ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » » Любовь дочери вождя: Светлана Аллилуева и Алексей Каплер
Любовь дочери вождя: Светлана Аллилуева и Алексей Каплер
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 21-02-2016 11:42 |
  • Просмотров: 12952

Светлана АллилуеваВсе началось с того, что дочь вождя народов Светлана — как бы это сказать помягче — раньше времени повзрослела. Впрочем, ничего странного в этом нет — сказывался голос крови, а среди родственников Светланы кого только нет: и русские, и немцы, и цыгане, и грузины.

Вот что она пишет в своих воспоминаниях о конце 1942-го — начале 1943 года. Напомню, что в это время гремела Сталинград­ская битва, изнывал блокадный Ленинград, под сапогом немецкого солдата стонала Украина, Белоруссия, Прибалтика, да и до Москвы фашистам было рукой подать.

«Жизнь в Зубалове (дачное место под Москвой, где жила семья Сталина. — Б.С.) была в ту зиму 1942 и 1943 годов необычной и неприятной. В наш дом вошел неведомый до той поры дух пьяного разгула. К Василию приезжали гости: спортсмены, актеры, его друзья-летчики, и постоянно устраивались обильные возлияния, гремела радиола. Шло веселье, как будто не было войны.

И вместе с тем было предельно скучно—ни одного лица, с кем бы всерьез поговорить, ну хотя бы о том, что происходит в мире, в стране и у себя в душе... В нашем доме всегда было скучно, я привыкла к изоляции и одиночеству. Но если раньше было скучно и тихо, то теперь было скучно и шумно.

В конце октября 1942 года Василий привез в Зубалово Каплера. Был задуман новый фильм о летчиках, и Василий взялся его консультировать. В первый момент мы оба, кажется, не произвели друг на друга никакого впечатления. Но потом — нас всех при­гласили на просмотры фильмов в Гнездниковском переулке, и тут мы впервые заговорили о кино.

Люся Каплер — как все его звали — был очень удивлен, что я что-то вообще понимаю, и доволен, что мне не понравился американский боевик с герлс и чечеткой. Тоща он предложи показать мне “хорошие” фильмы по своему выбору и в следующий раз привез к нам в Зубалово “Королеву Христину” с Гретой Гарбо. Я тоща была со­вершенно потрясена фильмом, а Люся был очень мной доволен».

Потом были ноябрьские праздники, застолья, танцы...

«Мне стало так хорошо, так тепло и спокойно рядом с ним! — пишет далее Светлана Аллилуева. — Я чувствовала какое-то необычное доверие к этому толстому дружелюбному человеку, мне захотелось вдруг положить голову к нему на грудь и закрыть глаза...

Алексей КаплерКрепкие нити протянулись между нами в тот вечер — мы уже были не чужие, мы были друзья. Люся был удивлен и растроган. У него был дар легкого, непринужденного общения с самыми разными людьми. Он был дружелюбен, весел, ему было все ин­тересно. В то время он был как-то одинок и, может быть, тоже искал чьей-то поддержки.

Нас потянуло друг к другу неудержимо. Мы стали видеться как можно чаще, хотя при моем образе жизни это было невообразимо трудно. Но Люся приходил к моей школе и стоял в подъезде сосед­него дома, наблюдая за мной. А у меня радостно сжималось сердце, так как я знала, что он там... Мы ходили в холодную военную Третьяковку, смотрели выставку о войне. Мы бродили там долго, пока не отзвонили все звонки — нам некуда было деваться.

Потом ходили в театры. Тогда только что пошел “Фронт” Корнейчука, о котором Люся сказал, что “искусство там и не ночевало”. В просмотровом зале Комитета кинематографии на Гнездниковском Люся показал мне “Белоснежку и семь гномов” Диснея и чудесный фильм “Молодой Линкольн”. В небольшом зале мы сидели одни».

Да, ситуация, прямо скажем, неординарная. Шестнадцати­летняя школьница и тридцативосьмилетний мужчина, к тому же дважды разведенный и имеющий четырнадцатилетнего сына — такого рода роман, даже по нынешним временам, может вызвать, мягко говоря, изумление. Если увлечение «гимназистки» еще можно понять — в этом возрасте терпеть не могут сверстников и заглядываются на взрослых мужчин, то Алексей-то Яковлевич, он-то неужто не понимал, что себе позволяет и на что идет?!

Увы, любовь ослепила матерого зубра, и он потерял голову. Только этим можно объяснить его, на первый взгляд, по-рыцарски прекрасный, а на самом деле легкомысленный поступок, когда он, будучи в осажденном Сталинграде, от имени некоего лейтенанта написал письмо любимой, да еще и опубликовал его в «Правде»: намеки были столь прозрачны, что узнать имя любимой не со­ставляло никакого труда.

«Люся возвратился из Сталинграда под Новый, 1943-й год, — продолжает Светлана Аллилуева. — Вскоре мы встрети­лись, и я умоляла его только об одном: больше не видеться и не звонить друг другу. Я чувствовала, что все это может кончиться ужасно.

Мы не звонили друг другу две или три недели — весь остав­шийся январь. Но от этого только еще больше думали друг о друге. Наконец, я первая не выдержала и позвонила ему. И все снова закрутилось... Мои домашние были в ужасе».

Домашние — это не только нянька, племянники и тетки, до­машние — это, прежде всего, отец. Сталин, конечно же, был в курсе похождений дочери, но до поры до времени молчал. Правда, начальник его охраны генерал Власик через своего помощника полковника Румянцева предложил Каплеру уехать из Москвы куда-нибудь в командировку, но того уже понесло — и он послал полковника к черту.

В феврале 1943-го Светлане исполнилось семнадцать — и влю­бленные нашли возможность побыть наедине. Правда, Светлана уверяет, что в соседней комнате сидел ее «дядька» — так она назы­вала своего охранника Михаила Климова. Вот как она рассказывала об этой встрече двадцать лет спустя, когда решилась написать свои «Двадцать писем к другу»:

«Мы не могли больше беседовать. Мы знали, что видимся в последний раз. Люся понимал, что добром это не кончится, и решил уехать: у него уже было готова командировка в Ташкент, где должны были снимать его фильм “Она защищает Родину”. Нам было горько — и сладко. Мы молчали, смотрели в глаза друг другу и целовались. Мы были счастливы безмерно, хотя у обоих наворачивались слезы.

Потом я пошла к себе домой^ усталая, разбитая, предчувствуя беду».

Предчувствия Светлану не обманули — беда разразилась. И какая! Сталин в самом прямом смысле слова рвал и метал!

«Третьего марта утром, когда я собиралась в школу, неожидан­но домой приехал отец, — вспоминала она несколько позже, — что было совершенно необычно. Он прошел своим быстрым шагом прямо в мою комнату, где от одного его взгляда окаменела моя няня, да так и приросла к полу в углу комнаты. Я никогда еще не видела отца таким. Обычно сдержанный и на слова, и на эмоции, он задыхался от гнева, он едва мог говорить.

—  Где, где все это? Где письма твоего писателя?

Нельзя передать, с каким презрением он выговорил слово “писатель”.

—  Мне все известно! Все твои телефонные разговоры — вот они, здесь, — похлопал он рукой по карману. — Ну, давай сюда! Твой Каплер — английский шпион, он арестован!

Я достала из своего стола все Люсины записи и фотографии с его надписями. Тут были и его записные книжки, и один новый сценарий о Шостаковиче. Тут было и его длинное, печальное прощальное письмо.

—  А я люблю его! — сказала я, наконец, обретя да речи.

—  Любишь?! — выкрикнул отец с невыразимой злостью к самому этому слову, и я получила две пощечины — впервые в своей жизни. — Подумай, няня, до чего она дошла! — с нескры­ваемым презрением продолжал отец. — Идет такая война, а она занята!.. — И он произнес грубые мужицкие слова, других он не находил.

Потом, немного успокоившись и взглянув на меня, он произнес то, что сразило меня наповал:

—  Ты посмотрела бы на себя — кому ты нужна?! У него кру­гом бабы, дура!

Забрав все бумаги, он ушел в столовую, чтобы прочитать их своими газами. У меня все было сломано в душе. Последние сло­ва отца попали в точку. Ну, кому я такая нужна? Разве мог Люся всерьез полюбить меня?

Зачем я ему нужна? Фразу о том, что “твой Каплер — ан­глийский шпион”, я как-то сразу не осознала. И только лишь машинально продолжая собираться в школу, поняла, наконец, что произошло с Люсей.

Как во сне, я вернулась из школы. Отец сидел в столовой, он рвал и бросал в корзину мои письма и фотографии.

—   Писатель, — бормотал он. — Не умеет толком писать по-русски. Уж не могла себе русского найти! — брезгливо про­цедил он.

То, что Каплер — еврей, раздражало его, кажется, больше всего. С этого дня мы с отцом надолго стали чужими. Я была для него уже не та любимая дочь, что прежде».

Из писателей — в «придурки»

Если для Светланы роман с Каплером закончился обычным семейным скандалом, то Алексею Яковлевичу пришлось платить по совсем другим расценкам. Третьего марта его арестовали и отправили на Лубянку. В тот же день состоялся первый допрос, который продолжался полтора часа. Но вот ведь незадача: бланк протокола есть, время указано, а ни вопросов, ни ответов нет. О чем шла речь? О чем таком расспрашивал следователь, что ни вопросы, ни ответы нельзя было фиксировать письменно?

И вообще, в деле № 6863 по обвинению Каплера Алексея Яковлевича много странного и таинственного. Начну с того, что все листы дела, как и положено, прошиты и пронумерованы, но... одни листы имеют двойную нумерацию, другие выглядят довольно необычно. В чем дело? Почему? Кому были нужны эти неуклюжие подтасовки? Думаю, что этого мы никогда не узнаем. И все же я позволю себе выдвинуть версию.

Дело в том, что ни на одном из многочисленных допросов ни разу, ни в каком контексте не упоминается имя дочери вождя Свет­ланы, ее брата Василия и других членов семьи Сталина. Между тем, судя по воспоминаниям Светланы Аллилуевой, ее отец знал довольно много того, что было известно лишь ей и Каплеру. От­куда он это узнал? Думаю, что из тех самых допросов, протоколы которых отсутствуют в деле: они потому и отсутствуют, что их передали Сталину. Бумаги он, конечно же, уничтожил, а Каплера, судя по всему, так запугали, что ни в лагере, ни впоследствии на воле он ни разу не упомянул о романе с дочерью вождя.

В те годы, когда Алексей Яковлевич был ведущим кинопано­рамы, мне довелось с ним познакомиться. Однажды мы даже ока­зались за праздничным столом. После третьей рюмки я набрался то ли смелости, то ли наглости и спросил Алексея Яковлевича о Светлане Аллилуевой. Надо было видеть, как резко изменился этот милый, улыбчивый человек! Он мгновенно замкнулся, что-то проворчал и перевел разговор на другую тему.

Что ж, думаю, что теперь, когда Алексея Яковлевича давно нет с нами, можно рассказать о самом трудном и самом мрачном периоде его жизни.

Как я уже говорил, арестовали Каплера третьего марта. Странное, кстати говоря, совпадение: ровно десять лет спустя не станет того, кого он так сильно прогневил, посмев полюбить его дочь. Взять-то Каплера взяли, все, что касается его отношений со Светланой, выбили, но ведь не отправишь же в лагерь с фор­мулировкой «за любовь к дочери Сталина». Значит, надо «шить» что-то другое.

Английский шпион? Почему английский, если у него нет ни одного знакомого англичанина? Да и англичане вроде бы не враги, а союзники. Тогда, может быть, американцы? Но они тоже союзники. А что, если американцев назвать просто иностранцами, тем более, что с американскими журналистами Каплер общался? Хорошая идея. И следователь спрашивает:

—  С кем из иностранцев вы находились в близких отноше­ниях?

—  В близких — ни с кем, — отвечает Каплер. — Ас американ­скими журналистами Шапиро и Паркером находился в деловых взаимоотношениях. С Шапиро я познакомился в ноябре 1942-го на премьере пьесы Корнейчука «Фронт» в Малом театре. Я тогда собирался в Сталинград, и он попросил меня написать статью о генерале Чуйкове. Я пообещал, и свое обещание выполнил: статью о Чуйкове, как и положено, передал через отдел печати Нарко- миндела. Что касается Паркера, то он хотел напечатать в своем журнале отрывок из моего сценария «Ленинградская симфония», но из этого ничего не вышло.

—  А о материальном вознаграждении вы говорили? — зашел с другой стороны следователь — ведь получение денег от ино­странцев, да еще в валюте, можно рассматривать как гонорар за передачу разведданных.

Но Каплер развеял эти надежды.

—  Нет, о материальном вознаграждении мы не говорили, — отрезал он. — Я считал, что поднимать эту тему неудобно, а они по каким-то соображениям тоже помалкивали.

Ну что можно извлечь из этого допроса? На первый взгляд, ни­чего. Известный советский кинодраматург, писатель и журналист общается со своими коллегами из страны-союзницы по антигитле­ровской коалиции — что здесь криминального? Если говорить об американцах, ничего. А если об иностранцах? Напомню, что эта «хорошая идея» уже была взята на вооружение, и следователи с Лубянки наполняли ее конкретными именами, датами и местами встреч. Так что этот допрос был не так уж и бесполезен.

Прощупали и родственные связи Каплера. Оказалось, что до революции его отец был владельцем швейной мастерской, в которой работало пятнадцать наемных рабочих, что одна из его сестер вышла замуж за француза и с началом войны переехала то ли в Англию, то ли в Америку. И хотя Каплер отрицает, что поддерживает с ней связь, это еще надо проверить. Очень резуль­тативным был обыск, произведенный на квартире Каплера: у него нашли несколько книг на немецком языке, причем все они антисо­ветского содержания. И уж совсем большой удачей было то, что среди друзей Каплера оказалось несколько бывших троцкистов, в том числе поэт Багрицкий и прозаик Шмидт.

—   Да, с Дмитрием Шмидтом я был знаком — мы вместе пи­сали сценарий о Гражданской войне... Но я ничего не знал о его троцкистских делах, — торопливо добавил Каплер.

Подполковник Зименков, который вел это дело, от удоволь­ствия потирал руки. Что еще надо? Связь с иностранцами есть. Антисоветскую литературу хранил. С троцкистами общался. В принципе дело можно передавать в суд: для вынесения обвини­тельного приговора этого вполне достаточно. Но чтобы не было никаких пробуксовок, Зименков решил подстраховаться и обви­нить Каплера в антисоветских высказываниях и пораженческих настроениях — это очень сильный козырь, тем более во время войны. И Зименков, если так можно выразиться, бьет наотмашь.

—   Нам известно, что вы антисоветски настроенный человек и в своем окружении занимались клеветническими разговорами. Нам известно также, что во время войны вы неоднократно вы­сказывали свои антисоветские, пораженческие настроения и с антисоветских позиций критиковали политику партии и прави­тельства. Вы признаете это?

Но Каплер уперся, как бык, и признаваться в пораженческих настроениях, даже под угрозой пыток, отказался.

—   Нет. Я категорически отрицаю эти обвинения, — реши­тельно заявил он. Но потом почему-то добавил: — Хотя, должен сказать, что, будучи по характеру человеком горячим, иногда высказывался в резкой форме по вопросам развития Советского государства. Но это нельзя расценивать как антисоветские вы- оказывания, просто я не задумывался над формулировкой своих мыслей

Вот так, по зернышку, по словечку следователь набрал мате­риал для того, чтобы по окончании следствия написать: «Имею­щимися материалами Каплер А.Я. изобличается в том, что, будучи антисоветски настроенным, в своем окружении вел враждебные разговоры и клеветал на руководителей ВКП (б) и Советского пра­вительства. Каплер под держивал близкую связь с иностранцами, подозрительными по шпионажу».

Есть в этом деле еще один любопытный документ, составлен­ный 10 ноября 1943 года. «Обвиняемый Каплер А.Я., ознакомив­шись с материалами дела, заявил, что виновным себя в предъ­явленном обвинении не признает. Вместе с тем Каплер заявил, что до ареста, будучи облечен доверием и щедро награжден, вел себя нескромно, “по-богемски”, в разговорах и поведении был иногда легкомыслен, зазнался, и все это могло служить поводом для ложного толкования и извращения фактов заинтересованными лицами».

На вопрос следователя, кто конкретно имеет личные счеты с Каплером и мог о нем говорить неправду, он ответил: «Взаимоот­ношения в моей среде были чрезвычайно сложные, и таких лиц могло быть много».

Известно, что протоколы допросов ведет следователь, а под­следственный ставит свою подпись — или на каждой странице, или в конце. А тут вдруг произошло нечто невероятное: под­полковник Зименков разрешил Каплеру дописать несколько слов своей рукой. И знаете, что он дописал? «Клеветой в отношении руководителей партии и правительства не занимался. Был и остал­ся беспредельно преданным Сталину и глубоко уважающим всех руководителей партии и правительства».

Не помогло... Вскоре было состряпано циничнейшее по своей сути обвинительное заключение, утвержденное наркомом госу­дарственной безопасности Меркуловым. Само собой разумеется, что в нем упоминаются и антисоветские настроения Каплера, и его враждебные разговоры, и пораженческие настроения, и связь с иностранцами, и клевета на руководителей партии и пра­вительства, и многое другое. Документ — довольно длинный и абсолютно бездоказательный. Приведу всего две фразы — и все станет ясно: «В предъявленном обвинении Каплер виновным себя не признал. Но изобличается материалами».

Какими? Где эти материалы? Кто их видел, кто рассматривал? По делу допрашивалось множество свидетелей, но где их пока­зания, что они говорили об антисоветски настроенном Каплере? Мало того, в деле нет ни одного доноса стукача или сексота, нет ни одной записки, ни одного письма, цитаты из книги или строки из сценария.

И все же следственное дело Каплера было передано на рас­смотрение Особого совещания, которое вынесло довольно мягкий по тем временам приговор: «Каплера Алексея Яковлевича за анти­советскую агитацию заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на пять лет».

В конце 1943-го лауреат Сталинской премии, кавалер ордена Ленина, автор популярнейших фильмов о Ленине оказался в Воркуте. К счастью, его не бросили в шахту, на строительство дорог или лесоповал — этого Алексей Яковлевич не выдержал бы физически. О том, чем он там занимался и как жил, я расскажу словами известной в те годы актрисы Валентины Токарской.

Ее судьба—тоже не подарок. Работая в Театре сатиры, в самом начале войны она ушла во фронтовую концертную бригаду, попала в плен, до самого победного мая мыкалась по немецким лагерям, а после освобождения получила четыре года куда более страшного советского лагеря. Мало кто знает, что в те годы в Воркуте был очень приличный театр, в котором играли и зеки, и «вольняшки». Токарская стала одной из ведущих актрис этого тетра. Вот что она пишет в своих воспоминаниях:

«После каждой премьеры в местных газетах выходили ре­цензии — все, как в столице! И фотографировались накануне спектакля. Фотографировал нас Алексей Каплер. Он в то время досиживал свои пять лет. Числился в “придурках”, с утра до вечера бегал по городу и снимал или разносил людям готовые снимки.

Каплер был человеком отзывчивым, обаятельным, и люди платили ему любовью. В его фотографию ходил весь город. И я забегала к Каплеру. Знала, что за это могут отобрать пропуск или послать на общие работы, но все равно нарушала запрет. Каплер стал моим мужем».

Итак, Каплер стал «придурком», тянет срок в Воркуте, живет не в зоне, а в крошечной каморке, выгороженной в углу фото­графии, к концу срока даже стал счастливым мужем. А что же другая героиня нашего повествования, как устроила свою жизнь она? Светлана Аллилуева, потеряв Каплера, утешилась довольно быстро.

«Весной 1944-го я вышла замуж, — вспоминает она. — Мой первый муж, студент, как ч я, был знаком мне уже давно — мы учились в одной и той же школе. Он был еврей, и это не устраивало моего отца. Но он как-то смирился с этим, ему не хотелось опять перегибать палку — и поэтому он дал мне согласие на этот брак.

Я ездила к отцу специально для разговора об этом шаге. С ним вообще стало трудно говорить. Он был раз и навсегда мной недо­волен, он был во мне разочарован.

—   Значит, замуж хочешь? — спросил он. — Потом долго молчал, смотрел на деревья. И добавил: — Черт с тобой, делай, что хочешь».

Этот брак был недолговечным, через три года он распался. А Сталин все это время ни разу не видел своего зятя. Больше того, он был очень рад, что дочь развелась с евреем по фамилии Мороз и через некоторое время вышла замуж за сына Жданова. Правда, внука от первого брака дочери, которого назвали, конечно же, Иосифом, Сталин признал и относился к нему с нежностью.

Социально-опасное лицо № 1225

Если вы думаете, что история несчастной любви Алексея Каплера и Светланы Аллилуевой на этом закончилась, то глубоко заблуждаетесь.

То ли Светлана проговорилась, что не может забыть Каплера, то ли он сам попытался установить с ней связь, но, судя по всему, это стало известно Сталину — и он отдал соответствующие рас­поряжения.

А тут еще сам Каплер дал подходящий повод: нечистая сила за­несла его в Москву. Он знал, что в столице ему появляться нельзя, знал, что страшно рискует; — ведь после того, как он отсидел свою «пятерку», ему было запрещено въезжать в Москву, но Алексей Яков­левич всеми правдами и неправдами выбивает командировку на сорок пять дней с посещением Москвы, Ленинграда, Киева и Кишинева.

31 марта он появляется в Москве и развивает лихорадочную деятельность: встречается я Фадеевым, Симоновым, Богослов­ским, навещает сестру, свою бывшую жену Татьяну Златогорову, ночует то у матери своего друга по заключению, то у новых мо­сковских знакомых.

Каплер и не подозревал, что все это время был под колпаком, Но брать его решили не на улице или в чьей-то квартире, а... в поезде. Как только Алексей Яковлевич завершил московские дела и сел в поезд, чтобы отправиться в Киев, его арестовали. В Наро-Фоминске Каплера сняли с поезда и доставили в хорошо ему известную Внутреннюю тюрьму.

Так появилось дело № 1225 по обвинению Каплера во всем том, за что он уже отсидел пять лет, а также в том, что «по отбы­тии срока наказания незаконно прибыл в Москву и, заручившись разными документами, пытался установить свои прежние троц­кистские связи».

Судя по тому, что постановление на арест утверждено мини­стром госбезопасности Абакумовым, речь шла не о троцкистских связях — их в послевоенные годы просто не могло быть, а о свя­зях совсем другого рода. Не забывайте, что Светлана в это время была, если так можно выразиться, на выданье и за Юрия Жданова вышла только весной 1949 года.

У меня нет никаких доказательств, что Каплеру удалось по­общаться со Светланой — на допросах ее имя, как и прежде, не упоминается. Но если так, то зачем его арестовывать, да еще в по­езде? Зачем заводить новое дело? Тем более, что, как выяснилось на допросах, командировка у него не липовая: в деловую поездку Каплера отправил Воркутинский горкомбинат «с целью приоб­ретения фотоматериалов и всевозможных отходов производства, которые так нужны на севере». А если ему в соответствии с за­коном нельзя появляться в Москве, то к ответственности нужно привлекать не его, а тех, кто подписал командировку.

—  С какой целью вы посетили Фадеева, Симонова и Ромма? — поинтересовался следователь.

—  Я обращался к ним по вопросам моей дальнейшей лите­ратурной и кинематографической работы. Попутно я обратился к Фадееву с просьбой помочь мне перебраться из Воркуты в какой-нибудь другой крупный город, где есть большая библиотека, которая необходима мне для продолжения работы над сценарием о Льве Толстом. Фадеев предложил написать заявление, чтобы он мог войти с ходатайством в МВД о разрешении моего переезда в один из областных центров. В беседе с Симоновым и Роммом мы касались этих же вопросов. Правда, Ромм сказал, что есть куда бо­лее срочная и важная задача, а именно создание фильма о Ленине, и он хочет поставить вопрос перед министром кинематографии о разрешении писать этот сценарий мне.

—: Именно это было целью вашей поездки в Москву? — с из­девкой спросил следователь.

—  Конечно, нет, — ответил зек с пятилетним стажем, которого на мякине уже не проведешь. — Основная цель моей командиров­ки — исполнение поручения Воркутинского горкомбината.

—  И вам удалось что-нибудь сделать?

—  Да, я добыл наряды на фотопленку и бумагу! — горделиво вскинул голову Каплер. — Кроме того, мне удалось выколотить кое-какие материалы в Министерстве местной промышленности. Остальное рассчитывал раздобыть в Киеве.

—  При задержании у вас было изъято удостоверение лауреата Сталинской премии первой степени. Откуда оно у вас? И ваше ли оно?

—  Я получил его несколько дней назад в Комитете по Сталин­ским премиям. Дело в том, что лауреатом я стал в марте 1941-го, а удостоверения были введены только в 1944-м. Я же в это время был в лагере, поэтому получил его сейчас, во время командировки в Москву.

На некоторое время Каплера оставили в покое... А потом снова начались многочасовые допросы, результатом которых были коротенькие протоколы. О чем шла речь? Чего добивались от Каплера? Мне кажется, я нашел ответ! Какой бы теме ни был по­священ тот или иной допрос, в конце ему задавали самый важный вопрос: «С кем вы встречались во время пребывания в Москве с 31 марта по 4 апреля?»

Значит, на Лубянке не было полной уверенности в том, что Каплер не оторвался от хвоста и не пообщался с той, чей грозный отец повелел оберегать ее от этого рано поседевшего человека.

Наконец поступила команда завершать дело, и на допросе, со­стоявшемся 21 апреля, отбросив экивоки, следователь спросил:

—  Вам понятно, в чем вы обвиняетесь?

—  Понятно, — не скрывая горестной улыбки, кивнул Ка­плер. — Мне давно все понятно, — с нажимом закончил он.

До середины июня Каплера не трогали: в верхах шла какая-то возня и, желая угодить вождю, руководители Лубянки наперебой предлагали самые суровые сроки. 23 июня появилось обвинитель­ное заключение, в котором перечисляются все старые, а также новые грехи Каплера, и на этом основании делается вывод, что он является «социально-опасным лицом, а поэтому следственное дело № 1225 внести на рассмотрение Особого совещания. Меру наказания предложить пять лет ссылки». В последний момент су­дьи решили, что ссылка — слишком мягкое наказание, и влепили Каплеру пять лет исправительно-трудового лагеря — ИТЛ.

Так Алексей Яковлевич попал в Инту, причем на общие ра­боты, а это куда хуже, чем беготня с фотоаппаратом по воркутин- ским улицам. Когда стало совсем невмоготу, Каплер обратился с письмом к Берии. Излагая свои злоключения, он пишет, что «глубоко раскаялся во всем, что вольно или невольно сделал в жизни плохого», и просит заключение заменить ссылкой, «если возможно, в такое место, где я мог бы продолжать творческую работу для кино».

Как говорится, умный поймет, в чем раскаивается Каплер. Но Берия на это письмо не откликнулся, а сотрудник его секретариата приказал «заявление Каплера оставить без удовлетворения».

Так продолжалось до 1953 года... Люди постарше наверняка помнят о знаменитой мартовской амнистии, говорят, что ее ини­циатором был Берия, который таким образом набирал очки для того, чтобы стать первым человеком в государстве и заменить на этом посту ушедшего в мир иной Сталина.

Алексей Каплер попал под эту амнистию, но вместо того, чтобы отпустить на волю, его почему-то этапировали во Вну­треннюю тюрьму.

Вскоре подошел законный срок его освобождения, иначе говоря, он отсидел свою вторую «пятерку», но из тюрьмы его не отпускали. Нелепость положения была столь явной, что в дело вынужден был вмешаться начальник 1 -го спецотдела МВД СССР полковник Кузнецов, который направил соответствующий рапорт заместителю министра Серову.

Генерал-полковник Серов отреагировал мгновенно: «Прове­рить, почему не освобожден!» — наложил он грозную резолюцию на рапорте. Проверив, Серов и его заместители схватились за голову: оказалось, что придержать Каплера на Лубянке велел не кто иной, как Берия, и допросить его поручил одному из самых страшных кровавых маньяков генерал-полковнику Кобулову.

Чтобы рядового зека допрашивал первый заместитель мини­стра внутренних дел — такого еще не было! Значит, речь шла о чем-то важном, настолько важном, что знать об этом могли только самые доверенные лица.

Мне кажется, я догадался, о чем шла речь на этих допросах: речь шла о Светлане, о Василии и других членах семьи Сталина. Берия хорошо знал, что Василий его не любит, а Светлана не про­сто не любит, а люто ненавидит. И если она посмеет открыть рот и сказать о Берии что-то негативное, надо ли говорить, как дорого могут стоить в этой ситуации возможные откровения Каплера. Если дочь Сталина представить как распущенную девчонку, ве­шающуюся на шею мужчинам в два раза старше ее, страна над ее обвинениями будет потешаться. А сам Берия предстанет никаким не чудовищем, а всего лишь невольным исполнителем злой воли Сталина и его семейки.

Что и говорить, задумка была довольно перспективная, но реализовать свои планы Берия не успел — в июне 1953 года он был арестован, а в декабре расстрелян.

Что касается Каплера, то 11 июля 1953 года он оказался на за­литых летним солнцем улицах Москвы. А в 1954-м его полностью реабилитировали, и он занялся своим любимым делом — лите­ратурой, кинематографом, телевидением и воспитанием молодых кинематографистов.

В принципе на этом можно было бы поставить точку, но, ви­дит Бог, я хочу закончить этот рассказ на другой ноте. Прочтите небольшой отрывок из воспоминаний Светланы Аллилуевой, и вы поймете, на какой:

«Все эти десять лет я почти ничего не знала о Люсе достовер­но: мой образ жизни был таков, что я не смогла бы встретиться с его друзьями так, чтобы это не стало тут же известным. Мне оставалась только память о тех счастливых мгновениях, которые подарил мне Люся.

И вот пришел 1953 год. И пришло снова 3 марта, через десять лет после того дня, когда отец вошел, разъяренный в мою комнату и ударил меня по щекам. И вот я сижу у его постели, и он умирает. Я сижу, смотрю на суету врачей вокруг и думаю о разном. И о Люсе думаю, ведь десять лет, как он был арестован. Какова его судьба? Что с ним сейчас?»

Как вы думаете, если, сидя у постели умирающего отца, дочь вспоминает человека, который пострадал по вине этого отца, пре­дается размышлениям о нелегкой судьбе этого человека, горюет о нем, то как можно назвать чувство, которое она испытывает к этому человеку даже десять лет спустя после последней встречи? Я думаю, что это любовь. Та любовь, которая дается раз в жизни и которую, несмотря на все превратности судьбы, человек хранит в своем сердце до последнего вздоха.

Именно поэтому судьба подарила нашим героям еще одну встречу, на этот раз последнюю. Шел 1954-й год. В залитом ог­нями Георгиевском зале Кремля проходил очередной съезд Союза писателей. Несмотря на неимоверную давку и толчею, они увиде­ли друг друга. Очевидцы утверждают, что Алексей Яковлевич и Светлана не сделали вид, что не знакомы, а, уединившись у окна, довольно долго говорили друг с другом. Им было что вспомнить и чем поделиться...

Борис Сопельняк

Из книги «Секретные архивы НКВД—КГБ»

Читайте также: