ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Орлов Владимир Григорьевич, фальсификатор и авантюрист
Орлов Владимир Григорьевич, фальсификатор и авантюрист
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 14-02-2016 11:50 |
  • Просмотров: 1185

Владимир Григорьевич Орлов начал свою деятельность в дореволюционной России в качестве служителя Фемиды, но затем превратился в международного авантюриста, ставшего главной фигурой в нескольких международных скандалахВсем давно известно, что изготовление фальшивых документов во всех цивилизованных странах уголовно наказуемо. Но в реальной жизни бывает часто не так. Правосудие как бы не замечает того, что такие документы изготовляются и применяются в интересах «высокой политики» с ведома или при участии ответственных руководителей государственных органов. Даже когда профессиональные фальсификаторы «документальной информации» становились известны, они редко привлекались к ответственности. Обычно это имело место в практике работы спецслужб стран, руководители которых неохотно признаются в том, что стали жертвой обмана. Сами ведь использовали фальшивки для достижения своих целей. Об истории такого рода, детали которой вряд ли когда-нибудь станут полностью ясны, и пойдет речь. Владимир Григорьевич Орлов начал свою деятельность в дореволюционной России в качестве служителя Фемиды, но затем превратился в международного авантюриста, ставшего главной фигурой в нескольких международных скандалах.

Продавец фальшивых писем

До начала 1929 года о существовании Орлова вряд ли подозревали большинство жителей Берлина. И вдруг о нем заговорили все известные берлинские газеты: «Берлинская Биржевая газета», и социал-демократическая «Форвертс», и коммунистическая «Роте Фане», и даже нацистская «Фелькишер Беобахтер». Разгорелся международный скандал, который затрагивал интересы Соединенных Штатов, на финансовую помощь которых в Германии, обремененной репарационными платежами в пользу победителей в первой мировой войне, возлагали большие надежды. Правда, о событиях, развернувшихся в США, узнали в Германии только тогда, когда перед судом присяжных в столичном районе Шенеберг предстали два русских эмигранта: 47-летний Владимир Орлов и его соучастник 33-летний Петр Павлоновский, уже давно пользовавшиеся гостеприимством Веймарской республики. Им инкриминировались преступные деяния, предусмотренные ст. 257 Уголовного кодекса, а пострадавшими от их махинаций были два влиятельных американских сенатора Вильям Бора и Джордж Норрис.

Все началось за год до начала процесса в Берлине, когда в некоторых американских газетах появились сенсационные статьи, из которых следовало, что оба сенатора получили крупные взятки от московских властей за содействие в нормализации отношений между двумя странами.

Москва еще не была признана «де-юре» Вашингтоном, что давно уже сделали Париж и Лондон. Эти сообщения вызвали громкий скандал.

Вильям Эдгар Бора, которому в 1927 году исполнилось 62 года, уже в течение 30 лет бессменно был сенатором от штата Айдахо. С 1924 года он был председателем одного из ключевых комитетов сената по иностранным делам, не раз рассматривался как возможный кандидат на пост президента.

Джордж Норрис вступил на стезю политической деятельности несколько позже. Сенат выступил в защиту Бора и Норриса. Была создана специальная комиссия. Заключение ее было категорическим: газетные сообщения — явная фальшивка. Как раз в тот день, когда комиссия огласила свои выводы, стало известно о появлении новых компрометирующих Бора и Норриса «документов». В них речь шла о секретной переписке между советским наркомом иностранных дел Чичериным и проживающим в Париже американским адвокатом Малоне, а также между полпредом СССР во Франции Раковским и неким французским банком, в которой сообщалось о выплате Бору и Норрису по 100000 долларов. В печати воспроизводилась фотокопия расписок за полученные суммы. В одной фигурировала подпись Бора, в другой — Малоне как представителя Норриса. Новые «документы», как и прежние, экспертиза признала подложными, но установить их происхождение не удалось.

Совершенно неожиданно личности преступников раскрыл берлинский корреспондент американской газеты «Ивнинг Пост» Кникербокер. На основании анализа печати журналист решил, что фальсификаторов следует искать не в США, а в Германии. Для проверки своей версии он подключил русского эмигранта, уроженца Прибалтики, Дасселя. Скоро тот напал на след. Его земляк, бывший ротмистр царской армии «барон» Кистер, ставший в Берлине владельцем ресторана, свел Дасселя с другим эмигрантом—«писателем» Петром Павлоновским. Тот намекнул Кистеру, что имеет «сенсационные» по своему содержанию «документы» и хотел бы их продать солидному, располагающему средствами лицу. Дассель немедленно известил об этом Кникербокера. В первом «документе»—якобы составленной начальником ИНО ОГПУ Трилиссером телеграмме, адресованной непоименованному агенту, в «обычном» с виду тексте местами встречались группы цифр. По словам Павлоновского, ему удалось получить «ключ» и таким образом установить, что цифры скрывали фамилию «Бор». В общем, создавалось впечатление, что сенатор связан с советской внешней разведкой. Получив «аванс», Павлоновский представил еще два «документа». Один из них выглядел как копия письма исполкома Коминтерна от 14 марта 1928 года в адрес какого-то «№ 97», а другой —послание ИНО ОГПУ. В обоих «документах» речь шла о сенаторе Боре. Между тем Кникербокер принимает решение привлечь к деятельности Павлоновского внимание германской полиции. В полиции очень скоро определили, что имеют дело с грубым фальсифицированием. После того как Павлоновский написал корреспонденту письмо с предложением дальнейшей поставки «документов» по цене 1000 долларов за штуку, было решено арестовать «торговца». 28 февраля Павлоновский, а также Орлов были взяты под стражу. При обыске в квартире Орлова обнаружили целую мастерскую для изготовления фальшивых документов. Несмотря на то что в ходе процесса обвинение нашло полное подтверждение, приговор был смехотворно мягкий —четыре месяца тюрьмы.

Для того чтобы понять причины такой снисходительности германской фемиды к двум преступникам, обратимся к прошлому главного организатора фальсификаций — Орлову. Он был куда более крупной фигурой, чем простой изготовитель подложных документов.

* * *

Владимир Григорьевич Орлов неоднократно менял жизнеописания своей биографии в зависимости от обстоятельств. Данные о нем в различных материалах германской, французской и польской спецслужб неодинаковы.

Родившийся в глубокой провинции тогдашнего царства Польского —части Российской империи, он вряд ли чем-либо выделялся среди студентов-первокурсников юридического факультета Варшавского университета. Примечательным было лишь то, что он обучался в одной и той же гимназии, что и будущий террорист, гроза трона последнего русского императора, Николая II —Борис Савинков.

В одной из своих биографий Орлов писал, что в 1904 году после начала русско-японской войны он оставил учебу и отправился добровольцем на фронт и только после возвращения закончил университет и определился на государственную службу. Соответствует истине другое: после окончания университета в 1904 году Орлов в течение почти 10 лет работает помощником прокурора («товарищем», как тогда официально именовался этот пост), а затем прокурором в городах в русской Польше. В 1914 году был переведен в Варшаву следователем по особо важным делам при Варшавском окружном суде. Здесь он отличился при расследовании дел по обвинению участников польского национального движения. В Варшаве он познакомился с начальником службы разведки Варшавского военного округа полковником (потом генералом) Батюшиным, возглавлявшим службу стратегической разведки в годы первой мировой войны в Ставке Верховного Главнокомандующего русской армии. Орлов отличился и в 1915 году при расследовании известного «шпионского дела» полковника Мясоедова, сфабрикованного окружением Великого князя Николая Николаевича, главнокомандующего русской армией в начале войны, в целях его «реабилитации» и снятия с него ответственности за поражения.

Для Орлова участие в «расследовании» дела Мясоедова было серьезной школой фальсификации документов, ставшей в дальнейшем его главной профессией.

Вскоре Орлов был повышен в должности, переведен на службу в Ставку Верховного Главнокомандующего в Могилев.

Октябрьская революция прервала его блестящую карьеру. Однако он не унывал. По чужим документам польского социалиста поступил на работу в Комиссариат юстиции в Петрограде.

Затем он получает подложный паспорт и через «зеленую границу» оказывается в Финляндии.

Теперь он был уже не поляком Болеславом Орлянским, а подданным Австро-Венгерской «двуединой» монархии, союзника Германии, Венцеславом Орбаном.

Владимир Григорьевич ОрловВпрочем, в Гельсингфорсе он не собирался оставаться долго. Через Швецию, а затем оккупированную немцами Польшу он пробирается в Киев, а затем на юг России. В декабре 1918 года главнокомандующим Добровольческой армией и главнокомандующим Вооруженными силами Юга России стал генерал Антон Деникин. Здесь знали Орлова со времени его службы в аппарате Ставки в 1916—1917 годах. Искусно создав себе реноме опытного разведчика, проникающего даже в органы безопасности большевиков, он получает ответственное задание контрразведки и отправляется в Одессу, оккупированную союзниками. Здесь он вспоминает о местных сахарозаводчиках, под которых подкапывался еще будучи следователем в аппарате генерала Батюшина, и двоих из них арестовывает, изъяв при этом шкатулки с драгоценностями. Однако у сахарозаводчиков оказались покровители во французском командовании — их пришлось освободить как раз накануне вступления в Одессу красных.

Орлов и его узники бегут в Константинополь. От одесских «подследственных» поступили жалобы, что Орловым при их освобождении не были возвращены «вещественные доказательства» их изменнической деятельности —драгоценности. Был произведен обыск, но, к разочарованию пострадавших, их имущества так и не нашли. Однако через два года бедный эмигрант Орлов, обремененный немалым семейством, приобрел в Германии, на берегу Эльбы, замок с неплохим имением. Здесь разместились его родные. Сам он заезжал сюда лишь во время отдыха, когда покидал свою берлинскую квартиру, служившую ему и офисом. Но все это было потом. Перспектива активного участия в вооруженной борьбе с большевиками мало привлекала Орлова. Деятельность в аппарате военной разведки старой армии, служба в Ставке, «работа» в одесской контрразведке, способность налаживать контакты с «нужными» людьми дали Орлову возможность не только укрепиться в руководстве «спецслужб» Добровольческой армии, но и стать ее главным представителем в Западной Европе.

В ноябре 1920 года разбитые в Крыму части «русской армии» — так была переименована Добровольческая армия — эвакуировались в Турцию. В штабе Врангеля еще мечтали о возобновлении крупномасштабной борьбы с Советами, надеясь на помощь Парижа и Лондона.

А события в Европе развивались стремительно. 28 июня 1919 года под гром артиллерийского салюта в зеркальном зале Версальского дворца состоялось подписание мирного договора между поверженной Германией и странами-победительницами.

Договор лишил Германию всех колоний, позиций на мировом рынке, навязывал ей одностороннюю ответственность за войну. Ей предстояло выплатить победителям огромные репарации. Сумма «долга» была установлена в 132 миллиона марок золотом.

Существенно был ограничен и военный потенциал Германии. Отменялась всеобщая воинская повинность, численность армии была установлена в 100 тысяч человек, набиравшихся из добровольцев на срок 12 лет (для солдат). Ликвидировались генеральный штаб, военная академия, служба наступательной разведки. Запрещалось изготовление и использование военных самолетов, подводных лодок, химических средств борьбы, тяжелой артиллерии и танков. Исключительно болезненным для германских военных был запрет на осуществление таких важнейших функций стратегического руководства, как разработка мобилизационных планов.

В стране начинался жестокий экономический и политический кризис.

Германия становится одним из крупнейших центров эмиграции из России.

Поэтому Орлову приходилось «лавировать», оказывая услуги и «нашим» и «вашим».

Официально он числился в Берлине как совладелец «Бюро консультаций по вопросам права», принадлежащего фирме «Соколов и Ремминг». Себя именовал «действительным статским советником», консультантом по Русскому гражданскому праву, имел собственный офис на Уландштрассе, 20.

Несмотря на запрет, установленный Версальским мирным договором, германская военная разведка сумела сохраниться. Ее службы работали под видом коммерческих информационных фирм, сыскных агентств, тайных аппаратов разведки правых партий, объединений фронтовиков вроде «Стального Шлема», сотрудничество которых с рейхсвером тщательно маскировалось.

В 20-е годы наибольший масштаб приобрели операции «Особой службы «Нунция», которой руководили бывшие кадровые военные разведчики.

Германия, как демократическая республика, вроде бы не должна была иметь органа, свойственного авторитарным режимам, —политической полиции. Но она существовала в виде «отдела» полицейских управлений крупных городов.

В 1920 году в структуре правительства Веймарской республики было создано и специальное центральное учреждение, руководившее «гражданскими» органами безопасности, но тесно связанное с военной разведкой. Оно именовалось ведомством «Имперского комиссара по наблюдению за общественным порядком».

И с «Нунцией», и с аппаратом «Имперского комиссара» Орлов вскоре установил связь. Впрочем, это было скорее возобновлением старых контактов. Ведь одним из главных помощников главы аппарата рейхскомиссара в Берлине Вейсмана был Бартельс —«шеф» Орлова по работе в Петрограде в 1918 году, ставший «правительственным советником». Сначала он привлек Орлова к работе в качестве «консультанта по русским делам», а потом и постоянного информатора. Ведомство имперского комиссара, как и польская разведка, интересовалось не только деятельностью «агентов Москвы», но и эмигрантами-монархистами, особенно теми, кто был связан с «врагом Германии»—центром в Париже под руководством генерала Кутепова.

Когда Орлов прибыл в Берлин, он кроме Бартельса не имел в кругу своих знакомых людей, которые оказали бы ему содействие в установлении «деловых контактов» с германскими спецслужбами. Орлов скоро понял, что можно получать немалый доход от торговли несколько необычным товаром —разведывательной информацией.

Первым звеном в цепи новых связей стала уже действовавшая в Берлине с 1919 года «фирма» «Восточное бюро», основанная бывшим офицером-белогвардейцем X. Зивертом, являвшимся поставщиком разведывательной информации для всех немецких спецслужб.

Вскоре Орлов развертывает при помощи подысканных им в Берлине агентов собственное «дело». Это были весьма колоритные личности. Работая на Орлова, они в то же время проводили самостоятельные операции.

Орлов скоро уяснил, что покупают прежде всего оригинальные документы, и не только политики, но и разведслужбы больших и малых стран. Особый спрос имели материалы, освещающие деятельность Коминтерна, советской разведки, их связь с коммунистами в различных государствах. При этом покупатели не требовали от продавца веских доказательств в подлинности предлагаемых документов. И Орлов решает наладить фабрикацию прежде всего «советских документов».

К весне 1920 года, когда до окончания гражданской войны на просторах бывшей Российской империи было еще далеко, трезво мыслящие политики в Англии, являвшейся одним из главных «спонсоров» белого движения, приходят к выводу, что попытки сокрушить большевиков вооруженной силой обречены на провал. Более того, в интересах британского капитала было установление с Советской Россией экономических отношений, пусть и без признания ее «де-юре».

Однако в британских верхах было немало и противников всякой нормализации отношений с «Красной Москвой». Наиболее решительно и энергично выступал лорд Керзон, занимавший пост министра иностранных дел.

Непримиримы были и руководители всех трех основных британских спецслужб — «Секретной разведывательной службы» («СИС») —ведущей организации внешней политической разведки, «Специального отдела Скотланд-Ярда»—внутренней разведки и политической полиции, а также контрразведки (в будущем она получила наименование «МИ-5»). К ним следует добавить вновь организованную информационную разведку, занимавшуюся перехватом и расшифровкой секретной переписки иностранных государств. Она получила маскирующее наименование «Правительственная школа мифов и кодов» (ГС-ЦС).

Этот список завершает разведывательное бюро Министерства внутренних дел британского колониального правительства Индии — ведущей спецслужбы Лондона, работавшей на Ближнем и, особенно, на Среднем Востоке.

В мае 1920 года в Лондон прибыла советская торговая делегация. С первых дней ее работы она стала объектом наблюдения британских спецслужб. Реальные результаты вскоре получила деятельность лишь одной из них —«Правительственной школы мифов и кодов», благодаря главе ее «русской секции» Фетерляйну, одному из виднейших криптоаналитиков в дореволюционной России, эмигрировавшему на Запад. В короткий срок ему удалось «расколоть» все шифры и коды, применявшиеся советской торговой делегацией при связи с Москвой, а также с Копенгагеном, где в то время находился заместитель наркома иностранных дел Литвинов.

15 сентября 1921 года британский представитель в Москве Ходжеси передал ноту протеста Керзона советскому наркоминделу Чичерину. Нота не была подписана, чтобы не было впечатления о каком-то официальном признании правительства РСФСР как объекта международного права. В ноте содержались обвинения советской стороны в нарушении взятых на себя обязательств в соглашении от 16 марта 1921 года —отказа от «враждебной пропаганды» вне границ РСФСР. Центральное место в перечне доказательств занимали «сведения», проданные Орловым. Рассекреченные сегодня архивные документы Коминтерна дают полное право утверждать, что все эти «данные» являются от начала до конца вымышленными. Вместе с тем нельзя не отметить, что Коминтерн действительно проводил нелегальные операции в самых различных странах, включая Великобританию и ее колонии.

Керзон все же недооценил своего противника. В Москве сразу же заметили, что англичане сумели «расколоть» шифры, которые применялись Наркоминделом. Кроме того, в английских газетах появились выдержки из советских телеграмм, хотя и не раскрывался способ их получения. Почти немедленно последовали меры по введению новых шифров и кодов, которые британские специалисты, по крайней мере в течение некоторого времени, не могли раскрыть.

В общем «акция Керзона» не достигла ожидаемых результатов. Британское Министерство иностранных дел было вынуждено косвенно признать, что опубликованные материалы являются фальшивкой. Прервать процесс нормализации советско-британских отношений ее противникам не удалось.

Нота Керзона 1921 года оказалась не последней попыткой использовать поддельные документы против большевистской Москвы. В следующей, более масштабной и серьезной по последствиям, акции того же рода вновь фигурирует Орлов и его контора в Берлине. Прежняя грубая «работа» не понизила его «рейтинг» у потенциальных и реальных покупателей. Особенно высоко он ценился во 2-м отделе польского генштаба как крупная фигура в тайной деятельности русских эмигрантов-монархистов. Его считали убежденным германофилом, что не мешало и сохранению им ведущей роли в секретной службе известного франкофила, Великого князя Николая Николаевича. 19 января 1922 года польскому военному атташе в Белграде Михальскому была направлена секретная ориентировка, в которой давалась оценка Орлову:

«Германофильские организации, резиденции которых размещаются главным образом в Берлине, остаются под руководством Владимира Григорьевича Орлова, одного из выдающихся российских офицеров разведки, имеющего в разных центрах Европы своих агентов. До сего времени Орлов для целей борьбы с большевиками получает существенные субсидии как от англичан и французов, так и немцев, которых информирует о ситуации на Востоке... Орлов, правая рука комиссара Вейсмана из Берлинского комиссариата по наблюдению за общественным порядком... инспирирует фабрикации своими офицерами документов, содержащих долю правды. Позиция Орлова в отношении польских дел негативная. Он думает, что борьба между поляками и большевиками может пойти на пользу как русских, так и немецких монархистов и поэтому в своих документах старается провоцировать состояние напряженности между Польшей и Советской Россией».

К письму была приложена схема размещения резидентур, подчиненных якобы Орлову, составлявших обширную сеть, покрывавшую чуть ли не всю Европу. Агентура 2-го отдела польского генштаба установила их наличие в Осло, Стокгольме, Копенгагене, Хельсинки, Риге, Варшаве, Львове, Бухаресте, Милане, Базеле, Мюнхене, Загребе, Париже, Праге, Будапеште, Таллине, Вильно. Далее Орлов будто бы имел в Стамбуле пункт переправы агентуры в Одессу, Новороссийск, Батум. Германские спецслужбы, однако, оценивали Орлова более сдержанно, поскольку были осведомлены о положении «внутри» русских монархических организаций лучше поляков. Ведь Берлин был резиденцией политического центра русских эмигрантов-монархистов—«Высшего Монархического Совета», а его глава Марков, бывший депутат Государственной Думы и лидер «черной сотни», являлся германским секретным агентом. А один из его ближайших помощников, в старой России чиновник высокого ранга, Тальберг еще в 1918 году поддерживал тайные контакты с германским послом в Москве графом Мирбахом.

О «конторе Орлова» к 1922 году была прекрасно осведомлена ведущая французская спецслужба — 2-е Бюро генерального штаба. Французские разведчики, как и их германские коллеги, относились к Орлову весьма сдержанно по различным причинам. Во-первых, они подозревали, что он является советским «двойником», причем ссылались на имеющиеся сведения о его работе в Петроградской ЧК в 1918 году, где он будто бы являлся чуть ли не главным источником информации ее главы—Урицкого о «белом подполье», многих участников которого он выдал чекистам. Было известно и о его сотрудничестве с германским разведчиком в Петрограде после Брестского мира Баргельсом. Прибыв в Берлин, Орлов, по французским данным, «создал шпионскую организацию, представлявшую разведку Врангеля». Ее финансовую базу пополняли субсидии от проживавших во Франции русских аристократов-эмигрантов Юсупова, известного по участию в убийстве Распутина, и Сумарокова-Эльстона. Во 2-м бюро Орлова считали человеком беспринципным, элементарно нечестным.

Керзону не удалось взорвать советско-британское торговое соглашение, и после некоторой стагнации к концу 1923 года отношения между СССР и Великобританией, как казалось, сблизились. На выборах в палату общин в декабре консерваторы утратили большинство. Новый кабинет возглавил лидер лейбористов Макдональд, который публично заявил о намерении установить «свободные экономические и дипломатические отношения с Россией». И 1 февраля Великобритания признала СССР «де-юре». Казалось, что сторонам удалось достичь соглашения—подписать так называемый «общий договор» и новый торговый, заменивший заключенное в 1921 году торговое соглашение. Предстоял окончательный юридический акт—ратификация договоров. Но достичь этого в Лондоне оказалось не так-то просто. Консерваторы, опиравшиеся на влиятельные круги, обвиняли Макдональда в «мягкотелости», капитуляции перед большевиками. Консерваторы имели немало сторонников и в Министерстве иностранных дел «Форин Оффисе». Всем им нужен был предлог, чтобы сорвать ратификацию договора с Москвой, поскольку глава правительства уже колебался под натиском справа. Он опасался за исход предстоящих парламентских выборов, в ходе которых обвинения в нетвердости, недостаточной защите интересов Британии, уступчивости коммунистам могли привести к поражению лейбористов.

В Лондоне прекрасно понимали, что английские коммунисты, представлявшие секцию Коммунистического Интернационала, поддерживали стратегическую линию борьбы за мировую революцию. В резолюции XII съезда РКП(б), принятой по докладу председателя Исполкома Коминтерна Зиновьева, ясно говорилось: «Съезд заявляет Коминтерну, что его русская секция считает своей первейшей обязанностью более чем когда-либо помогать братским партиям в борьбе за коммунизм под испытанным руководством «Интернационала». Аналогичные по смыслу заявления коммунистических лидеров широко воспроизводились средствами массовой информации в Англии. Поэтому тем, кто хотел бы сорвать ратификацию договоров между Москвой и Лондоном, не надо было больших «доказательств» двойной игры московских большевиков, с одной стороны, выступающих за мирное, взаимовыгодное сотрудничество с Великобританией, а с другой —тайно содействующих британским коммунистам в подготовке насильственной революции. И это не показалось бы обывателю чем-то невероятным.

В мае 1924 года в «Форин Оффис» из Министерства внутренних дел поступило письмо, якобы направленное в адрес ЦК компартии Великобритании из Москвы за подписью Зиновьева.

Письмо представляло собой инструкцию ЦК компартии Великобритании по организации демонстраций в связи с 1 Мая. Массовые выступления должны были «помочь в успешной работе» советской делегации в Лондоне, что стало бы «большим шагом вперед на пути развертывания революционного движения в Великобритании». В случае перерыва в переговорах партия должна была организовать выступления рабочих с целью оказать давление на правительство. Из письма следовало, что на организацию всей работы Коминтерном ассигнованы финансовые средства (правда, не указывалось, в каком размере), хранителем которых был назначен один из членов советской делегации. Через некоторое время в Министерство иностранных дел поступило из МВД второе «письмо Коминтерна». Оно было датировано мартом 1924 года. В нем английские товарищи информировались, что во время пребывания советской делегации на переговорах в Лондоне Томский уполномочен на ведение дел с британскими коммунистами. В письме также содержалось предложение использовать факт визита представителей Советского правительства в Англию для «революционизирования британского рабочего класса». Несмотря на заверения шефа «Специального отдела» Скотланд-Ярда сэра Чайлда и разведки Министерства иностранных дел в подлинности писем, Макдональд воздержался от представления протеста Москве. Быть может, он, опытный политический деятель, все-таки сомневался в том, что Москва пойдет на риск срыва переговоров, в положительном исходе которых была явно заинтересована. С другой стороны, он вряд ли готов был признать свою «ошибку», «близорукость», неспособность разгадать «коварные замыслы большевиков», поскольку многие британские политики и представители деловых кругов считали крайне выгодным расширение торговых отношений с СССР, видя перспективу утраты огромного «русского рынка», на который энергично внедряются уже Германия и другие страны Запада.

Однако те, кто предпринял атаку на «московскую политику» кабинета, не думали отказываться от своих намерений.

Через два месяца после того как переговоры в Лондоне были успешно завершены, решался вопрос о назначении послов в Лондон и Москву. Британская разведка направила одновременно нескольким министрам «вновь» добытое письмо в ЦК компартии Великобритании с уверениями, что документ является подлинным. Документ был на «официальном бланке» Коминтерна.

«Совершенно секретно. Центральному Комитету Коммунистической партии Великобритании».

Отправителем значился «Исполнительный Комитет Коммунистического Интернационала. Президиум, 15 сентября 1924 года».

Письмо было подписано «Председатель Президиума Коммунистического Интернационала —Зиновьев». Оно должно было служить неопровержимым доказательством двуличия Москвы, которая даже после подписания договоров не оставила прежних планов организации в Англии вооруженного восстания и пролетарской революции:

«Вооруженной борьбе должна предшествовать борьба против склонности к компромиссу, которая укоренилась среди большинства британских трудящихся, против идеи эволюции и мирного уничтожения капитализма.

Только тогда можно рассчитывать на полный успех вооруженного восстания... Из Вашего последнего отчета явствует, что агитационно-пропагандистская работа в армии слаба, на флоте —лучше. Ваши ссылки на то, что качество привлеченных в армию членов партии искупает их количество, в принципе правильно, но тем не менее было бы желательно иметь ячейки во всех войсковых частях и в особенности в тех, которые расположены в крупных центрах страны, а также на предприятиях, изготавливающих военное снаряжение, и на военных складах. Мы предлагаем, чтобы самое тщательное внимание уделялось этим последним. В случае опасности войны с их помощью и в контакте с транспортниками можно парализовать все военные приготовления буржуазии и начать превращение империалистической войны в классовую войну...»

Далее в письме Г. Зиновьева будто бы обращалось внимание «военного отдела» Британской коммунистической партии на недостаточные усилия по формированию будущего «ядра руководителей Британской Красной Армии» из числа профессиональных военных специалистов, оставивших по разным причинам кадры вооруженных сил, привлекая их в ряды коммунистической партии...

Макдональд и его ближайшее окружение оказались в весьма сложном положении. Они, несмотря на заверения «Сикрет Интеллидженс Сервис», сомневались в подлинности «письма Зиновьева». Но на них не могли не произвести впечатления другие доказательства, представленные, соперничающей с «СИС» контрразведкой. Ее агентура утверждала, что письмо будто бы уже обсуждалось в ЦК Британской компартии. Но, пожалуй, решающее значение для Макдональда и руководителей «Форин Оффиса» имело наличие сведений, что редакцией газеты «Дейли Мэйл», финансируемой лордом Ротермиром, известным противником «красных» и «розовых», уже получена копия письма и готовится его публикация.

Макдональд опасался, что, если кабинет на этот раз не предаст гласности «новое письмо» Зиновьева, не выступит с официальным протестом Москве, его обвинят не только в «подавлении жизненно важной для безопасности империи информации», но и «в капитуляции перед коммунистами».

Текст ноты, направленной Раковскому, был составлен в жестком стиле без согласования с Макдональдом. Но этот шаг не спас кабинет. На парламентских выборах 29 октября 1924 года лейбористы потерпели поражение. 7 ноября представитель консерваторов Стэнли Болдуин сформировал новое правительство, а уже 21 ноября оно денонсировало договор с СССР.

Между тем проблема подлинности письма Зиновьева обсуждалась и после этого. Выяснились и новые подробности, укреплявшие подозрения в его подделке. Не могли не произвести впечатления даже на далекие от симпатий к коммунистам круги положения ответной ноты Раковского. В ней обращалось внимание британской стороны на явные «несообразности» в оформлении «документа» — мнимой «инструкции Москвы». В этом свете интервью жены одного из видных сотрудников секретной службы Великого князя Кирилла Владимировича мадам Белльгардт лишь подкрепило прежние сомнения в подлинности данного письма. Она утверждала, что «письмо Зиновьева» изготовлено группой эмигрантов-монархистов в Берлине, в которую входил и ее супруг. Далее высказывалась версия, что фальсификатором является некий эмигрант из России, балтийский барон Укскюль, действовавший по поручению немецких органов, стремившихся не допустить невыгодного для Германии сближения СССР и Англии. От кого поступило «письмо», британские власти так и не решились сообщить. В Лондоне поговаривали, что таинственным агентом был Сидней Рейли. Только в 1968 году эта версия нашла документальное подтверждение: в британском архиве был обнаружен исследователями рукописный текст этого «документа».

Эксперты-криминалисты дали однозначное заключение: письмо написано рукой Рейли. Но как оно попало к нему, при каких обстоятельствах?

Думается, что разгадке может помочь исследование секретных документов 2-го отдела польского генштаба 20-х годов, который тогда постоянно держал под наблюдением Орлова. Именно он и являлся изготовителем тех «документов», которые «ввели в оборот» британские спецслужбы.

Что касается Орлова, то ему вся эта операция не принесла ожидаемого успеха в виде роста заказов. В конечном счете в Лондоне пришли к выводу, что он работает грубо. Сотрудничество с ним стало делом рискованным. Его считали неспособным доставлять не фальшивую, а подлинную информацию и прекратили с ним связь.

Но до краха «бюро Орлова» было еще далеко, хотя с 1926 года его дела пошли хуже. Так или иначе, но он более не упоминается как солидная фигура в тайной деятельности спецслужб, с которыми он прежде был связан. Его след затерялся в потоке бурных событий, развернувшихся в Европе после прихода к власти в Германии нацистов.

Единственно, что удалось установить, так это то, что уже после окончания второй мировой войны в 1957 году им интересовался один из руководителей советской внешней разведки генерал И. И. Агаянц. Быть может, Орлов был тогда еще жив, хотя находился в преклонном возрасте. А ведь некоторые его коллеги по ремеслу еще даже действовали.

Виктор Гиленсен

Из книги «Тайные страницы истории», 2000, ЦОС ФСБ России

Читайте также: