ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
?


!



Самое читаемое:



» » Клюнийское движение
Клюнийское движение
  • Автор: Vedensky |
  • Дата: 03-05-2014 19:47 |
  • Просмотров: 2296

Следующая глава

Вернуться к оглавлению

Глава VII. Клюнийское движение

1. Реформа Бенедикта Аньянского довольно прочно удержалась в монастыре святого Савина, около Пуатье. И когда при Карле Лысом граф Бодилон пожелал восстановить основанное ещё королевою Брунгильдою аббатство святого Мартина около Тура, он обратился за помощью в монастырь святого Савина, и отсюда в Тур переселилось 18 монахов. При покровительстве окружающей знати монастырь святого Мартина отстроился, поднял несколько в духе идей Бенедикта понизившуюся строгость своей жизни и развернул широкую деятельность призрения бедных и паломников.

Как мы знаем, Бенедикт Аньянский стремился к единообразной монастырской жизни в духе несколько видоизмененного бенедиктинского устава. Основным пунктом программы было отсутствие у монахов личной собственности, проводимое строго и последовательно. Общее же имущество – имущество монастыря – должно было служить не только обеспечением жизни общежития, но и его социальным задачам, главным образом благотворению и призрению нуждающихся в помощи. Бенедикт старался сплотить монахов в один организм, обновляя мысль Бенедикта Нурсийского о монашеской семье. Монах должен отказаться от всякого личного желания, как он отказался от личной собственности. «Монахи не могут владеть не только своим телом, но и своею волей. Обо всём заботится аббат, начиная от пищи и одежды, и кончая духовной жизнью своих детей». Нет ничего необходимее для монаха, чем послушание. Для того же, чтобы достигнуть его и нужного для религиозной жизни сосредоточения сознания, следует соблюдать полное молчание. И монахи Бенедикта хвалились тем, что в их монастыре царит глубокая тишина. Позднее, уже у клюнийцев, выработался даже особый язык знаков. Чтобы удержать монастырь на желаемой высоте, аббат нуждается в ничем не ограничиваемой власти, и он обладает ею, наблюдая, чтобы братья исполняли свои обязанности: молчали, трудились, читали установленное число псалмов, чему придавалось особенное значение; напряжённо вглядывались в образы Христа и Богоматери.

Монастыри Бенедикта Аньянского казались и клиру, и религиозным магнатам идеалом монашеского общежития. Поэтому в целом ряде новых монастырей основатели их предписывали соблюдение устава Бенедикта, обыкновенно указывая на тот или иной известный монастырь, как на образец для основываемого ими, или же отмечая отдельные, по их мнению, наиболее ценные черты такого идеального монастыря. Такими новобенедиктинскими монастырями были основанные богатым и знатным мирянином Берноном Жиньи и Бом (Baume les Messieurs); оба около Макаона. С тех пор как сам Бернон сделался аббатом Бома и Жиньи, владения нового аббатства, уже выделившегося строгостью своей жизни и привлекшего внимание религиозной знати, стали быстро увеличиваться. Между прочим, в 910 году основан был и новый маленький монастырь на подаренной Бернону герцогом Гильомом вилле Клюни. Ещё ранее «аббат Жиньи» был освобождён от подчинения местной церковной власти и поставлен под непосредственное покровительство Папы, что вполне согласовалось с уже обнаружившейся тенденцией эпохи. Но в пределах своего аббатства Бернону приходилось вести упорную борьбу с партией монахов, не желавших примириться с тем строгим направлением, какое хотел придать жизни своих монастырей Бернон. «К чему, – говорили они, – принуждают нас к соблюдению этого, а не другого устава. В одном монастыре живут так, в другом иначе, и не ворчат, и не спорят друг с другом, как предписывает святой Бенедикт Нурсийский. Этот обманщик [Бернон требует от нас соблюдения разных суеверий!». Борьба умеренного и строгого (аньянского) направлений привела даже к временному расколу аббатства. При приемнике Бернона, Одоне (924 г.), Жиньи, Бом и некоторые другие обособились под главенством своего аббата Бидона; Клюни, Деоль и Массэ остались верными законному аббату.

Сын известного своим знанием античной литературы и права, равно как и своею религиозностью, Аббона Одон (род в 878–879 гг.) начал своё образование под руководством одного священника. Юность он провёл при дворе герцога аквитанского Вильгельма. Но скоро всплыли религиозные влечения, чему способствовала и близость такого религиозного центра, как Тур, где у могилы святого Мартина сам Одон исцелился от мучительных головных болей. Одон стал клириком. Вице-граф Тура Фулькон предоставил ему церковь святого Мартина и около неё келью. Он же доставлял средства к жизни быстро приобретшему известность своею святою жизнью Одону. К новому клирику приходили за советами миряне; попадавшие в Тур магнаты спешили посетить его. Но Одон не ограничивался аскезою и изучением религиозной литературы, ради чего ездил даже в Париж. Он жаждал более полного отречения от мира, замкнувшись в своей келье, стараясь соблюдать устав Бенедикта, подвергая плоть свою изнурительным постам, бодрствуя и борясь с демонами. Понемногу созрело в нём решение сделаться монахом, и в 908 или 909 году он достучался в двери аббатства Бом.

Воспитавший себя на аскетической литературе, изучивший Григория Великого и Августина, Одон со всею энергиею своей натуры выступил, сделавшись аббатом, в защиту своих аскетических идеалов, неустанно стремясь к обновлению жизни своего аббатства, резкими, иногда грубыми проповедями стараясь воздействовать на мир. «О, если бы мог я всех женщин этой области, лежащих в плотских узах, вырвать из этих уз и приобресть для вечного блага!». «Если так велика вина в брачном соитии, что из-за неё одной должно быть наказанным дитя, какова эта вина в прелюбодеянии!». Таковы основные мысли его проповедей. В нападках своих Одон не щадил никого, даже знати, с которою был связан прежнею своею жизнью и новою деятельностью аббата. «Не природа, а честолюбие, – говаривал он, – создаёт мирскую знать». Но это не демократический а религиозный мотив. Грехи человечества чудовищны. Оттого и прекратились на земле чудеса, что люди погрязли в преступлениях. Но близок час, когда станут творить чудеса предтечи антихриста. Надо спасаться, пока ещё не поздно. И с самых первых шагов своих Одон занят не только мыслью о себе, но и мечтою об обновлении Церкви и мира. Надо, говорит он, поднять падающую Церковь. Из неё исчезла прежняя дисциплина. В ней много пресвитеров, предающихся мирским наслаждениям (а что для аскета не «мирское наслаждение»?) и ради них забывающих о Боге. Миряне же своею жизнью и уклонением от налагаемых Церковью наказаний ещё хуже клира. Но главною мыслью этого «могильщика» (так называли Одона за постоянно опущенные в землю глаз) было, конечно, «возрождение» монастырей. До сих пор идея монастырской реформы жила главным образом в среде белого духовенства, из рядов которого вышел сам Одон, и знати, только привлекая к себе на службу отдельных аскетов, как Бенедикта Аньянского. У самих аскетов определённой программы и ясного представления о положении Церкви не было. В связи с этим понятно, какое значение имело появление Одона во главе Клюни, растущего при очевидном сочувствии и помощи знати, поставленного под покровительство Пап, дававшее ему завидную независимость. В 931 году Папа Иоанн XI подтвердил привилегии аббатства. Среди них особенное место принадлежит данному Одону разрешению принимать под свою власть другие монастыри с целью их реформировать и позволению монахам, в случае несогласия их аббата бороться с личною собственностью, пребывать в Клюни вплоть до реформы их собственного монастыря. Папа шёл даже далее этого, освобождая монахов общежитии, не принявших устава (не «regulares»), от повиновения своим аббатам. Подобные же привилегии Одон испросил и для другого своего монастыря Деоль.

Религиозно-аскетические настроения знати нашли теперь желанный выход. Графы Макона и Невера, вице-граф Лиона, королевский дом Бургундии одаряют Клюни землями и передают в руки Одона другие монастыри. Реформируется основанное Хлодвигом аббатство Ромэнмутье, вступающее благодаря этому в тесную связь с Клюни. Вслед за ним при участии того же Одона реформируются и уподобляются Клюни многие монастыри Аквитании и Северной Франции. Посещавший Рим по делам аббатства и из желания приблизиться к «дому апостолов», Одон приобретает некоторое значение и влияние в самой Италии. Деятельность его и его преемников сливается с туземным итальянским течением. Одону содействуют и Папы, и «делающийся покровителем монастырей» Альберих: вновь отстраиваются старые аббатства Рима, заполняясь «уставными монахами» (monachi regulares). Ученик Одона Балдуин становится аббатом монастыря святого Павла в Риме. На Авентине подымается монастырь святой Марии – главная квартира клюнийских аббатов в Риме, реформируется аббатство святого Андрея и так далее. Может быть, не без влияния Одона и во всяком случае в связи с руководимым им движением восстанавливается и расцветает Субиако; делаются попытки обновить падающую Фарфу, позднее перенимающую клюнийские обычаи. Влияние самого Одона, задевая Северную Италию (перешедший в руки клюнийцев павийский монастырь святого Петра), простирается и в Беневентское княжество. Под его руководством само Монте-Кассино «возвращается к правилу уставного ордена».

Когда Одон умер (942 г.), дальнейшие судьбы и значение Клюни уже определились. Клюни стояло под непосредственным покровительством Папы, независимое от местного духовенства, оцененное папством и стремящимися к реформе церковными слоями. Суровый образ жизни нового аббатства: строгость и послушание во внутренней жизни, благотворительность и гостеприимство вовне – обеспечивал ему почти всеобщее сочувствие; даже местные церковные слои иногда относились к нему более чем благожелательно. В то же время стремлению к Клюни соответствовало стремление самого Клюни распространиться и распространить взлелеянную его вторым аббатом реформу монашества. Наметились и пределы влияния – Франция и Италия. Они потом расширились, захватив Германию и Испанию. Но такой быстрый успех нельзя объяснять историею самого Клюни и энергией Одона. Он был возможен только благодаря сильным местным течениям, идущим Клюни навстречу. Мы знаем, что они были в Италии, хотя и принесли свои плоды несколько позже. Но они были и в других местах.

2. Одновременно с деятельностью Одона и вне зависимости от неё замечается религиозный подъём в Нижней Лотарингии. Так же как во Франции и Италии, он носит резко выраженный аскетический характер и так же прежде всего проявляется в среде знати. «Знатнейший сикамбр» Герард покинул блестящее положение при дворе намюрского графа и свой меч ради уединённых молитв и постов в своём поместье Бронь (Brogne). Ранее 923 года здесь возник обогащённый привезёнными Герардом из парижского Сен-Дени реликвиями монастырь. Сам его основатель всё ещё мечтал об одиночестве и потому, передав управление приобретшим известность Бронь приору, добровольно заточил себя в келье около церкви. Но отсюда его извлекла религиозная ревность лотарингского герцога. Помимо собственной воли Герард превратился в реформатора лотарингских и фландрских монастырей, чему энергично содействовали знать и духовенство.

Во взволнованной политической борьбою Верхней Лотарингии вместе с сознанием непрочности земных благ, сознанием, на каждом шагу подтверждаемым действительностью, обнаруживается тяга от мира. Клирики и миряне жадно ищут уединения, духовного мира и блаженства, достигаемого отрицанием себя и созерцанием. Одни скрываются в леса и пустыни; другие бродят с места на место в поисках желанного монастыря; третьи сплачиваются в свободные, быстро распадающиеся, но ещё быстрее возникающие союзы спасающихся или ищущих спасения. Среди многих из этих отвергающих мир в той или иной форме всплывают мысли о реформе монастырей и Церкви.

В Туле архидиакон Эйнольд забыл свои знания и оставил своё имущество, чтобы замкнуться в тесной келье. О нём заботился сам епископ. Эйнольд был не один. Другие предавались ещё более суровой аскезе. Среди них выдвигается Иоанн из Вандьера – прежде принадлежавшей королю виллы, расположенной в тульском и метцском диоцезах. Иоанн учился в Метце и в монастыре святого Михаила на Мозеле, но без особенных, как сознавался потом сам, успехов. Юность его была тяжела: ему пришлось после смерти отца принять на себя заботы о поместье и братьях. Но в то же время Иоанну удалось вступить в близкие отношения с влиятельными духовными и светскими лицами. Эти связи и определили дальнейшую его жизнь. Он возобновил свои занятия под руководством учёного тульского диакона и вместе со своими сёстрами предался одушевленному чтению священных книг. Как аббату-мирянину монастыря святого Петра в Метце, Иоанну пришлось вступить в тесное соприкосновение с духовенством и монашеством. Увлёкшись аскезою, он стал искать соответствующего своему идеалу монастыря. Иоанн посетил Монте-Кассино, Монте-Гаргано и неаполитанское аббатство Спасителя (St. Salvatore). Вернувшись на родину, он испытывал влияния известного уже нам Эйнольда, анахорета Гумберта и, наконец, сам удалился в пустыню. Вскоре мы встречаем его в группе единомышленников, увлечённых его рассказами о монастырях Италии. Не находя себе поддержки в окрестных епископах, они уже думали отправиться в Италию и основать там свой монастырь, как случай отдал им (933 г.) оставленное бежавшими от венгров монахами и растерявшее свои владения аббатство Горцию. Из Горции, первым аббатом которой был Эйнольд, вторым – Иоанн, более строгая монашеская жизнь распространилась и по другим монастырям Верхней Лотарингии.

Характерною чертою всего рассматриваемого движения является его самопроизвольное проявление сразу во многих, часто не связанных друг с другом центрах: Клюни, Флери (в рейнском диоцезе) и реформы, проведённые шотландскими монахами во Франции (Метц, Лаон), монастыри Герарда и Горция в Лотарингии, аналогичные попытки в германии (Рейхенау, трирский монастырь святого Петра, многочисленные анахореты и клюнийские аббатства), Брабанте, итальянские и, в частности, ломбардские течения. Везде основною причиною является подъём религиозности и аскетизма. Но в иных случаях он приводит только к появлению анахоретов и возникновению монастырей, не задающихся иною целью, кроме спасения души своих сочленов; в других с аскетическо-монашеским течением довольно рано сплетается идея реформы монашества вообще, даже чаяния реформы Церкви. В одних случаях, как в Нижней Лотарингии и Средней Италии, движение оформляется вполне самопроизвольно и создаёт самостоятельный центр; в других оно рано поддается влиянию соседних или более энергичных центров, как в остальной части Италии или Верхней Лотарингии, где рано обнаруживается косвенное влияние клюнизма. В дальнейшем развитии периферии отдельных центров движения всё более сближаются, сильнее проявляется взаимодействие, иногда, как в Германии, в монастырском движении конца XI века, исходящем из Гирсау (Вюртемберг), «установления» которого развиты на почве клюнийских, создавая иллюзию переноса движения извне. В смутной форме и неясных очертаниях всплывает обновлённое монашество. Наиболее значительный центр его – Клюни, и клюнизм первый делает попытку сознательного сплочения монастырей, объединения монашества.

3. Клюни с самого начала стояло близко к папству, и не только потому, что, изъятое из ведения местных церковных властей, находилось под покровительством Рима, но и в силу постоянных связей с Римом, поддерживаемых чуть ли не ежегодными приездами в него клюнийских аббатов. Это поставило клюнийцев в связь с самым центром церковной жизни, равно как и близость их к германским императорам. Четвёртый аббат Клюни Майол был одним из влиятельнейших лиц при императорском дворе. Оттон, говорят, думал о том, чтобы подчинить ему немецкие и итальянские монастыри. В таких широких размерах мысль Оттона была неосуществима, но в реформе многих монастырей Майол принимал деятельное участие. Ещё влиятельнее был его преемник Одилон, при котором и французская королевская власть в лице Роберта поддается влиянию монашества, оттесняющего белое духовенство даже при дворах мелких государей. Везде наряду с клиром поднимается монашество, сбросившее в значительной части своей узы местного епископата, тянувшее к крупным и влиятельным аббатствам. Уже Сильвестр II заявлял аббату Клюни: «Пока сильно наше положение, ваше преуспеяние не потерпит никакого ущерба». Его преемники ещё более слили интересы Церкви с интересами монашества. Монашество обращалось к Риму как к естественному покровителю в борьбе за свою самостоятельность с местным клиром, и этим способствовало росту самосознания папства. А Рим, взращивавший идею реформы Церкви и своего примата, всё более понимал, что его опора в монахах. Монашество казалось истинным носителем христианского идеала. Так думали Папы, так думал Генрих II и так же думали отдельные представители местного клира, видевшие в Одилоне святого и мудреца, «архангела монахов». Монахи были людьми дня. Их можно было встретить повсюду: и во главе реформаторских начинаний, и в политических делах государей.

Естественным путём выдвинулись и росли отдельные центры монашества. Росло и Клюни. Но до Одилона в его расширении не было определённого плана, строгой руководящей мысли, хотя тенденция к централизации уже обнаружилась и вызывала протесты отдельных монастырей. Одилон планомерно добивается объединения под властью Клюни всех его посадок. Он подводит под свою власть многие монастыри во Франции и Германии, не смущаясь встречаемым сопротивлением и упорно стремясь к своей цели. Когда Одилон был избран аббатом, от Клюни зависело только 37 монастырей. Одилон (†1048 г.) довёл их число до 65. При его преемнике Гугоне (†1109 г.) «конгрегация» Клюни приняла свой окончательный вид, охватив около 200 монастырей, некоторые из которых сами были довольно значительными центрами (так, St. G?rald стоял во главе 65 монастырей, La Charit? sur Loire – 52 и так далее). Аббат Клюни надзирал за подчинёнными ему монастырями, за соблюдением в них устава; утверждал избираемых ими аббатов, назначал или утверждал поставляемых аббатами приоров. Новиции приносили обеты ему самому и должны были проводить первые три года своей монашеской жизни в Клюни. При Петре Достопочтенном (1122–1156 гг.) конгрегация достигла наибольшего расцвета: её монастыри появились на востоке – в долине Иосафатской, на горе Табор – и рассеялись по всей Западной Европе. Одновременно приняли окончательную форму и «клюнийские установления».

Только Клюни удалось создать такую большую и крепкую организацию. Рядом с ним осталось существовать много мелких местных центров, и параллельно с действием объединяющих тенденций замечаются обратный процесс дробления крупных образований и непрестанное появление всё новых монастырей. Рост Клюни, нашедший себе выражение и во внешнем блеске его монастырей, в импульсах, данных им средневековой архитектуре, сопровождался ростом его влияния в Церкви, и понятно, какое значение для папской политики имело появление подобной организации, влияние которой распространялось далеко за пределы непосредственно входящих в неё монастырей. Не меньшим значением для Церкви и папства обладало и всё монашеское движение эпохи, и тем не менее не следует преувеличивать этого значения.

4. Монашество способствовало росту папской идеи. В Рим стекались монахи и аббаты, твёрдо веруя в спасительную для души силу святого паломничества, посещения «дома апостолов» и папских отпущений. Озабоченные мыслью о своём спасении, монахи верили в великую власть вязать и разрешать, переданную Христом своему наместнику. Папа для них был главою всей Церкви, решения которого обязательны для всех и не подлежат критике. И индивидуальный интерес каждого монастыря, каждой конгрегации подводил реальный фундамент под эти идеи. Рим оказывался самою надежною опорой в борьбе с местными силами. И поэтому защита непогрешимости папского декрета была вместе с тем защитою собственного монастыря. Естественно, что в борьбе за свободу и идею папства сочувствие монашества было на его стороне. Клюнийцы радостно приветствовали попытки императоров обновить само папство, не задумываясь над антиномией папства и империи. Монашеству в целом была чужда та дилемма, которую поставил Григорий VII, и не всегда на стороне великого Папы были симпатии клюнизма, для которого благо Церкви и Папа – покровитель монашества были важнее теоретического спора, а вмешательство императоров в выборы понтификов не нарушало идеи папского верховенства. Папство росло, опираясь на клюнизм и поддерживаемое им, но не клюнийским монахом был Гильдебрандт. Отдельные монахи и аббаты примыкали к нему и становились в первые ряды бойцов, но не монашество в целом.

Практическая программа папства – борьба с симониею и браками духовенства – опиралась на полное сочувствие клюнизма, на совокупность настроений и идей, стоящих в близком родстве со всем монашеским движением, но родилась она не в среде монашества. Оно только помогло её проведению, поддержав начинания Церкви во Франции и дав папству таких энергичных союзников, как Пётр Дамьяни и Джованни Гвальберто в Италии. Не монахи вырабатывают план борьбы и формулируют её задачи. Епископ тульский Брунон занял папский престол под именем Льва IX. Душа папской политики, Гильдебрандт (может быть, прежний римский монах) выработал своё мировоззрение, изучая каноническое право на Нижнем Рейне, где знатоки его сосредоточивались в Вормсе и Льеже. Нижняя Лотарингия и Италия дали теоретиков папской идеи и наиболее энергичных борцов за обновление Церкви, причём руководство движением принадлежало белому духовенству, монашество же только питало и поддерживало его.

5. В основе рассмотренных нами движений X–XI веков лежало то же аскетическо-христианское мирочувствование, которое создало раннее монашество. И точно так же неодинакова была строгость идеала в различных разветвлениях движения, с одной стороны – переходя в эксцессы пустынножительства, с другой – ограничиваясь довольно умеренными формами. Но существенными отличиями X–XI веков от эпохи начал монашества были положение аскетической идеи в христианском мировоззрении и условия её осуществления. Новым еремитам и новым монахам не приходилось бороться за своё понимание христианства, потому что оно было общепризнанным. Они с первых же шагов могли рассчитывать на сочувствие всех религиозно настроенных людей, Церкви, папства и светской власти. Им не приходилось создавать новые формы жизни. Достаточно было примкнуть к традиционным, никогда не умиравшим. Такими формами были, с одной стороны, еремиторий-лавра, с другой – бенедиктинский монастырь. Поэтому и формально движение X–XI веков не было чем-то новым.

Но всё же движение, занимающее нас, не представляет собою повторения предшествующих фаз монашества, являясь определённым моментом в его развитии, осуществляя то, что только намечалось ранее. Идея единства монашества жила уже в эпоху Кассиана и Бенедикта. Медленно она осуществлялась в форме распространения единообразного устава, роста сознания единства монашества и возникновения быстро распадающихся групп монастырей. Благодаря условиям жизни монашества мысль о его единстве ранее появилась у представителей Церкви и власти, и от них исходили попытки её осуществить, привёдшие к реформе Бенедикта Аньянского, а через него к клюнийскому движению, уже ясно сознавшему свою задачу и пришедшему к первой значительной конгрегации. Но время последних попыток внешнего объединения монашества совпало с возрождением местных аскетических течений, примыкавших к местным, уже традиционным формам и поэтому не поддававшихся обезличению в процессе объединения. Зато сама идея единства монашества к XII веку выросла и укоренилась, и внутреннее его единство в противопоставлении белому духовенству стало неоспоримым и значительным по своим общецерковным последствиям фактом.

Уже в эпоху возникновения западного монашества ему трудно было уйти от мира, и попытки создать еремитории, в строгом смысле этого слова, всегда приводили к неудаче. Монашество быстро и неудержимо становилось элементом Церкви, общества и государства, элементом существенным и даже необходимым. Неоднократно указывалось на экономическую и культурную его деятельность. Ещё разительнее политическая роль крупных аббатств. Аббаты заседали в советах государей, влияли на судьбы страны не менее, чем на судьбы Церкви, в Соборах которой принимали участие. И монастыри X–XI веков, возникавшие в обстановке постоянного соприкосновения монашества, Церкви и мира, не успев отстроиться, уже вступали в водоворот политической и социальной жизни окружающего их общества, облекаясь его социальною структурой и занимая место, отведённое монашеству предшествующим развитием. Не такова была мысль большинства из основателей новых монастырей, но сила обстоятельств и традиции была сильнее их, заставляя ещё больше входить в мир, чем это делали их предшественники. Не мудрено, что при всеобщем признании монашества совершеннейшею формою христианской жизни – с одной стороны, и при неизбежном взаимодействии с Церковью и миром – с другой, идеи монашеские смешиваются с идеями чисто церковными, с идеями обновления Церкви и мира. Понятно благодаря этому же, почему иногда кажется, что монашество стоит на гребне новой волны; почему многие аскеты, как Нил, Ромуальд и Дамьяни играют такую крупную церковную и политическую роль; почему клюнийская конгрегация является такою прочною опорою папства и такою социально-политическою силою.

Монашество возникло в стороне от Церкви и мира. Оно смешалось с ними ещё до X века и, обновлённое религиозным подъёмом IX–X веков, осталось в Церкви и мире, став рядом с духовенством и соперничая с ним. Но эта неизбежная связь с миром, как и прежде, не позволяла самому строгому монастырю, самому воодушевленному общежитию долго удержаться на первоначальной высоте, вела к такому же обмирщению его, какое испытали все монастыри до него и какое испытают все последующие. И аскетические идеалы отдельных лиц часто не могли удовлетвориться окрестными монастырями. Энтузиастам аскезы и Кальдоли, и Клюни казались недостаточно строгими. И вот непрерывно держится длинный ряд анахоретов, при благоприятных условиях создающих еремиторий, возникают всё новые и новые монастыри, возникают как протест против обмирщения уже существующих, как выражение того радикализма, который является душою всякой аскезы. С этой точки зрения можно рассматривать и многие монастыри интересующей нас эпохи, как валломброзанские, появившиеся с 1037 года, и картузианские, начало которым положил святой Брунон Кельнский основанием колонии пустынников La Chartreuse и которые в XII веке распространились по Германии, Франции и Италии. Но показательнее новые ордены XII века: Фонтевро (Fontevrault) (1100 г.), развивший своеобразную форму смешанных (мужских и женских) монастырей, граммонтенцы (1174 г.) – наиболее яркие представители еремитизма в Средней Европе, особенно же цистерцианцы.

Следующая глава

Вернуться к оглавлению

 

Читайте также: