные имена ко­торых они дают своим сыновьям, как и редкое уча­стие их в ее военных предприятиях, не нарушают общего впечатления политической изолированности этого маленького мирка.

II.

Каким серьезным делом могут заниматься бароны этих феодов? Конечно, хозяйством и мелкой, сосед­ской войной. Не знаю, характерно ли это для местной жизни или для интересов нашего автора, но в его хронике хозяйство занимает непривычно большое, а война непривычно малое место. Хочется думать, *что в этом он соблюдает правильную перспективу. Наш автор высоко ценит хозяйственность в своих сеньерах. Ничто так не противно ому, как мотовство, жизнь не по средствам, которая заставляет барона обижать подданных или входить в долги (139, 155). Но оп с удовольствием может констатировать, что нередко расточительные юноши, остепенившись, пре­вращаются в хороших хозяев (174, 134).

Мы ничего не слышим от Ламберта — быть мо­жет, благодаря особенностям местной почвы — о кор­чевках и заимках. Зато ссньеры «с искусством Гер­кулеса» усердно осушают болота (78), строят пло­тины и шлюзы (77, 104, 109), роют пруды (77, 104, 125), устраивают в них рыбные садки, па шлюзах ставят мельницы (104, 125). Однажды, читаем мы, сын Гинского графа приказал копать и «рассекать на торф» болотистый луг — не ему, правда, принадле­жащий (101). Госпожа Гертруда (Ардр) устраивает овчарню (129). Одна из легенд об основателе Ардрской сеньерии Герреде изображает его собственно «ведущим рукоятку плуга» и из бережливости — богатый землевладелец — выворачивающим наизнанку свой кафтан (откуда его прозвание Crangroc).

Граф-пахарь—явление обычное во Фландрии XI века. Но, видно, оно сделалось весьма зазорным к началу века, если Ламберт с чрезвычайным негодова­нием отвергает эту легенду (101 —102).

Зато тем большее внимание уделяется теперь сеньерами организации торговли с проистекающими отсюда доходами. Бальдуин Гинский переносит вос­кресный рынок из Зюдкерка, «где он был устроен его предками не предусмотрительно, а случайно», на более подходящее место—в Одрюик: там граф «соеди­нил и собрал соседних крестьян для жизни совме­стной, на подобие горожан. И учредил там праздник, справляемый в дни троицы более гражданским, не­жели церковным образом, на который стекается весь народ, купцы и чужестранцы ради изобилия приво­зимых туда товаров. Учредив его, он скрепил это клятвой», и завершил свое дело постройкой двойного вала вокруг селения, капеллы и других зданий (78).

С большими подробностями Ламберт останавли­вается на строительной деятельности сеньоров. Строят они много: дома и мельницы, замки, церкви, город­ские и крепостные стены. Автора, как и нас, более всего интересуют жилые дома, которые они себе воздвигают внутри замковой ограды. Эти «лабиринты», вызывающие его удивление, — каменные в Гине и зависимом от него Турнегеме: и Ардре дом деревян­ный, но зато куда просторнее и затейливее. Приведем их описания, насколько поддается переводу этот не всегда ясный язык. «Бальдуин II (после 1169 г.) построил в Гине, рядом с башней, круглый дом из обтесанных камней, и высоко вознес его над зе­млей. В верхней части здания он сделал его плоским и ровным, и свинцовая кровля, положенная на бревна и поперечные брусья, снизу не была видна. Внутри он устроил комнаты, помещения, много зал и свет­лиц, так что здание это мало чем отличалось от лабиринта, Дедалова дома. Затем снаружи, у дверей здания, из камня и дерева он построил дивную ка­пеллу Соломоновой красы» (76). Описание Турнегемского «лабиринта» отличается одной характерной подробностью. «В нем — точнее, под ним,— в самых недрах земли... он (тот же Бальдуин) вырыл темницу для устрашения — вернее, для мучения—несчастных преступников; там жалкие смертные, обреченные на муки, ожидая дня грозного суда, во мраке, с чер­вями, в нечистоте и грязи, едят хлеб скорби и вла­чат ненавистную жизнь» (77).

Но подробнее всего описание Ардрского дома, хорошо знакомого автору. Оно одними деталями плана оживляет для нас всю обстановку домашней жизни. «Рядом с башней в Ардре он (Арнольд II, 1094— 1139) построил с дивным плотничьим искусством де­ревянный дом, превосходивший в то время своей архитектурой дома всей Фландрии. Его соорудил Бробургскнм зодчий или строитель-плотник, в этом искусство мало уступавший Дедалу, по имени Лодовик: из него он создал почти непроходимый лабиринт, примыкая клеть к клети, горницу к горнице, залу к зале, к погребам кладовые пли ам­бары, на подобающем месте, с восточной стороны дома, наверху воздвиг капеллу. Три этажа он сделал в нем, и террасу (solium) над террасой, высоко над у Землей. Первый этаж — в уровень землей; там были погреба и амбары, большие сун­дуки, бочки и кадки и другая домашняя утварь. Во втором этаже жилые помещения и общие залы: здесь помещения пекарей, здесь кравчих, там боль­шая горница сеньера и его супруги, где они спали, рядом с которой приют служанок и комната или спальня для детей. Здесь, в отгороженной части боль­шой комнаты, было особое помещение, где обыкно­венно разводят огонь, на рассвете или вечером, в слу­чае болезни, или пуская кровь, а также, чтобы дать согреться служанкам и детям, отнятым от груди. В том же этаже была кухня, смежная с домом, ко­торая сама имела два этажа. В нижнем откармлива­лись свиньи, гуси, каплуны и другая птица... А в верхнем этаже кухни помещались только повара и кухонные служители, и здесь приготовлялись дли господ самые утонченные кушанья. Там же готови­лась и пища для слуг. В верхней части дома устроены светелки (solaria), где спали сыновья хозяина дома, когда хотели, а дочери всегда должны были спать здесь; там ясе могли соснуть сторожа, всегда бди­тельно охраняющие дом... Повсюду вели лестницы и переходы из этажа в этаж, из дома в кухню, из комнаты в комнату, из дома в лоджию (logium); она хорошо и с полным правом вела свое имя от logos, что значит «слово», ибо там любили си­деть и утешаться беседой;— а из лоджии—в часовню, или капеллу, подобную Соломоновой скинии своей сенью и живописью (127).

Военная архитектура изображается, к сожалению, в кратких, стереотипных формулах: за ними мы узнаем обычные черты: насыпь (agger, la motte 78 и 84), башню (donjon), рвы и стены с бойницами и квадратными укреплениями (8, Г)б, 68, 76, 77, 78, 83). Ров чаще всего двойной (8, 78). Каменная кладка башни иногда определенно выражена (76, 77, 83), иногда должна предполагаться. Очень интересен рас­сказанный в главе 57 пример спешной постройки деревянного замка. Он строится врагами на чужой земле, на насыпи старого, давно разрушенного замка. «Землемеры и плотники» тайно произвели обмер, и Бробурго (более 10 километров оттуда) построили крепостцу, и «рано по утру Арнольд, проснувшись увидел башню с амбразурами и прочими военными хитростями», с отборнымн рыцарями и стрелками на стенах. Она получила имя «ad Florem» и выдер­живала правильную осаду, пока не была разру­шена (57—58).

О материале, употреблявшемся для замковых и городских стен, говорится редко. Очень часто это, по-видимому, земляной, иногда двойной вал (vallum, 56, 78). В других случаях стена, вероятно, каменная (murus). Бальдунн, строитель каменного «лабиринта», «начал опоясывать внешние укрепления Гина каменной стеной (70). Но, вообще, города и селения (Ардр, Турнегем, Одрюик) окружены еще земляными укреплениями (77, 78, 152). Город Лодр, который был богаче всех других (следовательно, и Гина, 152), около 1200 года получает сильные укрепления, по образцу Сент-Омерских, «каких не делали руки и не видели очи в Гинской земле». Эти земляные работы Ламберт описывает, как очевидец, с красочными по­дробностями: «Над копанием этого рва трудилось немало рабочих, страдающих не столько от дневного труда и жары, сколько от тяжелого голодного вре­мени: однако работники, балагуря друг с другом и облегчая труд шутливыми словами, заглушали свой голод. Поглядеть на этот ров сходились многие... Бедняки, незанятые работой, смотря на чужой труд, в этом развлечении забывали о своей нужде. Богатые же рыцари и горожане, нередко даже священники и монахи, не раз, а по нескольку раз в день, сходились полюбоваться на столь дивное зрелище... Да и кто, кроме лентяя и полумертвого от старости и забот, не восхитился бы, смотря, как ученый в геометрии Симон, мастер земляных работ, высту­пает со своей линейкой с Видом магистра, отклады­вает составленный в уме чертеж то здесь, то там, уже не по линейке, а на глаз, сносит дома и риги, рубит цветущие деревья и плодовые сады, перекапы­вает огороды с овощами и льном, уничтожает и топ­чет посевы для проведения дорог? Хотя кое-кто и негодовал при этом и, вздыхая, проклинал его про себя...» (152).

Вокруг укреплений, их осады и обороны сосре­доточиваются почти все военные эпизоды, о которых сообщает нам хроника Ламберта. Я уже упоминал о том, что эти эпизоды не занимают в ней централь­ного места. Интересны, как поводы к ним, так и самые формы, в которых протекает здесь феодальная война. То это спор из-за аллодов земельной собственности между соседними сеньерами, тяжба, которая окан­чивается полюбовным размежеванием (120). То война вассала (Ардр), не желающего признавать своей за­висимости, с сеньором (126) или пограничные неприятности между двумя государями - графами (Гин и Булонь), возводящими укрепления на самой гра­нице (Νί. 1.Ή). Грабеж, угон людей и скота—играют главную роль в этих распрях. Наряду с этим осада замков «не без пролития крови», сопровождающаяся сожженном незащищенных поселений. Нас поражает мелкий, подчас просто деревенский размах этих столкновений, принимающих под пером автора героиче­ские формы. Нот сонешал Булонский, в отсутствие Грифа, сзывает население Мерки (с севера граничащей Гином), «как конных, так и пеших», «с оружием и орудием» — укреплять рвом погранич­ное поле. Работы велись, по-видимому, переходя черту, и носили явно вызывающий характер. "Стали они копать на земле Гинского графа и насмехались над гинцамн, которые не присутство­вали при этом и не слыхали их. Словно пчелы пли муравьи, они бегали по болоту взад и вперед, рыли... землю с наглым криком «га!», бросали ее вверх, в друг к друга, в насмешку и поношепие гинцам». Граф Бальдуин (II) собрал против этой толпы «всех мужей и все силы Гина», и без труда рассеял ее. «Меркуриты» бежали, «без войны побежденные, без крови разбитые: их ловили и раздевали («отбирали кошельки, оружие и все сполна»), некоторых уво­дили в плен. Взятые при этом знамена «до сих пор висят, в знак победы, в Ардрской церкви». Хро­ника Ламберта обрывается в этой главе на полуслове, и мы так и не узнаем конца этой соседской войны, живописуемой автором с жаром локального патрио­тизма и в совершенно эпических тонах: «Восстал весь гинский народ, как один человек, на жалких меркуритов...» (154).

Но хроника Ардрского каноника знает и подлин­ный эпос, для которого автор, чувствуя бедность даже своей изукрашенной прозы, обращается к гек­заметру. Его история борьбы за гинский фьеф между наследниками пресекшейся первой династии графов. Война тянулась три или четыре года 1137/8 —1141, и выражалась в осаде крепостей (52—61). Да и са­мые осады почти бескровны. Противники во время оставляют явно безнадежные укрепления и предоста­вляют главную роль стрелкам. При осаде вышеопи­санной деревянной башни стрела тяжело ранила в го­лову Бальдуина Ардрского, одного из видных вождей осаждающих. Его считали уже погибшим «и опла­кали стонами несказанными». Впечатление от этого удачного выстрела было поразительно. «И вот Ар­нольд, отступив, удалился от этого места, и его с ним».

Не меньшую тревогу вызвала, невидимому, эта удача и среди осажденных. В то время, как раненого пе­реносят в Ардр, «Бробургскнй кастеллан (Фландрские капелланы соответствуют французским виконтам Г.Ф.), не осмеливаясь дольше оставаться в замке, вместе со своими постыдно ушел обратно в Бробург» (56 — 58).

Хотя битвы этой самой грандиозной из Гннских войн почти бескровны, зато последствия ее тяжело ложатся на население. Бробургский кастеллан же­стоко разорил гинскую землю, «не трогаясь мольбой и горем невинных бедняков», «разрушил города (не­защищенные поселения), опустошил деревни, обратил церкви в пепел, пленил людей, увел скот и до­бычу» (59).

Но, если представить себе, что эти три-четыре года были единственным большим военным бедствием для Гина в ХII-м столетии (да и во всей его про­шлой истории, судя по нашему автору), то мы вправе сказать, что население страны наслаждалось миром прочным и редким — не только для средних веков.

Еще одно наблюдение приходит за чтением этой военной хропикн. Героями борьбы не всегда пред­ставлены вожди феодальных групп, но и какие-то коллективы: типцы, ардрцы, фьеннцм, меркуригы. Они проникнуты своеобразным — иногда уже в под­линном смысле «колокольным»—патриотизмом, они разделяются часто вековыми антагонизмами. Что скрывали они под этими местными именами? Чаще всего это, по-видимому, феодальные «кланы», (lig- iices, parages). Но уже для· «меркуритон», жителей свободной самоуправляющейся (Кенге - Broeders) Мерки или Марки такое понимание не удовлетворяет. Крестьянские миры как будто выступают здесь, в по­лусвободной Фландрин, наряду с феодальными ми­рами, — быть может, в других случаях, сливаются с ними, и разбивают Гинское. и без того невеликое «отечество» на клеточки совсем уже крохотных «родин».

III.

Кровавые битвы, не слишком часто выпадавшие на долю гинских и ардрских баронов, возмещались щедро рыцарскими потехами (lurniameiita, tfhuliatn- rae, behordicia). Наш каноник не описывает их по­дробно, не может скрыть порою и некоторого отвра­щения к «проклятым игрищам» (18, 33), к «воин­ственным обольщениям». Но тем характернее в его устах стереотипная похвала военной доблести (44), «рыцарственности» (militia, 71) и подчеркивание той славы, которая стяжается на турнирах (105, 123). Целый ряд предков своих баронов он изображает странствующими но турнирам во Франции и Фланд­рии, щедро рассыпая золото (134). Рыцарский быт XII века так владеет кругом его представлений, что у него и воины X столетия посвящаются в рыцари (12); один из древних графов Гина даже гибнет на турнире в Париже. Эта страница Ламберта была бы древнейшим свидетельством о турнире (около 1034), если бы можно было предположить для нее какую-нибудь историческую основу.

Зато мы вознаграждены великолепно написанный портретом современника — того Арнольда II Гинского, которому посвящен и труд нашего автора. Портрет вышел убедительным, ничуть не льстивым, и дает нам в лице Арнольда воплощение блестящей и лег­комысленной стороны рыцарства—стороны авантюр­ной. Светское и рыцарское воспитание Арнольд, как и многие отпрыски Гинского дома, получил при Фландрском дворе, среди знатных сверстни­ков. Однако, он не пожелал принять рыцарского посвящения от графа Филиппа и вернулся, с разре­шения сеньера, к отцу. Описание его посвящения в Гнпе пользуется заслуженной известностью. Тем не менее, мы приведем его здесь. «Созвал (Бальдуин) сыновей своих, знакомых и друзей к своему двору в Гин в день троицы и дал ему рыцарский удар, на который не бывает ответа, и посвятил его рыцар­скими обрядами (sacramenta) в мужа совершенного, в лето от воплощения 1181. С ним и Эсташа Ле Сальпервпк н Симона де Ньелль, Валона де Прер он почтил воинским оружием, дарами и посвящением, н торжественный день они провели за изысканными яствами, как могли, предызображая своим веселием день вечной радости. Арнольд, одна надев воинские доспехи, вышел вперед и одарил всех, призывающих и превозносящих имя его, менестрелей, мимов (акте­ров), бродяг, слуг, шутов и жонглеров... Раздавая все свое и взятое у своих и чужих, он едва себя самого оставил. На следующий день его встречали в Ардрскои церкви с колокольным звоном монахи и клирики при пении славословии и радостных криках народа» (91). Из умолчании Ламберта мы еще не вправе за­ключить, что обряд посвящения в конце XII века не имел и других, более сложных и ритуально раз­работанных черт. чем простая «alapa» (la colee, удар в шею). В другом месте его хроники мы встречаем оноясание мечом и подвязывание шпор, как существенные моменты обрядовой симво­лики (87).

За этим рыцарским совершеннолетием для Арнольда начинается вольная и веселая жизнь. Отец дает ему в лен Ардр с частью его замков, и молодой барон живет там, окруженный такими же, как он, веселыми и легкомысленными товарищами. К нему приста­влен «знатный муж, опытный в бою, мудрый в сове­тах» в качестве «дадаскала» — наставника в турнирах и делах. Но рыцарю не сидится дома. В течение почти двух лет он объезжает «многие провинции и страны» по турнирам, «ие без поддержки своего отца», и на них приобретает себе, по уверению на­шего хрониста, громкую славу, которая привела его па путь опаснейшего приключения. Если не по­двиги, то мотовство его иллюстрируются в хронике яркими примерами. Молодой барон дал обет кресто­носца, но и не подумал сдержать его. Деньги, со­бранные нм (с вассалов) на освобождение гроба го­сподня, он размотал на пиры н забавы (турниры были запрещены во время крестового похода) и раз­дарил—только не бедным и убогим: «одному дал сто марок, другому столько же фунтов, тому серебряную чашу из своей капеллы, тому серебряные кубки, этому перемену одежды, вышитые подушки и ковры... Все расточил муж неразумный».

Его слава—не мотовства, конечно, а рыцарских подвигов — дошла до ушей Булонской графини Иды, вдовы уже двух мужей, сильной н свободной жен­щины, которой дается такая характеристика: «была предана плотским наслаждениям и мирским заба­вам» (93). Графиня полюбила его «venerco amore»— любовью весьма далекой от идеалов кодекса вежли­вости. Она имеет со своим рыцарем свидания в раз­ных замках, посещает его под благовидным предло­гом и в Ардре, где в честь се устраивается пир. Любит ли ее Арнольд или «симулирует любовь», ме­чтал о Булонском графстве, наш автор не решается сказать. Сама же Ида ведет двойную игру. Ей улы­бнется брак с гораздо более могущественным сенье- ром, предприимчивым Рено де Даммартсн. Так как фландрский граф против этого союза, то (»на дала любовнику себя похитить и завершила свои отноше­ния к Арнольду черным предательством. Из лота­рингского замка, куда привез ее новый возлюблен­ный, она умоляет Арнольда явиться для ее освобо­ждения. Тот, собрав своих друзей, пустился в опас­ное предприятие, которое кончилось тем, что в Вер­дене прелат, преданный его сопернику, приказывает схватить его и держит пленником в «цепях». Только Заступничеству реймского архиепископа Арнольд обя­зан своим освобождением и сравнительно благополуч­ным окончанием этой авантюры.

Если верить хронике, молодой человек немного исправился после этого приключения и жил в Ардре, в послушании у отца. Впрочем, он не отказался ни от турниров, ни от привычек рыцарской щедрости, столь возмущающей каноника. Поумнение, конечно, приходит не сразу· Его отец Бальдуин в молодости был тоже «беззаботен и нерачителен в насущных делах жизни», но, сделавшись графом Гинским, «об­лекся в нового человека» (74).

Но п остепенившись, сидя на своих родовых зе­млях, бароны умеют убить время, не слишком скучая от хозяйственных забот. Не столь дорогие, как тур­ниры, их домашние забавы носят но большей части довольно грубый характер.- Видно, что курпазный быт еще не сделал больших завоеваний в этой глуши. Правда, Ламберт, обстоятельно описавший нам фео­дальные жилища, не задается целью изобразить по­вседневную жизнь, протекавшую в их стенах. Слу­чайно, конечно, мы ничего не слышим об игре в ко­сти, о шахматах и шашках и других способах коро­тать досуг в долгие зимние вечера. Зато мы кое-что узнаем об охоте, пирах и других увеселениях.

В панегирике графу Бальдуину автор-клирик вы­нужден отметить и оборотную сторону медали: «Враги его и наши, говоря почти правду, вот в чем его об­виняют: на заре, говорят, он больше любит слушать рог охотника, чем колокол священника, с большей жадностью ловит голос борзятника, чем капеллана или его викария, раньше будит от сна птицеловов, чем привратников храма; в большем восторге от ястреба или сокола, кружащегося » воздухе, чем от проповеди священника» (88).

Другие развлечения близки к охоте и к военным забавам. В замке Турнегем на дворе часто можно видеть борьбу и драку кулачных бойцов (77). В Ардре рассказывали, что Арнольд Старый (f 1139) вывез из Англии медведя и устраивал на дворе медвежью травлю собаками, при большом стечении парода: «шерсть летела клочьями, и терзали медведя чуть не до смерти; все веселились и были радостны и довольны этим зре­лищем». Эта потеха повторялась но праздникам, и народ, по требованию медвежатника, приносил с собой хлеб для медведя (128).

Мы видели, сколько разнообразных представите­лей бродячего люда — от шутов до жонглсров - псицов собралось па праздник посвящения ιι рыцари Арнольда Гинского. С Этим связана одна легенда, сообщаемая в хронике и говорящая о чрезвычайно гру­зом … того веселья, которое порою царило … . Не надо только забывать, что время действия конец XI века. — Дело было на свадьбе, того же Леопольда II Ардрского, с которым связано и пре­дание о медведе. Три дня пировали, много было ве­селых потех, что достопамятное, прямо ска­зано, дивное совершил тогда Арнольд. Среди множества гостей, собравшихся со всех сторон на свадьбу, один шут, любитель пива (в то время это было в обы­чае), пошутил, что если сеньер-жених подарит ему коня, то он выпьет целиком большую бочку, которая стоила в погребе, полная пива: вынет втулку, прильнет ртом к отверстию и так будет пить, не отрываясь, пока не опорожнит всей бочки, — даже подонков не оставит...» Жених принял это условие, и шут сдер­жал свое слово. «Прыгая со втулкой в зубах», он, тор­жествуя, дерзко требовал обещанного коня. «Жених взглянул на него ярыми очами и велел оседлать по условию и дать ему поскорее коня. Подскочили воины и, предупрежденные о намерениях господина, сру­били деревья для виселицы и вздернули его». Для сеньера это была остроумная игра слов. Висе­лица (equulcus) и конь (eqitus) звучат сходно по латыни, — звучали сходно, надо думать, на том, вероятно, фламандском языке, на котором сеньор объяснялся с шутом (124).

Трудно сказать, соответствует ли эта сцена, неко­торые черезчур рискованные подробности которой пришлось здесь выпустить, эпохе нашего автора. К концу XII в. нравы должны были, без сомнения, смягчиться. Однако, не мало говорит за себя снисхо­дительное отношение каноника к этому жестокому остроумию, сели только отвращение к «бродячему люду» и шутам не повлияло в данном случае на его моральную чуткость.

С нравами позднейшей эпохи и характером ее придворной веселости знакомят нас пиры графа Бальдуина. По дороге в Англию и из Англии не мало знатных и простых гостей пировало в Гине и в Ардре у графа: в списке их называются короли и герцоги и прославленный Фома Кентерберийский, который сам посвятил в рыцари Бальдуина. Ламберт с юмором рисует угощение реймского архиепископа и шутку, которую сыграл с ним граф.

Гости пируют. «Приносятся и весело встречаются многочисленные блюда; вина кипрские и нисейские, вина, настоянные на пряностях, текут по зале. Фран­цузы требуют живых источников вод, чтобы несколько обуздать и смягчить силу вина. Но слуги, наученные кравчими — вернее, самим графом, — приносят в кув­шинах драгоценное Оксеррское (Бургундское) вино, обманно, вместо воды, наливают в кубки ничего не подозревающим клирикам, воинам и всем весело пирующим гостям». Сам архиепископ просит, наконец, у уозлнна кувшин воды. «Граф, как бы повинуясь велению достопочтенною архипастыря, вышел, улыбаясь и все кувшины с водой, какие только мог найти, разбил и растоптал ногами на глазах слуг и гарсонов, желая во всём явиться радостным к· архипастыри, веселым и шутливым, но притворяясь пьяным в глазах пьяных и детей». Высокий гость не мог рассердиться на деспотическое радушие хозяина, и они расстались друзьями. И при этом Ламберт уверяет, что угощение Фомы Кентер­берийского, тогда «шального архиепископа, «возвра­щавшегося из ссылки в место мученичества», было куда более весёлым (87).

Но не один пиры и попойки помогали коротать время. И долгие зимние вечера, когда ненастье на дни приковало молодого Арнольда к его замку воинами и друзьями, они услаждаются рассказами стариков. Роберт Кутаисский знает «саги о римских императорах и Карломанс, о Роланде и Оливье и ко­роле Артуре», а еще больше умеет рассказать Филипп де Монгарден «о земле Иерусалимской и об осаде Антиохии, об арабах и вавилонянах». Готье де Клюз, «запустив руку в бороду и разглаживай се, как любят делать старики», начинает свою длинную повесть о «деяниях арденцев», т. е. историю родного Ардра. Но и он знает не мало чужестранных сюжетов: «из истории и легенд Англии, о Гормунде и Изембаре, о Тристане и Изольде, о Мерлине и Меркульфе».

Но с какой радостью, едва погода прояснится, вы­рывается молодежь, «словно из подземной темницы», из стен замка, от этих увлекательных, но уже уто­мивших ее повестей — на свободу, на вольный воздух, хотя бы лишь для того, чтобы «прогуляться по го­роду» (147).

IV.

Рассказы ардрских стариков открывают для нас страницу культурной истории η подлинном смысле слова. Легенды о Риме, Роланде, Антиохии, короле Артуре напоминают о том, что главные циклы роман­ского эпоса—национально-французский, классический, кельтский, крестоносный, разносимые странствую­щими жонглерами, сделались — по крайней мере, в ма­териале своем — общим достоянием феодального мира. Но у нас нет никаких данных судить о том, насколько лирическая поэзия миннезанга завоевала к концу XII века этот отдаленный от ее центров мирок.

Зато мы знаем, наверное, что он не остался чужд латинской культуре, и ученый клирик, рядом с жон­глером, желанный гость в замке. Чему мог научиться от него иной барон, показывает пример графа Бальдуниа. «Будучи мирянином и неграмотным, совер­шенно несведущим в свободных искусствах, он часто прибегал к научной аргументации и, не обуздывая языка своего, спорил против магистров. И так как он не был глухим к богословским писаниям, то слухом схватывал не только внешний, но и мистический смысл пророков, священной истории и евангельского уче­ния... От клириков он принимал божественное слово, и им, в спою очередь, возвращал языческие басни, слышанные от сказочников... Выученный клириками многому и даже сверх необходимого, неудивительно, что он во многом спорил и пререкался с клириками. Он часто вызывал их на споры и высмеивал с тем удивительным остроумием, которое было, которое было вообще ему свойственно (вспомним угощение рейнского архиепископа), но после диспутов, в знак уважения, щедро оделял их дарами». Не умея (или плохо умея) читать, не владея латынью, граф должен был прибегать к особым средствам в помощь своей памяти, так как не мог наизусть запомнить всех наук. Он заставлял переводить для себя книги на фригийский  (французский) язык и читать себе вслух.

Μы можем составить себе понятие о его библиотеке по упомянутым в хронике образцам. Здесь были евангелия, житие св. Антония, «большая часть физи­ческой науки», Солин — о природе вещей». Магистр Вальтер написал для графа — очевидно, дидактиче­ский— «роман о Молчании», за который сам получил прозвание Si lens или Silcnfictis («Молчальник»). Миря­нин Газар из Альдегема, благодари графу, «изучил науки» и сделался хранителем его библиотеки. Он мог уже не только понимать, но и читать все эти французские книги.

Наш автор готов сравнить мудрого графа с Авгу­стином в теологии, Дионисием Ареопагитом в фило­софии, «сказочником Фалесом Милосским» (!) в язы­ческих баснях, с самыми знаменитыми жонглерами в chansons de gesles (^iii cantilcnis gesloriis), в рыцар­ских авантюрах (романах) и плебейских «fabliaux». Нам начитанность графа и состав его библиотеки представляются гораздо более скромными, и сомнения одного критика (Erben) по отношению к этому месту хроники — неосновательными (80—81).

V.

Принято говорить, что уровень культуры — но крайней мере, этический — характеризуется положе­нием женщины в данном обществе. В этом отно­шении хроника Ламберта даст нам лишь отрывочные черты, хотя он с большой любовью останавливается на женских образах, вплетающихся в историю гинского или ардрского дома.

Особенно рад он рассказывать о браках и свадь­бах. Мы не удивимся, что очень часто брачные союзы мотивированы политическими расчетами, что замуж не столько выходят, сколько замуж выдают женщину ее опекуны: отец, брат, дядя, граф-сеньер. Несчастную наследницу Гина, тяжело больную Беа­трису, незадолго до ее смерти разводят с мужем (по инициативе отца) и сейчас же выдают за другого претендента на гинское наследство (60). Но любо­пытно, что в одном случае откровенно-политического союза родители спрашивают девушку о ее согласии, и автором особенно подчеркивается общая радость и согласие всей семьи (671).

Очень интересны детали свадебной обрядности. Здесь, как и вообще в средние века, церковный обряд играет еще подчиненную роль. Только при одной свадьбе (из двух описанных в хронике) упо­минается «краткая молитва» и церкви, после заклю­чения «законного брака» в доме невесты. Свадебный поезд за невестой, в её город или замок в чужом княжестве, встречается по пути с колокольным зво­ном, как и обратный поезд молодых. «Торжественная свадьба» справляется в замке среди трехдневного пира и веселых забав. Один из интересных момен­том французского свадебного обряда — благословение брачного ложа — подробно описан в хронике. «Рано вечером, когда жених и невеста были возведены на ложе», граф-отец велел священникам «окропить их святой водой, обойти и окадить их ложе ладаном, ароматными смолами и специями (pigmentaria), приготовленными для этого, а потом благословить и их самих». Когда все уходили, граф сам прочел молитву, «воздевши к небу очи и руки», — молитву, составленную в строго библейских выражениях. Ду­ховенство ответило «amen». Обращаясь к сыну, граф благословляет его, поминая еврейских патри­архов, и жених отвечает также молитвой. Отец кон­чает:            «Благословляю тебя, без нарушения прав братьев твоих; тебе, если имею благословение, пе­редаю его здесь и во вони веков». После чего мо­лодых оставляют одних (149).

Как жилось супруге под властью ее господина, мы не узнаем из хроники. Мы не читаем ничего о жестоком обращении с женщиной, хотя слышим о жестокостях по отношению к подданным. В неко­торых случаях мы видим, что муж поступает по со­вету жены, не только в семейных делах, выдавая замуж племянницу (43), но и в делах управления: по просьбе жены освобождает крепостных (35). Граф Бальдуин так скорбел о смерти любимой жены, что «слег в постель» н, «говорят, повредился в уме. но узнавал ни себя самого ни других много дней, не мог отличить добра от зла, честного от бесчестного (86).

Одного знатная дама не могла ожидать от своего мужа: супружеской верности. Генеалогия обоих сеньериальных домов пестрит именами побочных детей. Матери их иногда называются по именам, иногда это просто «девицы», «прекрасные девицы», — даже девицы, случайно встреченные на дороге. В этом отношении лучшие бароны, вроде Манассии и Бальдуина Гинских не составляют исключения. О Бальдуине, главном герое своей хроники, столь безумно оплакивавшем свою жопу, автор вынужден признать, что не так уж неправы враги, которые уличают его в «необузданности чресл от первых волнений юности до самой старости» (88). Доказательства были на­лицо — его бесчисленные дети: «точного числа их мы не имеем, да и отец не знает их всех по име­нам» (89). Одна современная хроника пробует прецизировать это число, говоря, что за гробом Бальдуина шло тридцать три его законных и незакон­ных сыновей и дочерей. Следует, впрочем, огово­риться, что рассказы о соблазняемых девицах чаще всего падают на холостые или вдовые (Бальдуин) годы сеньоров.

Незаконное рождение не налагает никакого клейма на детей. Им стараются дать лучшее воспитание; о потомстве Бальдуина читаем: «Одни подготовляются к жизни и подвигам рыцарства, другие пребы­вают ιι играх нежного возраста, тс вверяются па попечение воспитателям, другие отдаются в школы па обучение; эти оставляются кормилицам или даже матерям, которые их кормят сами» (89). Бастардов мм встречаем и среди гинского рыцарства и среди клириков — в монастырях и каноникатах.

Возвращаясь к женским образам у Ламберта, мы, за бледными контурами неумелого рисунка, можем различить· несколько портретов вполне индивидуаль­ных. Среди них мы встречаем даже большое раз­нообразие характеров.·Вот кроткая Эмма, вывезен­ная из Англии, заступница за угнетенных крестьян, советам которой внимает супруг (36). После его смерти она ведет набожную жизнь и основывает мо­настырь. Но рядом с ней жестокая Гертруда (на свадьбе которой повесили шута). В характеристике Ламберта (он пишет при ее внуках), благородство ее происхождения и манер было испорчено жадностью. Она собирает оброк ягнятами для своей овчарни, не щадя бедной вдовицы, и обращает в ссрваж всяче­скими правдами и неправдами свободных людей. «Больная камнем» Беатриса беспомощно позволяет распоряжаться своей рукой. Булонская графиня Ида — правда, с нею мы выходим за гинские ру­бежи, — похоронив двух мужей, ведет сложную лю­бовно-политическую игру и в свободе своего пове­дения приближается к типу авантюристки.

Очаровательнее других под пером нашего автора портрет юной Нетрониллы из Ардра. «Она была проста и богобоязненна: прилежно ходила в церковь и среди девиц часто предавалась детским играм, пляскам и куклам. Нередко в летнюю жару, по большой про­стоте сердца и легкости тела, она сходила в пруд, раздевшись до рубашки, не столько для того, чтобы вымыться, сколько освежиться и порезвиться,— и плавала то на груди, то на спине, то нырнув под воду, то на поверхности, белее снега или своей рубашки — перед глазами рыцарей и девиц. В этих и подобных вещах она выражала любезность своего нрава и являла себя прелестной и любимой, как мужем, так и рыцарями и народом» (134).

Не встречаем мы только дамы - владычицы кур­туазной любви, окруженной поклонниками, воспеваемой менестрелями. Впрочем, Ламберту не совсем чуждо представление о новой любви. Он слыхал и законодателе ее, парижском капеллане Андрес, но — странным и в то же время естественным для создания легенды путем — делает жертвой этой любви первого, полулегендарного своего героя, датчанина Зигфрида, основателя гинского дома. Он «томился любовью» к сестре фландрского графа и вступил с нею в связь. Бежав в свой Гин, «он страдал от тайной скорби и, не победив любви к брошенной им подруге, являя второго Андрея Парижского, — умер жалкою смертью» (11).

Этот причудливый анахронизм говорит об ус пе­хах новых куртуазных идеалов, которые к началу XII в. докатились и до Ардрского каноника, столь трезвого и буржуазного и своих взглядах, — но, по-видимому, еще не успели отразиться на быте малень­кого двора.

VI.

В заключение хотелось бы бросить взгляд на от­ношение этого феодального мирка к другим общественным группам, среди которых он живет. Хуже всего мы можем представить себе ардрского горо­жанина и говорим об Ардре, как о более крупном городском поселении. Очень рано его сеньеры, разрешения гинских графов, делают свою «Ардею» "свободным городом)', учреждая в ней рынок и гинбинов (судебных заседателей) для судопроизводства, по образцу Сент-Омерского городского строя (111); Бальдуин строит в Ардре для суда н торговых дел дом, крытый свинцом, называемый, вероятно, от слова «гильдия» — ghilleola (81). Горожане (bur- genses) появляются в качестве гостей на его пирах (86). Ни о каких конфликтах с ними мы не слышим. Из этих фактов, в связи с основанием тем же Бальдуином рынка в Одрюике (см. выше), мы выно­сим определенное впечатление, что местные сеньеры делают усилия для развития городской жизни, И что создаваемые ими городские центры—может быть, вследствие недостаточного своего развития — еще не вступают в противореченне с сеньориальной властью.

Другое дело крестьяне — сервы и несвободные — вообще, те слои, на которых непосредственно ло­жится тяжесть поддержания сеньориального строя. Здесь мы постоянно встречаемся у Ламберта с резкой квалификацией господской власти, как алчной и ти­ранической, и с возмущением подвластного населения. Часто основным мотивом эксплуатации — «неправед­ных поборов сверх меры» (18) выставляется необхо­димость покрыть расходы блестящей жизни, «про­клятых турниров». Впрочем, не только легкомыслие расточителя, по п прижимистость расчетливого хо­зяина тяжело ложатся на зависимый люд. Арнольд II Младший в Ардре «был не столько жадным, сколько бережливым. Оттого, говорят, он собрал великое множество золота и серебра. Хотя он не требовал от подданных ничего, или почти ничего, сверх должного ему по праву, однако требовал своих доходов, повинностей и прав столь сурово и бесче­ловечно, что подданные и многие другие его нена­видели» (134). На наших глазах он сам бросается в лес, заслышав стук топора, чтобы словить мнимого порубщика, «богатого мужика», «надеясь получить с него много денег» (135). Рядом с ним можно по­ставить столь же хозяйственную «жестокую» Гер­труду. Главное, что ставит ей в вину Ламберт, — его обращение в сервов свободных людей, иногда, впро­чем, но точному применению сеньериального нрава, например, путем браков с несвободными.

Но мы, вообще, видим, что наш автор относится отрицательно к серважу и даже к более слабым формам личной зависимости. К сожалению, мы не знаем, преобладало ли свободное или крепостное население в гинском графстве к концу XII века, и какие формы крепостничества встречались чаще.

Существование свободных крестьян, даже на крайней степени нищеты (129), во всяком случае несо­мненно.

Рассказ Ламберта «о кольвекерлах» драматически рисует последствии сословного снижения для людей, рождённых в свободе и привыкших к свободному крестьянскому быту. Кольвскерлы («люди дубинки») – это социальный класс класс, для которого все ограничение свободы состояло в денежной повинности: уплате ежегодно одного динария и четырех в случае свадьбы или смерти. Этот налог считается «позорным», так как с ним, очевидно, связано признание личной несвободы. В класс кольвекерлов попадает всякий свободный переселенец (конечно, не сеньериального происхождения), который прожил в стране год и один день. Доход с этого сбора отдан Гинским графом и лен одному из своих вассалов. Ламберт рисует ужас и отчаяние свободной «вальвассориссы», кото­рая, выйдя замуж за гинского вальвассора, «едва коснулась края супружеского ложа», как увидела сборщиков сеньориального налога, требующих с нее «кольвекерлию». «Покраснев от страха н стыда, она уверяет, что ей решительно неизвестно, что такое кольвекерлия, что она вполне свободна и дочь сво­бодных родителей». Процесс в сеньериалной курии проигран ею, и она покрыта «позором, стыдом и бес­честием». Только заступничество кроткой Эммы перед графом «снимает этот позор с Гинской земли». Он освобождает разом всех кольвекерлов, вознаграждая вассала за принадлежащую ему подать территориальным увеличением лена (36). Ламберт относит акт этого освобождения к эпохе графа Манассии (+ 1137). Приблизительно в ту же эпоху в Ардрс Бальдуин (f 1147) освобождает сервов, закрепленных его ма­терью Гертрудой (129). Эго не общее освобожде­ние, но яспо, что к концу века серваж и даже символические остатки несвободы все более ощу­щаются, как социально ненормальное явление, как неправда.

Реакция сервов против сеньериального гнета могла принимать порою формы явного возмущения. Однако, Пиренн ошибается, ссылаясь, по следам нашей хро­ники, на крестьянские восстания в Гипс. Из четы­рех тираном, выведенных Ламбертом, один, Булонский граф Регемар, падает жертвой мести феодаль­ного клана; другой, Рудольф Гинскии, гибнет на тур­нире, и в проклятиях пастухов, его подданных, автор усматривает лишь религиозное оправдание его гибели. Наконец, третий тиран (четвертая — Гертруда), уже известный нам Арнольд Младший из Ардра умирает под ударами заговорщиков, но не крестьян, а своей собственной челяди: «его сервов и подданных, челядинцев и поваров и других из их родства». Сеньера убивают в лесу, заманив в засаду топором поруб­щика. Убийцы — это следующая за ним свита. Первым наноси ему удар дубиной но голове один из его поваров, спасающийся после убийства на кухне. Это вид домашнего террора имеет своим последствием жестокие репрессии. Брат убитого казнил заговорщиков: одних колесовал, других повесил, тех привязал к хвосту коней, которые растерзали их на части, иных, заперев в собственных домах, сжег огнем, иных казнил разными пытками. Многие из родственников казнённых, от страха и стыда не смея появиться открыто на родине перед людьми, удалились в вечное изгнание. Лемберт, осудивший убитого сеньера, разделяет и негодование к его убийцам. Но все это не могло остановить общего процесса освобождения и подъёма низших классов. Характерно, что именно Бальдуин, после таких казней, является освободителем сервов Гертруды.

VII.

Наш автор-каноник естественно всего более ин­тересуется отношениями своих сеньсров к миру цер­ковному. Отношения эти весьма сложны и не допу­скают какой-либо односторонней характеристики.

В истории Гина и Ардра мы не встречаемся ни с примерами мистического энтузиазма ни с упорной враждой к местным церковным общинам, как в других, более предприимчивых феодальных гнездах. Предан­ность церкви здесь не выходит из границ бытовой набо­жности, столкновения с ней происходят на почве ясных хозяйственных интересов и быстро ликвидируются.

Бальдуин I Гинский (f 1091) предпринял палом­ничество к св. Иакову Компостельскому. Основатель Андрского монастыря, он жил в эпоху особенно на­сыщенную религиозными настроениями—канун кре­стовых походов. Однако, гинский дом остался равно­душным к крестоносному движению. Ардр показал себя отзывчивее. В первом крестовом походе участво­вал его сеньер Арнольд II. Ламберт уверяет даже, что он был «первым среди первых», и молчание о нем певца «Антиохии» объясняет низостью жонглера, не получившего от барона требуемых им красных сапожек (130). Во второй поход отправился ардрский сеньер Бальдуин, который из-за этого вошел в долги и должен был продать монахам мельницу. Он не вернулся из Палестины. О его судьбе ходили разные слухи: говорили, что он умер от голода, или от бо­лезни при осаде Саталии, или погиб в бою с сара­цинами. В последствии один самозванец в монашеской одежде выдавал себя в Дуэ за Ардрского барона, от­рекшегося от мира (141—143).

Религиозное чувство барона всего чаще находило себе удовлетворение в основании церквей, тем более, что этого рода затраты создавали и другие хозяй­ственно-культурные ценности. Почти все гинские мо­настыри и церковные учреждения обязаны своим су­ществованием почину феодальной знати. Примеру сеньоров Гинских и Ардрскпх следуют бароны мел­ких фьефов: Лика, Фьснна и др. Барон строит цер­ковь ради спасения души своей, своих близких, «пред­ков и потомков» (51), «рыцаря, убитого им на тур­нире» (10). Арнольд Ардрский учреждает коллегию из 10 каноников, наделив их щедро земельными угодьями, чтобы всё, в чем он согре­шил против 10 заповедей... было искуплено по молтвам десяти каноников». Но во всех этих случаях более или менее ясны и другие, «семейные» мотивы. В монастырях и коллегиальных церквах находят себе приют дети сеньеров и родственных им домов. В Ардре и Фьенне сеньер является постоян­ным препозитом (настоятелем) их, раздавателем пребенд, блюстителем их службы, а во Фьенне все четыре пребенды заняты его сыновьями-клириками. Эти семейные мотивы, вероятно, определяют предпочтение, которое оказывается основателями «свет­ским каноникитам».

В средние века гостиницы или больницы су­ществовали на тех же началах «богоугодности», как и монастыри. От светской знати в Гине исходит по­чин создания и этих культурных учреждений. Одно из них, «госпиций» или «ксенодохий» — гостиница и богадельня одновременно — создано простым рыца­рем, близ большой дороги из Гипа в Виссан, где прежде хозяйничали разбойники, грабя проезжих. Соединенное с церковью, оно дает приют и бедным и путешественникам (41). «Ксенодохии», построенные сеньором Ардра, а после и Гина, имеют характер больниц, особенно для прокаженных. После присоеди­нения к Гину ардрского фьефа, функции лерпрозориев были поделены: в одном собирались «все женщипы, заболевшие проказой по всему Гину», в дру­гом все мужчины: там они, «ежедневно призывая смерть хриплыми голосами, получали и вкушали до последнего издыхания, хлеб скорби» (68—70).

Ксенодохий и лепрозории были, пожалуй, наибо­лее бескорыстными учреждениями в ряду основан­ных светской знатью. В других сплетение религиоз­ных и семейно-хозяйственных мотивов порою при­водило к конфликтам, пример которых представляет история коллегиальной церкви и монастыря в Ардре. Когда Бальдуин, внук основателя, бывший, по праву наследства, препозитом Ардрской церкви, лежал тя­жело раненый в голову, и его считали уже погиб­шим, аббат одною из соседних зарубежных мона­стырей—св. Марии Капеллы — красноречиво изложил все опасности и неканоничноегь светской препозитуры. «Если по первому увещанию он не образу­мится, то будет позорно запятнан клеймом симонии и вместе с Симоном Магом заключен в аду, разделив его участь». Подобное красноречие должно было произвести впечатление на умирающего, и Бальдуин формально отказался от своих прав на Ардрскую церковь, передав ее аббату св. Марии (137). Впослед­ствии гинские графы, наследники ардреких сеньеров, пытались добиться от римской курии возвращения ардрской церкви в се прежнее состояние, но дело кончилось примирением, и церковь осталась за монахами (148). С теми же монахами св. Марии, имев­шими в Ардрской маленький приорат (Зависимый монастырь), — столкнулся Арнольд II, когда отобрал их доходы и даже изгнал их самих в поисках средств для отстройки рухнувшей соборной колокольни. Но когда монахи наложили на него отлучение, то «Ар­нольд не мог дольше выдержать; почти через три года он вернул изгнанных, как подобало, водворил монахов в их церкви и вернул отнятое у них (145).

Не следует думать, что отлучение было в руках церкви оружием, всегда производившим желанное дей­ствие. Из того, как случайно, мимоходом упоминает наш автор об этой каре, можно, пожалуй, заключить, что впечатление от нее было не особенно сильным. Каким неудобствам подвергался отлученный, и как можно было обходить суровые последствия кары, видно из истории убитого Арнольда III Ардрского. «В праздник святых младенцев рано утром он отпра­вился из Ардра в Браму (в деревенский приход), чтобы, по крайней мере, стоя пне церкви, слушать мессу. Ардрским же каноникам и пресвитерам нельзя было совершать таинства в его присутствии, и даже пока он находился в Ардре». Однако, настоящие мы­тарства начинаются для отлученного с момента смерти. Его тело странствует с кладбища на кладбище. Его кладут, не предавая земле, «то вне церковной ограды, у большого рва,» то переносят в новый скит, на неосвященную землю, пока облагодетельствованные братом умершего монахи не добиваются спятил отлу­чения с покойного (136, НО, 145).

Но власть церкви над мертвыми сильнее ее власти над живыми. Если в борьбе с феодальным миром она остается победительницей, то этим она обязана своей выдержке н стойкости. Однако, мы едва ли можем говорить о ее господстве над мирскими си­лами. Мы видим эти силы то в роли ее покровителей, то обидчиков. В этом уголке земли церковь, по-видимому, не в силах противопоставить баронам бес­спорного авторитета святости, опирающегося и на внешнюю независимость. Сложные мирские инте­ресы и отношения связывают ее представителей с феодальным обществом. Для этих отношений в высшей степени любопытна фигура самого автора- каноника, посвятившего свое перо увековечению славы сеньеров Гина и Ардра.

Каноник Ламберт был связан свойством с ардр­ским домом: его дочь замужем за побочным сыном Арнольда III; двое его сыновей - священники, как и он сам. Он вхож в дом сеньера, участвует в его пирах и беседах. Это он с сыновьями призывается окропить ложе новобрачных, он крестит графских детей. К своим сеньерам и их предкам оп относится с почтительностью, не заглушающей в нем чувства справедливости. Он не остался чужд их идеалам н миру их рыцарской культуры. Всего легче, разу­меется, для него славить их благочестие языком библии. Но он превозносит и их мужество, их «ры­царство» и прозе и и гекзаметрах, заимствованных у Виргилия и Стация. Чего он не может перева­рить, — так это бесполезных турниров и обязательной для рыцаря щедрости, «мотовства». Искренней ненавистью он ненавидит жонглеров, отбивающих хлеб у «бедных» и у церквей. Моральный ригоризм ему совершенно чужд. Он с удовольствием вспоминает о пирах и попойках, где граф Бальдуин угощает клириков и всегда имеет наготове каламбур, говоря о любовных похождениях барона. Однако, этот по­кладистый и мягкий человек становится неподкуп­ным, когда дело идет о насилии над слабым. Певец феодалов неожиданно оказывается демократом, рату­ющим против серважа и налогов. Во всех этих чертах чувствуется не столько церковный, сколько бур­жуазный дух. Точнее, дух и настроение тех слоев обеспеченного и либерально настроенного духовенства (каноников), которые начинают играть во вто­рою половину средних веков значительную роль в истории городского общества и его культуры.

Могли ли эти слои серьезно противопоставить феодальному обществу авторитет церкви? Каноник Ламберт весь в той сцене, где он с тонким юмором, подобно Горацию, вспоминающему о битве при Фи­липпах, рисует свое позорное столкновение с графом Бальдуином. Этой несколько длинной цитатой всего лучше закончить наш очерк.

Рассказ идет о женитьбе графского сына Арнольда, который находился под отлучением. Отец перед свадьбой добился снятия отлучения и потребовал встречи свадебного поезда колокольным звоном. «Но так как я еще не знал достоверно от авторитетного лица об отпущении его, то колебался своевольно звонить, повинуясь его приказанию, — колебался более, чем ему было по вкусу, однако всего около двух часов, после чего явился к нему лично, чтобы во всем поступить согласно его воле. У ворот досто­почтенного и богатого мужа, Матье из Зюдкерка, пред лицом его сыновей, Арнольда и других, мно­жества рыцарей и народа, граф закричал и загремел на меня, как бунтовщика, не желающего повиноваться его воле. Пораженный громом его слов, расточавших брань, угрозы и оскорбления, и молнией его очей, сверкающих, подобно угольям, на невинного, я сва­лился с коня к ногам его в беспамятстве. Сын его Арнольд и братья его — все, видевшие и слышавшие это, вздыхали и сожалели меня. Рыцари же, уко­ряя графа, меня, оскорбленного, мужа скорбей и без­дыханного, едва переводящего дух, подняли, как умели, и посадили на коня и дорогой все уговаривали графа, пока, наконец, у Одрюика, граф не взглянул на меня успокоенным взором. Но после никогда уже, как прежде, он не показывал мне, кроме как в деловых разговорах, своего веселого и шутливого лица; да и во взгляде его не было полного примирения. Это главная причина, хотя и не первая, почему мы для возвращения его любви и благосклонности, задумали потрудиться над настоящим произведением» (149).

Если в этом произведении феодальный мир — правда, в маленьком уголку своем — оживает перед нами в более выгодном и культурном, хотя и менее блестящем свете, чем он рисуется в обычных пред­ставлениях о нем, то виной тому не столько наш автор — наблюдательный и объективный — сколько, быть может, скудость и тенденциозность источников, осведомляющих нас о быте феодального общества.

проф. Г. Федотов

Из сборника «Средневековой быт», Ленинград, 1928



[1] Historia comitum Ghisnrnaium. Mon. Germ. S. S. XXIV. Недавно подлинность этой хроники была заподозрена, без до­статочных оснований, Krbon’o.ii: «Neues Archiv», Bd. Ή.

Читайте также: