ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » » Повседневные практики насилия: супружеское насилие в русских семьях XVIII в.
Повседневные практики насилия: супружеское насилие в русских семьях XVIII в.
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 13-10-2015 23:18 |
  • Просмотров: 4424

К историографии вопроса

«Если (между мужем и женою) у них часто возникают недовольство и драки, то причиною являются иногда непристойные и бранные слова, с которыми жена обращается к мужу: ведь они очень скоры на такие слова. Иногда же причиной является то, что жены напиваются чаще мужей или навлекают на себя подозрительность мужа чрезмерною лю­безностью к чужим мужьям и парням. Очень часто все эти три причины встречаются у русских женщин одновременно. Когда вследствие этих причин, жена бывает сильно прибита кнутом или палкою, она не придает этому большого значения, так как сознает свою вину и к тому же видит, что отличающиеся теми же пороками се соседки и сестры испы­тывают не лучшее обращение. Чтобы, однако, русские жены в частом битье и бичевании усматривали сердечную любовь, а в отсутствии их — нелюбовь и нерасположение мужей к себе <...> этого мне не привелось узнать, да и не могу я себе представить, что они любили то, чего отвращается природа и всякая тварь, и чтобы считали за признак любви то, что является знаком гнева и вражды», — писал Адам Олеарий, рассматривая положение русских женщин во время своего путешествия по Московии в 1636-1639 гг.[1]

В начале XVIII в. другой путешественник — Джон Перри также отмечал отчаянное положение русской женщины в семье, комментируя просвещенность Петра I, желавшего устранить браки по принуждению: «России мужья бьют жен своих самым варварским образом, и иногда столь бесчеловечно, что те умирают от ударов, но, не смотря на это, мужья не подвергаются наказанию за убийство, гак как закон перетолковывает эго в смысле исправления, и потому ис делает их ответственными. С другой стороны, жены, нередко доведенные до отчаяния, убивали мужей своих, чтобы отмстить им за дурное обращение; в этом случае существовал закон, по которому, за убийство мужа, жену заживо стоймя закапывали в землю, так что только одна голова оставалась над поверхности земли. Тут приставлялась стража, чтоб наблюдать за тем, чтоб никто не высвободил несчастную, пока она не умрет голодной смертью. Зрелище это весьма обыкновенно в этой стране, и мне известно, что осужденные таким образом нередко оставались в этом положении дней 7, или 8».20

Правы ли были Олеарий и Перри в своей оценке широкой распространенности супружеского насилия в России XVII-XVIII вв. или же такие выводы всего лишь отражали их предубеждения и взгляд на Россию как на варварское общество? Действительно ли уровень супружеского насилия в России, по мнению иностранных путешественников Псспрецедентный, отражал в целом высокий уровень общественного и межличностного насилия и отсталость страны по сравнению с европейскими государствами? Что означала такая очевидность супружеского насилия: открытость общества или отсутствие грани между частным и публичным? Было ли это обусловлено аграрным характером развития страны и общим невежеством народных масс (по убеждению историков, юристов и этнографов XIX в.) или иными, структурными причинами социальной трансформации определенных культур и цивилизаций? Все ии вопросы ставились учеными и общественными деятелями в связи с оценкой развития России и выбора плана общественных реформ.

Российские историки, юристы и этнографы второй половины XIX столетия, на волне остро стоявшего «женского вопроса», обращали внимание на супружеское насилие, анализируя положение женщины и разные исторические эпохи и в разных социальных слоях. Женская эмансипация для либерально настроенных мыслителей превратилась п символ общественной эмансипации от самодержавного режима, в символ обретения свободы каждой личностью. Правовой статус женщины в семье и обществе стал центральной темой обсуждения на страницах периодической печати и в монографической литературе. Тем не менее положение женщины все равно обсуждалось в контексте семейного права и исследований русской семьи. Этнографы (А. А. Савельев, А. Я. Ефименко и прежде всего Я. А. Лудмер) и юристы (И. Г. Загоровский, А. Зашровский, Я. Канторович и др.), рассматривая положение крестьянки, с горечью констатировали, что с «домостроевских времен» мало что изменилось, что современное им семейное право, несмотря на прово- димыс реформы, базируется на патриархальных началах, поддерживает неограниченную власть мужа, логическим следствием чего является бесправное и уязвимое положение женщины в крестьянской среде.[2] Если этнографы больше внимания уделяли обычному праву, а также другим этнографическим данным (песням, былинам, сказкам), показывая доминирование мужчины в семье, демонстрируя назидательные рекомендации женщине подчиняться и чтить своего мужа,[3] то юристы сосредо­точились на изучении позитивного права и истории семейного права и ставили вопрос о супружеском насилии в связи с поводами к разводу.[4] Одновременно историки вели дискуссию о положении русской женщины в допетровский период, высказывая прямо противоположные взгляды: одни считали его бесправным, полностью подчиненным власти мужа и отца и изменившимся в ходе петровских реформ (демократическое и либеральные направления в рамках так называемого западничества), другие, наоборот, опираясь на русское законодательство и каноническое право, признавали женщину и мужчину равными в семье в отношении как личных, так и имущественных прав.[5]

На фоне законодательных реформ на повестке дня крайне остро стояли злободневные вопросы супружеского насилия. Прежде всего речь, конечно, шла о крестьянских и «грудящихся» семьях. И эти проблемы теперь не только волновали мужчин, но и стали исключительно важными для нарождавшегося женского движения. В 1880-е гг. особую актуальность приобрели отчеты «представителей общественности», а также волостных и [ражданских судей о делах но супружескому насилию, поступавших в разные судебные инстанции. Такие дискуссии ведись м рамках обсуждения очередного проекта Уголовного уложения и были призваны внести свою ленту в ужесточение наказания за преступления н семье. Первые эксплицитные заявления о произволе мужей, царящем и русской деревне, появились еще на закате Александровских реформ, работы по обычному праву 1860—70-х гг. регулярно констатировали высокий уровень супружеского насилия и супругоубийства в крестьян­ских семьях, а также неравноправное и несправедливое отношение волостных судов к женщинам, пострадавшим от насилия в семье. Отчеты 1880-х гг. и первые статистические данные также подтверждали исключительно высокий процент неадекватного решения таких дел.[6] Мужская историография ставила супружеское насилие в прямую зависимость от чисолютной власти мужа и отца в семье, патриархальности русской семьи и влияния византийского типа христианства. Выход из сложившейся си гуации виделся в освобождении семьи от патриархальных устоев, введении законодательного регулирования супружеских отношений, просвещении крестьян и особенно крестьянок и других трудящихся в отно­шении их прав, что в целом соответствовало прогрессивной либеральной мысли и духу реформ. Оборотной стороной данных исследований стал собирательный портрет мужа- жснонснавистника: необразованный и невежественный представитель низших/беднейших слоев (как правило, крестьянства) притеснял жену, детей и других домочадцев, потому что не знал, как контролировать свои инстинкты. Загнанный в ужасные условия существования бедностью и нищетой, он вымещал жестокость и агрессию на окружавших его людях. Однако ситуацию можно было |>ы изменить путем просвещения низших классов (главный лозунг обра- твательной реформы этого периода), создания системы социальной помощи, повышением уровня жизни. Внешние, социально-экономические причины насилия считались основными при объяснении распространенности явления.

Сформировавшееся к началу XX в. женское движение в России также придавало большое значение юридическому статусу женщины, как в настоящем, так и в прошлом, однако фокусировалось в первую очередь на современном положении женщины. В центре внимания феминистской историографии была проблема неравноправия и ее последствия. Г. О. Лихачева и Е. II. Щепкина, анализируя жизнь русской женщины, противопоставляли представительниц знатной среды и простолюдинок, показывая, что здоровее, с их точки зрения, были отношения в крестьянской семье. Женщина в ней, по их мнению, имела больше свободы и равенства, поскольку принимала участие в семейном производстве.[7] Однако члены женских организаций были в целом замяты актуальными для того времени вопросами: бесправием, ограниченным доступом к образованию, катастрофическими условиями труда работниц, проституцией, «торгом белыми рабынями». Именно отсутствие образования виделось причиной неравноправия и низкого статуса женщины в обществе и семье.[8]

Так или иначе, как показывает обзор дореволюционной литературы, XVIII в. оказался вне поля зрения специалистов, чьи усилия в основном были направлены на изучение либо допетровской эпохи, либо недавнего положения женщины. XVIII в. воспринимался как период начавшегося улучшения дел в связи с петровскими реформами, «российским матриархатом», трансформацией православной доктрины. Положение женщины затрагивалось в контексте изучения брачно-семейного права (среди редких упоминаний причин развода или «несогласной жизни супругов») и так называемого женского правления, то есть нахождения у власти императриц на протяжении большей части XVIII в.

Советская историография практически не внесла никаких изменений в сложившуюся в науке ситуацию. К тому же темы, связанные с «бытовыми аспектами» жизни общества, куда автоматически попали и супружеские отношения, включая супружеское насилие, не являлись приоритетными и чаше разрабатывались этнографами, нежели юристами и историками. Актуализация супружеского насилия также не могла способствовать развитию исследований в данной области (как это произошло в Европе и США в 1960-80-е гг.), поскольку в СССР проблемы домашнего насилия просто не существовало, равно как и релевантного законодательства по этому вопросу. Лишь учебники семейного права иногда делали краткий экскурс в историю семейно-брачного права, описывая сугубо формальные нюансы брака и развода. Такая картина, особенно в отношении XVIII в., оставалась типичной вплоть до начала XXI в. Если общеисторические аспекты социальной и политической трансформации, в том числе изменения в законодательной сфере, и портреты великих женщин (Екатерины II, Екатерины Дашковой, других русских императриц и светских дам) оказались привычными темами исторических работ, то свидетельства о «насилии против женщин» (в частности, сексуальном и домашнем) так и остались маргинальными сюжетами. Западная историография в целом повторяет российскую модель: интерес к различным сторонам жизни и сюжетам допетровской эпохи и XIX в., несомненно, можно объяснить доступностью и хорошим знанием источников по обоим периодам благодаря изысканиям дореволюционных специалистов, а кромстого, исследовательскими приоритетами изучать переходные этапы в развитии женского вопроса. Как было сказано выше, XVIII в. таким этапом не считался. Работы Евы Левиной, 11)пси Шилдс Колл май, Нады Бошковска по XVII в., исследования Барбары Энгель и Беатрис Фарнсворт по XIX в. обеспечили прекрасную методологическую и содержательную базу для понимания процессов распространения насилия против женщин в соответствующие переломные шохи. А XVIII столетие, век «женского правления» и петровско-екате- рининских реформ, с его проблемами функционирования российского патриархата ученые обошли вниманием.[9]

Современная исследовательская литература по вопросам домашнего и супружеского насилия может быть разделена на зри группы: 1) историко-этнографические исследования, посвященные проблемам повседневности в крестьянской среде или истории семьи;[10] 2) юридическая литература по брачно-семейному праву (раздел о личных правах супругов и основаниях для развода);[11] а также специальная литература по так называемой семейной криминологии;[12] 3) феминистская литература, рассматривающая современные проблемы превенции и реабилитации пострадавших от супружеского насилия. 16 Однако исследования но супру­жескому насилию гораздо малочисленное, чем работы по домашнему, включающие тему насилия против детей. В целом это отражает общую ситуацию, сложившуюся в европейской и американской историшрафии по данному вопросу. Само направление исследований истории супру­жеского насилия стало развиваться относительно недавно — в связи с обеспокоенностью женских организаций и широкой общественности в 1980-е гг. высоким уровнем супружеского насилия в Европе и США, а также в качестве ответа на принятие рекомендации № 19 к Конвенции о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин (1979), касающейся насилия, основанного на гендерных различиях. В рекомендации содержится следующее определение «насилия против женщин», включающего и супружеское насилие: действия, которые причиняют ущерб или сфадания физического, психического или полового характера, уфозу таких действий, принуждение и другие формы ущемления свободы.[13] Поскольку международное право, а вслед за ним и национальные законодательства совсем недавно определили формально содержание насилия в отношении женщин, исследовательские работы оказались тесно связанными с формально-юридическими процессами, в том числе и в отношении осмысления данной проблемы в прошлом, и в концептуальном отношении.

Феминистские исследователи рассматривают супружеское насилие как отражение сопистальных отношений между полами, в отличие от них нсфсминисты (при этом не обязательно антифсминисты) обычно дают гендерно-нейтральные интерпретации супружеского насилия, настаивая на том, что оно является проблемой не только для женщин, но и для мужчин. Исследователи также подразделяются на тех, кто использует в большинстве психологический подход (это могут быть как феминисты, так и нсфсминисты), и тех, кто подчеркивает социально-эконо­мические факторы, влияющие на супружеское насилие, а также тех, кто отдаст предпочтение системному подходу.[14] Социологи и психологи настаивают на том, что причины супружеского насилия имеют историческую обусловленность, поскольку возникают под влиянием определенных социальных, экономических, политических и культурных условий, характерных для каждого конкретного периода истории. Так, наиболее показательным является развитие британской историографии, где тема супружеского насилия достаточно активно разрабатывается последние К) 15 лет.[15] Эти исследования, в частности, продемонстрировали, что мотивами супружеского насилия выступали в разных ситуациях ревность, различного рода фрустрации и уязвимость, денежные проблемы и неудачное управление экономическими ресурсами семьи, а также исключительно высокий уровень потребления алкоголя в добавок к любым другим мотивам. Однако здесь видна и опасность некритического воспроизводства аргументов, используемых самими мужьями с целью оправдать свое поведение, что может вовлечь и историков-исслсдователей в процесс смещения акцента на внешние факторы, снимая таким об­разом ответственность с виновника насилия.[16]

Другой серьезной проблемой историографии является интерпретация восприятия «должности» жестокого обращения самой женщиной в прошлом. Этот достаточно старый спор делит специалистов на две (руины: тех, кто считает, что женщина веками терпела господство мужа в семье и покорно сносила его жестокость и побои как должное, и тех, кто настаивает на том, что женщины не считали побои обычным состоянием и именно поэтому обращались за помощью к общине и властям. II проведенном ниже исследовании содержится попытка проанализировать формы и виды супружеского насилия, правовые нормы регулирования супружеских конфликтов, отношение государства к регулирова- Пию конфликтов в частной сфере, через призму судебных дел «услышать» голос и женщины, и притеснявшего се мужчины, дать интерпретацию супружеского насилия как одной из форм межличностного насилия п насилия против женщин. Дидактика и закон: злые жены против добрых

«Что женщина несвободна — это было решено окончательно и не подлежало уже сомнению. Мужчина при разрешении этого вопроса любил восходить к вечности, любил принимать на себя значение первого человека. Ставя себя в лице праотца во главу угла всего творения, он естественным путем пришел к заключению, что женщина — существо в отношении к нему низшее, зависимое, несвободное, что он — господин се, что она собственно жена, а не человек, ибо это имя первоначально было присвоено только ему одному», — писал И. Е. Забелин в предисловии к своей работе «Женщина по понятиям старинных книжников», готовясь охарактеризовать средневековую рукопись «Книга о злонравных женах, зело потребна, а женам досадна». И хотя спор о злых и добрых женах уже иссяк к началу XVIII в., девиз «не мужь в мужех, иже кимъ своя жена владЪеть», удачно сформулированный в начале XIII в. Даниилом Заточником, оставался главным тезисом дидактической ли­тературы, канонического права и светского законодательства.

В принципе все, что христианину должно было знать о супружестве, содержалось в 50-й главе Кормчей книги, официально признанной сборником канонических правил не только для использования в судах, но и для общего следования. Кормчая определяла супружество как «тайна от Христа Бога оуставдена есть», с целью умножения рода человеческого, воспитания чад в славе божией, создания союза любви, дружества и взаимной помощи, а также воздержания от греха прелюбодеяния.[17] В самой главе, излагающей процедуру совершения таинства, не говорится о структуре властных отношений в семье и разделении обязанностей, а данное определение совсем не предполагает право мужа наказывать и воспитывать свою жену. Однако данное упущение довольно обильно компенсируется духовно­нравственной литературой того времени.

Весьма проблематичным здесь является значение «Домостроя» как дидактического документа. Хотя именно в «Домострое» закрепляется женлицитное право мужа наказывать жену и других домашних («...а попить не перед людьми наедине ноучити да примолъвити и пожаловати д никако же не гнсватися ни жене на мужа ни мужу на жену а по всяку вину по уху ни по виденью не бити, ни под сердце кулаком ни пинком ми посохом не колоть никаким железным или деревяным не бить хто г еерца или с кручины так бьет многи притчи от того бывают слепота и глухота и руку и ногу вывихнуть и перст и главоболие и зубная болезнь а у беременных жен и детсм повреженис бывает во утробе а плетью с наказанием бережно бити, и разумно и бол но и страшно и здорова а толко великая вина и кручинавата дело, и за великое, и за страшное ослушание, и небрежение, ино соимя рубашка плеткою вежливенко побить за руки держа по вине смотря на поучив примолвите а гнев бы не был а июди бы того не ведали и не слыхали, жалоба бы о том не была, а по дюдцкои ссоре или по оговору без обыску без прямого брань и побои и гнев никако же бы не было каково было наношение или речи недо- прыс, или своя примета того наедине пытати добром истине покается (»· зо всякаго лукавства милостивно наказать да и пожаловати по вине смотря, а толко не виновато дело ино оговорщиком не попущати ино бы вперед вражда не была, а толко по вине и по обыску по прямому а не каппа о грехе своем и о вине то уже наказание жестоко надобет штобы (>ыл виноватой в вине, а правой в правде, поклонны главы мечь не сечет в покорно слово кость ломит»), вопрос о его распространенности остается открытым. В источниках XVIII в.      «Домострой» не упоминается, что, конечно, предполагает, с учетом существовавших списков «Домо- XI роя» XVIII в., что скорее всего он вряд ли был известен, во всяком случае вне узкого круга церковников. Увлечение «Домостроем» в XIX в., и затем в начале 1990-х гг. дало ученым повод утверждать, что «Домострой» являлся образом жизни русской семьи, однако идея эта источниками не подтверждается.

Тем не менее, как мы увидим далее, пострадавшие от супружеского насилия женщины постоянно настаивали на том, что были биты «безвинно». Так, Домна Борисова дочь, в Санкт Петербурге по обвинению в побеге от мужа и объяснила свой побег тем, что «от нестерпимых т мужи г я всегдашних напрасных нобой нипокрала ничего бежала...». I нкнм обратом, идея возможности использования побоев в качестве на- к,мания за некие «вины» была распространена, и женщины должны были доказывать «напрасность побой».

Принципы супружеского общежития содержались в правилах святых отец (например, св. Василия Великого) и апостольских заповедях, разбросанных по Кормчей книге, однако в краткой форме сведенных в многочисленных Номоканонах или спитимсйниках, по которым проводились исповеди. Скорее всего первичным источником знаний о по­слушании жены мужу был именно Номоканон. Довольно типичным является краткое изложение супружеских взаимоотношений в некоем «Сборнике нравоучительного содержания», написанном явно лицом духовным и содержавшим правила Мниха о целомудрии, супружестве, родстве, выбранным из Кормчей. Автор настаивает на том, что «жена аще не покаряется мужеви своему, и в воле его не пребыват, якожс апостол глаголет, мужу глава есть Христос, а жене глава есть муж ся. Аще не- послушает его, анафема таковый. И паки глаголет апостол, якожс глава есть Христос Церкви, тако глава есть жене муж ея. И не повинующиеся ему далилс да исльавели причастницы будут», однако: «аще буян будет муж или развращен умом и совет его недостаточен, аще жена сеть мудра и раумна, она не послушает всего на всяко слово мужа своего, но есть егда послушает паки муж жены свося». 0 Автор явно рисует мудрую жену сообразно традиции «добрых жен»: мудрая жена не будет перечить мужу, но будет знать, как донести свое мнение до «непутевого» господина. Размышляя об убийстве жены мужем, тот же автор считает необходимым наложить на виновного полную епитимию за убийство — 15 лет, если же «ударит малым ударением, и от того умрет, видехом бо множицею ударением за ланиту, или токмо пястисм и некаковым смертным бывает. Сего повелеваем половина полного убийства сотворити в покаянии». Даже в случае обнаружения жены на месте с другим в процессе «сотворения прелюбы» и убийства оной полагается изгнание мужа и отторжения половины имения в пользу церкви.

Автор источника иод названием «Нравственные наставления» (1721 г.) также призывает к добропорядочному поступлению с женою, однако его больше беспокоит возможность главенства женщины в доме и страх перед «властью женщин»: «Жена аще первенство власти восприемлет, супротивная бывает мужу своему. Жена, коя начальствует в своем доме повслсватсльным умом, люта бывает к мужу. Она не может иметь над ним власти, коя бы не прсмнилася в мучительство...». Однако даже и этом случае не рекомендуется никакой расправы, а ответственность возлагается на самого мужа: жену надо выбирать добронравную, разумную, не на лицо смотреть, а душу оценивать. В том же духе написаны и «Нравственные и житейские наставления» 1760-х гг.[18] Другой автор того же периода говорит, что «жена для споможествования и послу­шания быть должествуема со страхом, а не для совета человеку дана», однако так с нею поступай, «чтоб тебя любила, почитала, и волю твою всячески исполнить <...> не пужалась», категорически настаивая «в вечную и непременную регулу положи сие: чтоб ЖЕНЫ НИКОГДА НЕ ВИТЬ (так в тексте. —М. JI/.)».[19]

Иерархи православной церкви трактовали должности супругов вполне в традиционном патриархальном ключе и в строго христианском лухс, то есть рекомендовали любовно исправлять слабости. Архиепископ Платон в «Слове на радостнейшее бракосочетание их императорских высочеств» (1776 г.) назидал великому князю Павлу и его невесте Марии: «Тако в брачное вступающий сочетание теснейшею друг со другом авизуются любовию, и бывают едина душа в двух телах живущая. Должны суть мужие любити своя жены, якоже своя телеса: любяй бо свою жену, себе самого любит. Никтоже бо плоть свою возненавиде (курсив Плато- па. — М. JI/.)». В другом сочинении Платон разъясняет детям должности мужа и жены: «Мужей должность есть жену свою сердечно любить, не строго и свирепо с нею поступать, но разумным снизхождением исправлять ся слабости, и в общем домостроительстве и детей воспитании иметь се за вернейшую свою помощницу. У жен долг есть любить и по­читать своих мужей, нравы свои к их угождению склонять, и самый их оскорбления сносить в кротости духа. А обоих их должность есть хранить непорочно взаимную ложа своего верность». Таким образом, в дидактической литературе заметен обратный процесс — рекомендации отказа от использования методов физического воздействия на жену в пользу верности и дисциплинирования, на языке современного права и пользу мер психического насилия, также довольно очевидно закрепляла иерархию (муж — глава жене своей), с одной стороны, и неприемлемость физического насилия, с другой.[20] Чины исповеди обязательно содержали вопросы о супружеских взаимоотношениях, испрашивая у мужей и жен, выполняют ли они свои супружеские обязанности[21]. Структура Номоканонов[22] меняется к XVIII в. и представляет собой часто полное сочинение об исповеди, где исповеднику рекомендуется опрашивать исповедующегося максимально подробно обо всех сторонах жизни в связи с соблюдением «должности христианской». В «Книге об исповеди»[23], компилятивном исповедальникс от 1715 г., помимо собственно вопросов о супружеских отношениях, содержалось еще и разъяснение грехов. Вопросы обычно делились на предназначенные для мужчин и для женщин (также выделялись и вопросы к священникам). Вопросы к мужчинам включали следующие:

1) общие вопросы о домочадцах: «Не моришь ли голодом домочадцев? Не бьешь ли их жестоко? На крестьян не налагаешь ли жестокие тяглы?»; 2) конкретные вопросы о взаимоотношениях в супружестве: «3 женою своею живешь в мире ли и любви. Не бьешь ли ея напрасно. В праздники гос­подиня и в воскресные дни в среды и пятки и в Великий пост не совокупляешься ли с нею, в задней проход [наверху или чрез естество) не сходишься ли, також когда и в течение бывает не сходишь ли». Помимо ноирошания о «напрасности» побоев, здесь также видна и забота о соб­людении «законного» сексуального поведения, совокупление только н положенные дни и положенным (для продолжения потомства единственно приемлемым) способом. При разъяснении грехов «по должностям» автор настаивает: «Аще муж поступает с женою аки с рабынею: исрассмотряя яко другиня его, и едино тело с ним есть; ни исполняя заповеди апостольския: мужие любите своя жены, яко же Христос воз­люби церковь, и паки: кожод свою жеиу сице да любит якоже себе; ниже подобающую немощнейшему сосуду честь воздая. Аще без вины бесчестит и биет: паче же сурово и лют, еже неприслушлет нерабскому ея знанию: творящий то Яве из гнева и ненависти а не ради другого любовного исправления», то следует такого мужа наказывать как полагается за несоблюдение апостольских заповедей.

Обычные епитимейники суммировали все вышеприведенные размышления простым вопросом: «не мучивал ли ею напрасно, а не по закону», а женам задавался вопрос «не помыслила ли зло на мужа?» или «не укорила ли мужа своего?». Другой епитимейник (от 1789 г.) воспро­изводил обычные положения, цитированные выше, и резюмировал специально для жен: «Аще жена от своего мужа бегает, ненавидяще мужска совокупления нехощет ходити так, анафема ей; Жена аще непокоряется мужеви своему, и вволе его не пребывает якоже Апостол глаголет, мужу глава есть Христос, а жене глава есть муж ея, аще не послушает его анафема таковый; И паки глаголет апостол якоже глава есть Христос церкви, тако есть глава жене муж ея, и неповинующися ему Далиде, Иезавели причастницы будут ащели муж буяв будет, или развращен разумом, и совет его недостаточен, аще же жена есть мудра и разумна, данепослу- шает всегда на всяко слово мужа своего, но есть егда и послушает паки муж жены своея»

Йтак, епитимейники дифференцировали провинности мужа и жены сообразно их роли и позиции в рамках семьи. Муж не выполнял свои обязанности в том случае, если обращался с женой как с рабыней, а не как с другом, не любил, без вины бесчестил и бил ее только из ненависти, а не ради любовного исправления. То есть православная церковь вполне санкционировала физические методы исправления, полагаясь па «любовь» исправляющего, что не должно было причинить тяжких физических увечий. Впрочем, остается вопрос: за какие «вины» можно «исправлять»? «Вины» жен выглядят следующим образом: если бегает от мужа, не желает с ним иметь сексуальные отношения, не желает ему под­чиняться и не подчиняется. Основным конфликтом, таким образом, является конфликт властных отношений, где мужчина признается главой жены по аналогии Христа и его церкви; иерархия, которую трудно оспаривать среди верующих. И все же власть мужа не должна быть дес­потической (здесь отголоски современной политической теории особенно заметны), ибо жена вправе не слушаться мужа своего, если он неразумен, поспешен в своих решениях, просто глуп или имеет «развращенный» ум, в этом случае муж должен слушаться разумной и мудрой жены. В политической терминологии того времени в этом случае жена должна иметь право на «восстание», то есть сопротивляться неадекватной воле мужа.

Брачно-семейное право XVIII в. хотя и включало в себя светскую и канонические традиции, развивалось достаточно логично в направлении, с одной стороны, упорядочения брачно-семейных отношений с формально-юридической точки зрения, а с другой, укрепления брачно- семейного союза, что выразилось в развитии идеи супружества как та­инства, однако, вопреки мнению Грегори Фриза, основанного на изначальном договоре.[24] Здесь, на наш взгляд, необходимо разделять духовную традицию отношения к браку как тайному союзу двух душ, созданному на небесах (таинству), и светскую интерпретацию брака как социально- экономического союза, основанного на взаимных обязанностях и правах. Светская традиция была более устойчивой: успешность союза материального казалась более очевидной но сравнению с таинством личного счастья. Такое дуалистическое понимание супружества выражалось в при­знании государством «таинства» брака и церковной юрисдикции по брачно-семейным делам и в необходимости церкви и церковных судов иметь дело с системой имущественных отношений, учитывать экономические интересы семьи, отсылать решения данных вопросов в светский суд. Таким образом, личные отношения супругов регулировались церковным правом, а имущественные — светским. Тем не менее на протяжении XVIII в. государство постепенно начинало обращать все больше и больше внимания на ссмыо, способы ее укрепления и регулирования, что особенно заметно во второй половине века в связи с заботами о «размножении народа».

Вплоть до петровской церковной реформы личные отношения супругов регулировались правилами святых отец и святых апостол, прежде всего в области поводов к разводу, где действовал метод от противного.

Однако и в светском законодательстве присутствуют положения, регулировавшие отношения супругов. «Несогласная» жизнь супругов могла стать как поводом к разводу и раздельному проживанию супругов, так и содержанием иска с просьбой об исправлении мужа. Поскольку официальная церковная доктрина признавала за мужем право поучать и исправлять свою жену (и других домашних), физическое воздействие на жену признавалось возможным, однако пределы этого воздействия сильно ограничивались. В частности, злоумышление или посягательство на жизнь супруга, а также недонесение о ведомом посягательстве признавались Кормчей основанием для развода, что подтверждалось резолюциями Синода. В Кормчей данное положение содержится в Градских законах и в Законе судном царя Константина, то есть в памятниках византийского светского права. Так, Градской закон (грань 13, гл. 7, 11) гласит, что брак может быть распущен, «аще киим любо образом, или зелием, или инсм чим жена на живот моужа своего совсщаст, или иных сие товарищих сведущи, моужу своему неявит», а также «аще киим любо образом, моуж совсщает на живот жены свося или иных совещающих ведыи, не явит жене, ни по законом отмстит ся».[25] Закон судный царя Константина (гл. 32) хотя и признает нерасторжимость брака («яжс Бог сочета, человек да не разлчает»), кроме как по прелюбодеянию, причем только женщины («разве словесе прелюбодейна»), тем менее расширяет список причин к разводу, указывая «но зане от неприязни ненавиденис впадает, меж мужем и женой клевет деля <...> их же ради разлучается муж от жены свося за каковый грех», в частности, если жена покусится па жизнь мужа и не сообщит ему о готовящемся покушении со стороны, текст предполагает ту же причину и меру.

Убийство же супруга наказывалось по уголовному светскому законодательству. Впрочем, Соборное уложение, основной свод русского права в действии практически до публикации Свода законов, по-разному подходил к убийству мужем жены и женой мужа. Мужеубийство было выделено в отдельный состав (гл. XXII, ст. 14): за убийство или от­равление мужа жену полагалось «живу оконати в землю» и держать до той поры, пока умрет, без всякого прощения. Наказание это подтверждалось указом 11 мая 1663 г., а также Новоуказными статьями 1669 г. Однако, по мнению историков, это наказание на практике чаще заменялось пострижением в монастырь, причем по инициативе духовных властей. Так, в 1677 г. по челобитной архимандрита Рождественского монастыря Варнавы с братиею и игумена Спаса Золотовортского монастыря с братиею, игуменьи Успенского девичья монастыря Маремьямны с сестрами и ключаря Успенского Богородицкого собора с братиею (Владимирский уезд) крестьянка Фстинья (жонка Фетюшка), отсекшая своему мужу косою голову и окопанная за это в земле уже сутки, была освобождена и отдана на постриг в Успенский девичий монастырь. В 1682 г. за комплекс преступлений (отрава мужа и постороннего человека, блудное воровство, побег из тюрьмы) две женки (ямская) Маринка и (стрелецкая) Дашка после трех дней окопания на сей раз по указу царя отправлены на пострижение и под крепкий начал в Тихвинский монастырь. В конечном итоге данное наказание было заменено указом 19 марта 1689 г. на отсечение головы. Совершенно очевидно, что мужеубийство и особенно отравление рассматривалось как квалифицированное предумышленное убийство, по сравнению с наказаниями за обычные предумышленные убийства (простое «казнить смертью», как в пункте 19 той же XXII гл.). Судебная же практика показывала, что закапывание в землю использовалось как своего рода мучительное и позорящее наказание, вслед за которым следовало сохранение жизни и пострижение в монастырь.

Поскольку убийству жены не было посвящено отдельной статьи, то можно предположить, что за него полагалось обычное наказание как за предумышленное или непредумышленное убийство. Судебные дела свидетельствуют, что убийство жен не оставалось безнаказанным, однако и не наказывалось так сурово, как мужеубийство. Ивашко Долгой, убивший свою жену из-за подозрения в супружеской измене, был приговорен к битию кнутом и отдаче на «чистые» поруки, что, конечно, не­сравнимо было бы с участью его жены, убей она его по тому же подозрению. Суровость наказания жен можно объяснить тем, что мужеубийство рассматривалось не только как убийство, но и как преступление против власти, по Уложению, тягчайшее из преступлений. Таким образом, жен­щина оказывалась в исключительно несправедливом и неравном положении относительно общего уголовного права.

Покушение одного супруга на жизнь другого оставалось причиной развода и после петровской церковной реформы: 22 марта 1723 г. Синод подтвердил, что данная причина есть «правильная вина» к разводу, однако несколько в ином контексте. Речь шла о желании мужа жениться после бегства жены: Синод рекомендовал исследовать достоверно причины бегства жены, и в особенности не покушался ли муж на «живот». Судя по большому количеству исков жен и их родственников (отца или других родичей) на дурное обращение с ними мужей в XVII в., побои интерпретировались как «покушение на живот», ибо при описании побоев всегда указывалось на нестерпимость, увечья и т. д. Болес того, наличие данных дел, особенно в первой половине XVII в., свидетельствует, что побои не воспринимались как должное, а обращение к духовным властям (а иногда и к светским, например, в случае с Разрядным приказом) обозначало существовавшую юридическую практику по разбору данных дел.

Современники также свидетельствовали о сложившемся обычае обращаться к патриарху или государю за разбором таких дел. Григорий Котошихин, в частности, описывая браки по сговору, когда увечную дочь обманом выдают (на смотринах вместо нее другую показывают), рассказывает следующее: «И будет которая жена бывает противна, побой ево и мучения не терпит, жалуетца сродичам своим, что он с нею живет не в совете и бьет и мучит, и те сродичи на того человека бьют челом патриарху или болшим властем, и по тому челобитью власти велят сыскать дворовыми людми и соседми, по душам их: и будет тому есть правда, и того человека сошлют в смирение, в монастырь, на полгода или на год, а жена его останется в дому; и как урочные месяцы в монастыре отсидит, или до того врсмяни жена об нем учнет бить челом, чтоб был свобожсн, и его свободят и велят ему с нею жить по закону; и будет и того не послушает, и их розведут, и животы их им розделят по полам, и до семи лет им одному женитися на иной, а другой за другого итти замуж не поволено».[26]

Петровская церковная реформа так же, как и реформа семейного права, были направлены на укрепление и внешней, и внутренней стороны брака. Помимо упорядочения формальных процедур заключения брака (введение венечных памятей, записи браков в записные книги и т. д.) Петр уделял довольно много внимания личным супружеским отношениям, считая таковые важными, вероятно, из своего личного опыта. В частности, именным указом от 5 января 1724 г. Петр запрещал родителям и господам принуждать своих детей и крестьян к вступлению в брак против их воли, обосновывая свое запрещение тем, что такие поступки и ведут затем к несогласному житию. В Воинском артикуле статьей 163 в толковании признавалось, что смерть жены могла наступить в результате жестоких побоев, однако наказание «легче бывает», поскольку такое убийство считалось непредумышленным. В случае предумышленного убийства муж наказывался по всей строгости. В своем проекте уложения Петр, систематизируя преступления внутри семьи, довольно интересно рассматривает проблему супружеского насилия. На первое место Петр выносит битье женой мужа (гл. 12, ст. 34) — такие дела следует отсылать в Синод, где развод чинить по правилам. А вот в случае, когда «муж с женою побоями тирански поступает», Петр предлагает рассматривать такие дела на основании общего уголовного законодательства, то есть как будто побои и увечья были нанесены посторонним человеком и после соответствующего светского наказания отсылать к духовным властям. Однако если жена нанесет мужу побои и увечья, то ее сразу навечно ссылать на прядильный двор. Здесь, во всяком случае, разница наказаний не так очевидна, как в допетровском законодательстве и в Соборном уложении. Хотя опять женщина автоматически попадает в тяжкие работы (прядильный двор) навечно, тогда как муж мог бы отделаться битьем кнутом и месячным тюремным заключением (Уложе­ние, гл. XXII, ст. 11).

Впрочем, петровские законодательные новеллы, как мы увидим ниже в материалах судебных дел, не получили распространения среди духовенства, которое продолжало осуществлять разборы дел о супружеском насилии но правилам святых отец и святых апостол, а также Кормчей книги и выносило при этом исключительно неожиданные решения. В деле о разводе кравчего Василия Салтыкова с женой Линой Григорьевной (урожденной Долгорукой) в 1723

г.        Синод определил, что в Кормчей книге нет правила о том, чтобы расторгать браки по причине побоев женам от мужей, посему иск Лины Григорьевны Салтыковой остался неудовлетворенным.[27] Вплоть до Екатерининской эпохи и второго периода реформ, если истице удавалось доказать, что тяжкие побои и увечья угрожали се жизни, тогда она могла получить развод, но часто без права последующего выхода замуж и сильно теряя в имущественном положении, так как она должна была покинуть дом мужа и могла получить только свое приданое и личное имущество. Если доказать угрозу жизни не удавалось, тогда духовные власти приказывали жене оставаться с мужем, а мужу рекомендовали жить с женою по закону, о чем брали у него подписку.[28] Однако ситуация с разводами складывалась достаточно плачевно, ибо духовные власти практиковали разводы без желания и согласия супругов (например, когда обнаруживалось, что они находились в запрещенном родстве или свойстве), а также принимали решения не по правилам святых апостол и отец, а по самоличному рассуждению.

В 1744 г. Синод затребовал из Московской консистории выписку о производстве бракоразводных дел. Были приложены также и мнения членов Синода начала 1720-х гг., когда обсуждался духовный регламент и «вины разводов брачных». Московская консистория, в частности, под­твердила, что руководствуется указом патриарха Адриана от 1697 г., по которому предписывалось производить разводы только по прелюбодеянию и «на живот совещанию».[29] Исключительный интерес представляет записка о правильных разводах архиепископа Псковского Феофана (Прокоповича). Пожалуй, впервые в рамках обсуждения данной проблемы Феофан настаивает на равенстве прав мужа и жены на развод в случае прелюбодеяния (имплицитно, однако, указывая на это равенство и по другим винам, особенно указанным в гражданском Градском законе). Феофан опровергает доводы тех, кто считает, что поскольку прелюбодеяние жены творит большую обиду мужу, так как подвергает угрозе кровную преемственность семьи, то и прав на развод у нее меньше. С точки зрения Феофана, в данном случае наказание за прелюбодеяние жене может быть более тяжким, однако право на развод должно оставаться равным.[30]

Мнение Феофана разделял и преосвященный Иосиф, архиепископ Московский: в своей записке он признает правильной виной для развода только прелюбодеяние. Иосиф при этом наказывает духовному суду внимательно относиться к обвинениям в прелюбодеянии, «дабы челобитчик, который бьет челом о разводе, несогласное и нелюбивое сожитие имея с супружницею своею, и сам он каковым коварством и поступком нс дал жене причины к прелюбодеянию, хотя от ея каковым либо способом избыти и на другой жснитися».[31] Иосиф, безусловно, хорошо был знаком с практикой ложных обвинений жен в прелюбодеянии, когда мужья просто хотели избавиться от опостылевшей жены для вступления в другой брак, часто применяя угрозы или склоняя жену к прелюбоде- нию напрямую, как мы увидим далее. Так, иски о разводе со стороны жены регулярно включали обвинения мужа в прелюбодеянии, из-за чего и следовало жестокое отношение к жене, побои и издевательства.[32]

Еще более аргументированной является позиция асессора Св. Синода иерея Анастасия Кондоиди. Выступая, как и два предыдущих архиерея, в пользу равенства в предоставлении развода мужу и жене, Кондоиди восклицает: «С каким убо лицем чистоты (женския) требуе- ши, а сам в ней не пребываеши?» С его точки зрения, плоть едина, смерть едина и спасение едино, рождение равно от мужа и жены проис­ходит, долг родителям чада отдают в равной степени, а посему и развод имеют право получить равно. Кондоиди также распространяет это право и на развод по причине «биения» жен, приводя в подтверждение своей правоты законы греческих царей (Феодосия, Валентина и Юстиниана). Он выступает и против физического наказания «погрешающей» жены: можно использовать увещевание, запрещение или «отнятие некоторой власти». Кондоиди приводит пять причин, по которым «ранами же и биением жену наказывать несть мужне»: «1) происходит от свирепства и жестокосердия, чему быти не подобает; 2) благоразумному и равному и дружелюбному брачному совокуплению противно; 3) любовь брачную искореняет во обоих, как в мужи, егда с женою своею обходится, аки с рабою, так и в жене, егда видит себе презираему и тирански мучиму; 4) самое искусство учит, яко исправление и миротворенис фамилии не таким образом происходит; 5) никакими правилами, как божественными, так и человеческими нс утверждается, ниже есть во употреблении, разве в лишенных ума и пианствующих».[33] Здесь Кондоиди даст полное и контекстуальное толкование норм Священного Писания и правил святых отец и святых апостол (в частности, св. Василия Великого), подчеркивая, что, несмотря на возможность общего принципа наказания провинившейся (и только провинившейся) жены, тем нс менее это наказание не включает физического воздействия. Как мы видели выше, такая инте- прсгация господствовала и в дидактической литературе того времени, но на практике, а это показывают судебные дела, сохранялась стойкая ассоциация между словом «наказание» и «побои», ибо вся система наказаний в России XVII—XVIII вв. строилась на телесных наказаниях, увечьях, пытках и других методах физического воздействия.

В конечном счете именным указом от 20 сентября 1752 г. повелевалось выносить решение о неправильных браках на основании Священного Писания, а не на собственных рассуждениях, то есть покушение на жизнь супруга оставалось среди причин развода. В проектах Уложения среди смягчающих причин убийства жены все же значилось прелюбодеяние, если муж застанет свою жену в прслюбодействс, то в этом случае мужа предполагалось отослать к церковному покаянию на месяц, жена, однако, такой привилегией воспользоваться не могла.

Накопившиеся проблемы церковного управления, а также постоянные трудности юрисдикции между церковными и светскими властями по делам о супружеском насилии и прелюбодеянии получили свое отражение в царствование Екатерины II, особенно в наказах. В наказе Синода своему депутату (1767 г.) рекомендовалось, чтобы такие дела рассматривались в светских командах, также наказывались и отсылались к духовным властям только для производства дела о разводе. 69 Насколько противоречивой была ситуация, видно из указа от 15 мая 1767 г., по которому, наоборот, светским властям запрещалось вмешиваться в «пар­тикулярные несогласия» между мужем и женой, за исключением дел, касающихся краж и грабитсльств, и отсылать их к духовным властям.[34] Таким образом, попытка духовных властей сосредоточиться только на духовной стороне брачных отношений не была успешной, ведь в систе­ме, где церковь также являлась частью государственного механизма, обязанности распределялись функционально, иначе говоря, все брачные отношения автоматически относились к ведению церкви. В то же время в рамках своего цивилизационного проекта Екатерина пыталась «смягчить» нравы и прописать обязанности супругов в соответствии с новым представлением о просвещенном гражданине.

В «Уставе благочиния» (1782 г.) должности мужа и жены отнесены к общественным обязательствам. Муж «да прилепится к своей жене в согласии и любви, уважая, защищая и извиняя ея недостатки, облегчая ея немощи доставляет ей пропитание и содержание по состоянию и воз­можности хозяина»; жена «да пребывает в любви, почтении и послушании к еиоему мужу; и да оказывает ему всякое угождение и привязанность аки хозяйке». Екатерина была, однако, весьма внимательна к супружеским отношениям и особенно к негативным их проявлениям, что хорошо видно из ее проекта Уголовного уложения, относящегося к концу 1770- х гг. Следуя сложившейся в уголовном праве XVIII столетия традиции, Екатерина рассматривает убийство мужем жены как неумышленное смертоубийство. Особенностью же ее проекта является эксплицитное выделение этого состава в отдельную статью под классификацией неумышленное убийство но неосторожности в группе одинаковых составов: если родители детей, или начальник подчиненного, или «муж от невежества или иной причины станет бить жену» и в результате такого «неосторожного наказания» ребенок, подчиненный или жена лишится жизни, то такой убийца подлежит лишению чести или состояния, тюремному заключению и ссылке на каторгу но церковном покаянии. Наказание неизмеримо более жесткое, чем в предыдущих проектах Уложения, что, вероятно, для того времени, сообразно распространенным идеям соответствия наказания преступлению, можно рассматривать как признание серьезности преступлении. Екатерининский проект Уголов­ного уложения признает и неумышленное увечье но неосторожности с теми же составами: если муж «от невежества» или но иной причине станет бить жену и она останется увечной навсегда или жизнь ее в опасности, то преступник (изувечник) подлежит лишению чести или состояния и тюремному заключению. Можно смело утверждать, что это первое официальное признание недопустимости побоев в семье в отношении жены. Интересно, что Екатерина признает причину побоев в «неве­жестве» мужа, еще раз предполагая, что человек просвещенный такие действия совершать не будет. Важно добавление «но иным причинам», которое криминализирует любые формы побоев, исключая возможность физического воздействия «но причине» и окончательно лишая мужчину права «исправлять» своих домашних силовыми методами. Официальная же юридическая литература последней четверти XVIII — начала XIX в. сходилась во мнении, что «мучитсльскос обхождение» есть правильная причина развода.

Приведенная выше характеристика российского права свидетельствует, что в изучаемый период законодательство не содержало конкретных

и точных норм, запрещавших супружеское насилие, кроме запрещения смертоубийства и покушения на жизнь супруга.

Патриархатная система предполагала возможность (в случае буквального толкования Евангелия) использования методов физического воздействия на жену (и других домашних) в целях любовного исправления, женщина же не имела права применять какие-либо методы для самозащиты, ибо они автоматически рассматривались как покушение на мужчину и власть и, следовательно, нарушение светского и божественного законов. Правда, на практике побои и другие формы насилия над женой (например, принудительное по­стрижение в монастырь, о чем речь пойдет далее) принимались судом как причина для развода или, по крайней мерс, увещевания мужа к «законному» сожительству, под которым подразумевалась согласная жизнь в «дружестве». Рассмотрим теперь механизмы функционирования данной системы.

Виды и типы супружеского насилия

Исками о супружеском насилии занимались как духовные, так и светские суды. Духовные рассматривали обычно иски о разводе или о разрешении раздельного проживания, светские — уголовные дела или иски, подлежащие юрисдикции определенного суда (например, криг- срсхт вел иски жен военных о притеснениях со стороны мужей). На материалах судебных дел можно выделить следующие виды супружеского насилия: побои и увечья («бьет и увечит» обычная формула иска), изоляция и ограничение свободы, отказ в содержании («не поит и не кормит»), изгнание из дома («со двора сбил»), принуждение к разводу (включая насильное пострижение и саморазвод) и сексуальное насилие (неестественное сношение — содомия, анальный и оральный секс, принуждение жены к сексуальным отношениям либо с другими мужчинами-членами семьи, так называемое снохачество, либо с посторонними мужчинами).

Оценить масштабы супружеского насилия в количественных единицах достаточно сложно. Изученные материалы Холмогорской и Устюжской епархии (1685— 1715), Санкт-Петербургской Духовной консистории, Святейшего Синода, кригерехтов и Сената дают очень отрывочные и трудно классифицируемые сведения (см. табл. I). 75 Однако по ним

тенденции, снизанных с изменениями отношении церкии, государства и общества к супружескому насилию. Прежде всего можно выделить три периода с точки зрения характеристики исков: 1) подача иска о побоях со стороны мужа с целью повлиять на поведение мужа — 1680—1720-е гг.; 2) подача иска о побоях с целью получить развод — 1720- 1760-с гг.; 3) подача иска о супружеском насилии с целью получения раздельного проживания — 1770-е — начало XIX в.       Этим трем периодам соответствуют и три периода политики властей по отношению к решению данных дел: 1) наказание мужа за побои (как правило, кнут и подписка о житии впредь с женой «по закону»); 2) развод таких браков, но только в случае доказательства угрозы побоев жизни женщины (полный развод с правом последующего выхода замуж для жены и наказание мужа кнутом и заключением в монастырь, без последующего права на вступление в другой брак); 3) отказ в разводе по причине жестокого обращения, увещевание к совместной жизни и, в случае неудачного увещевания, разрешение раздельного проживания с обязан­ностью мужа содержать жену и детей.

Табл. 1

Количество обнаруженных дел по

Годы

кол-во д.ел (случаев)

1680-89

4

1690-99

9

1700-09

1

1710-19

 

1720-29

39

1730-39

31

1740-49

51

1750-59

26

1760-69

21

1770-79

19

1780-89

55

1790-99

69

супружескому насилию в России

 

содержит материалы и отчеты военных судов (кригерехтов) военных округов России: РГВИЛ. Ф. 8. Оп. 1—8.

Табл. 2

Виды исков в духовные суды (на примере Санкт- Петербургской Духовной консистории), 1721—1800 гг.

Г оды

Разводы

Супру

жеское

насилие

Раздельно

е

проживан ие и

уветттева-

Побег

и

жен

Кол-во

разводо

в

Прелюб

о

деяние

Супру

жеское

насили

1720-29

15

13

0

6(1*)

1

9

1730-39

4

4

0

3(1**)

1

3

1740-49

7

6

1

2(1*)

0

5

1750-59

8

8

0

2

0

3

1760-69

11

11

0

3

0

6

1770- 79

25

19

3

2(4**)

0

1

1780-89

28

21

1

9(5**)

11

4

1790-99

101

68

6

21(1*1**

16

2

Итого

199

150

(75,3 %)

11

(5,5%)

62

29

33

 

* покушение на убийство или убийство мужа покушение на убийство или убийство жены

Побои и увечья: физическое насилие в семье

Мой постылый муж //Да поднимается,

За шелкову плетку // Принимается...

Плетка свистнула, // Кровь пробрызнула...

(Русская хороводная песня)11

По замечанию А. И. Загоровского, «в низших классах продолжала по-прежнему царить палка. Ужасные даже для старой Руси описания истязаний мужьями жен встречаем мы в делах о несогласной жизни супругов, разбиравшихся в Московской Духовной консистории: здесь сплошь и рядом — покушение на жизнь, побои, разные виды истязаний, сделавшие бы честь даже древнерусскому застенку но своей изобретательности; и что замечательно — тут фигурирует не одно крестьянство, но купцы, мелкое чиновничество, дворцовые стряпчие и даже коллежские асессоры — чин по тогдашнему времени не малый».[35] Действительно, материалы Московской Духовной консистории, опубликованные Н. Розоновым в 1869-1870 гг., демонстрируют ужасающую картину супружеских отношений разных слоев населения. 77 Пафос Загоровского, очевидно объяснявшего использование побоев как знак низкой культуры и невежества низших классов, выглядит весьма жалко, особенно на фоне опубликованных известных дел Синода о супружеском насилии и разводах в знатных

семьях. Не только крестьяне, но и посадские люди, купцы и лавочники били своих жен. Физическая расправа часто применялась и представителями дворянства. Известные фамилии Порецкие, Мусины-Пушкины, Солнцсвы- Засскины, Ржевские, Лопухины, Долгорукие, Ганнибалы так или иначе были втянуты в разбирательства Синода.

Дела о побоях, издевательствах и увечьях составляют основную категорию дел. Их можно разделить на две группы: «простые» побои и квалифицированные, сопровождавшиеся выкидышами и/или увечьями. Побои также чаще всего сопровождались или предшествовали прелюбодеянию (с одной женщиной, с дворовыми девками и т. д.), являлись методом достижения экономических целей (принуждение жены переписать на мужа свое имущество), развода, часто заканчивались смертью жены. Побои могли наноситься мужем вместе с другими членами его семьи (чаще всего вместе с отцом). Изучение судебных материалов подталкивает к выводу о том, что побои действительно были неотъемлемой частью семейных отношений всех слоев русского общества: от побоев, увечий, выкидышей в результате жестоких избиений страдали дворянки (включая княгинь, графинь и других представительниц высшей аристократии), купчихи, горожанки, попадьи, крестьянки. Синод, в силу специфики своего положения, особенно в первой половины XVIII в., рассматривал большое количество дел о супружеском насилии, исходящих из дворянской среды, что привлекало внимание иностранцев и в очередной раз позволяло им писать о России как о варварской стране.

«Простые побои» часто выражались формулой «бьет и увечит» или «бьет и мучает», прежде всего в ранних документах. На протяжении XVIII в. эта формула меняется на «несносные побои». В челобитной Антонины Трофимовой дочери на своего мужа Карпа Андреева сына Мснынснина (Устюжская епархия) от 1699 т. говорится: «он муж мой Карп меня сироту бьет и увечит смертно».[36] Женщины часто в своих челобитных описывали методы и виды «напрасных побой и мучений». Анна Карповна Ржевская в 1730 г. на очной ставке со своим мужем полковником Василием Ивановичем Ржевским, который побоев жене не отрицал, но говорил, что бил се «обычно» и «несмертно», подробно описала его «обычные» побои: «он дс, ответчик, подлинно се, истицу, бил смертно и давил, от которого его давленья из гортани ся истициной игла кровь и волосы ея выдранные им, ответчиком, из головы лежали на земле».[37] Дело это было настолько тяжелым для судей, что составленную тетрадку с детальным описанием нанесенных Анне Ржевской побоев и их освидетельствованием, отдали в секретный архив. Марфа Петровна Солнцсва-Засекина, с

помощью своего брата Ивана Дашкова уехавшая от мужа князя Солнцсва-Засекина в Новодевичий монастырь, была там освидетельствована но приказанию Синода. Монахини произвели осмотр, и оказалось, что «на голове 2 пролома, в правом боку ребро переломано, на груди и на спине между плеч горбы, 2-х зубов исподних нет и язык с правой стороны поврежден».[38] В деле бригадира Потемкина 1731 г. его жена Марья Даниловна, просившая «за дряхлостию» (ей было 74 года) отпустить се в монастырь от мужа, так как «означенной муж ся, бригадир Потемкин, видя такую ся совершенную старость и дряхлость, ненавидит се аки супостата, и движимое имение ся пограбил без остатку и, гнушаясн сю, бьет ее Марью смертным боем безвинно, а тем и изувечил, а именно: в разные времена бьючи ее, проломил ей Марье тро­стью голову, да у левой ноги в бедре, розбил тростью ж кость, на котором дс месте и поныне имеете горб, — от чего тою ногою своею и поныне владеет она но самой нужде; да он же бьючи се руками немилостиво и смертно, сломил было ей голову, и в то время у ней Марьи в шеи кости сшиб с составов; да и во все се Марьи с мужем супружеское житие, с тому уж лет 15, едва не всегда он, муж ее, возненавидя и гнушаясь ею, бивал де ее Марью смертно, отчего де она ныне весьма в здаавии своем имеет слабость и болезнь тяжкую...» [39] Ксения Григорьевна Дурново так описывала «ругательства» своего мужа: «над нею наругался, приказывая людям раздевать ее и бить; жег ей лучиною лицо и все это делал для того, чтобы она записала ему свои приданые деревни, а сама шла в монастырь».[40] Отставной прапорщик Александр Степанович Минин свою жену «постоянно бил <...> мучитсльски, выколол ей ножем глаз и проломил голову».[41] Другой отставной прапорщик Семен Жуков бил жену «безчеловечно, смертным боем, однажды разрубил ей голову и заставил пить кровь».[42]

Использование холодного оружия было достаточно распространено. Ульяна Дмитриева дочь и Фекла Алексеева дочь заявляли в своих челобитных о том, что их мужья увечили их ножом.[43] Фельдшер Васильев также поколол свою жену ножом (и еще находившуюся рядом солдатскую жену),[44] московский купец Григорий Кунев порезал ножом себя и свою жену Ирину.[45] Солдатская жена Анна Михалкова обвиняла мужа в увечье кортиком.[46]

Использование холодного оружия вносило некоторый момент подготовки к совершению деяния и нанесению увечья, потому рассматривалось более строго, чем простые побои.

Жестокое обращение и увечья часто приводили к выкидышам, что также воспринималось судом более серьезно, нежели побои без последствий. Марья Титовна Лопухина, жена стольника Степана Ивановича Лопухина, пережила несколько выкидышей (только два в 1730 г., в фев­рале и декабре), прежде чем ей позволили перейти под защиту дяди полковника Афанасия Прокофьевича Радищева.[47] Жена оконнишнего дела мастера Ивана Хлебосолова заявила своему духовному отцу на исповеди, что муж у нес выдавил младенца уже четвертого по счету. Освидетельствование показало, что у мертвого младенца голова была помята и череп вдавлен.[48] Прасковья Иванова, жена секретаря СПбДК Василия Иванова, в челобитной в Синод (в связи с конфликтом интересов) заявляла, что преждевременно родила младенца, который жив, но болен, после того, как «муж бил ее нагую веревками, топтал ногами и давил шею».[49] Дела о выкидышах обычно рассматривались светскими судами, куда духовные власти отсылали дела по окончании своего расследования (о разводе или о раздельном проживании). Уложение хотя и говорит только о выкидыше в результате действий постороннего лица, однако относит преступление эго к разряду серьезных и предполагает жестокое наказание (кнут нещадно, гл. XXII, ст. 17-18).[50]

В жалобах дворянок побои часто соседствуют с обвинением в прелюбодеянии, в особенности с дворовыми девками или служительницами. Как мы видели, прелюбодеяние оставалось абсолютным и не подвергаемым сомнению поводом к разводу; прелюбодеяние с дворовыми также являлось уголовно наказуемым преступлением (Уложение, гл. XX, ст. 80), поэтому данные факты указывались в челобитной с целью сделать иск более успешным, с одной стороны, а также продемонстрировать характер мужа, с другой. Ксения Григорьевна Дурново утверждала в своем иске, что ее муж «служительниц девок и многих крестьянских женок батожьем заставил жить с собою блудно». 5 В деле Солнцсвых-Засеки- ных жена прямо обвиняла мужа в насилии над дворовыми.96 Прасковья Григорьевна Трифонова уличала своего мужа (канцеляриста Московской губернской канцелярии) в держании наложниц и прижитии с ними детей.97 Марфа Бахтсярова (урожденная княжна Путятина) обвиняла мужа в сожительстве с тремя крепостными девками, родными сестрами, и Тверская Духовная консистория дала Марфе развод именно на этом основании. Анна Васильевна Озерова подала жалобу на своего мужа секунд-майора Михаила Константиновича Озерова в систематическом прелюбодеянии с дворовыми, в том числе в сожительстве одновременно с двумя девками, которые на следствии показали, что жили с ним только из неволи по насилию.[51]

Беспрецедентный произвол помещиков в условиях крепостного права имел те же корни, что власть мужа над женой или самодержавная власть российских правителей: женская сексуальность становилась объектом и символом данного произвола. Сексуальная эксплуатация крепостных женщин была постоянным напоминанием свободным жен­щинам дворянского происхождения о том, до каких границ может простираться власть мужа по отношению и к ее собственному телу. Трудно оценить, насколько дворянки сочувствовали крепостным женщинами. В изучаемых делах в случае положительного исхода женщины, состоявшие в прелюбодейной связи, даже если они были изнасилованы, все равно подвергались наказанию (как правило, плети и отсылке в монастырь в тяжкие работы на несколько месяцев), и дворянки использовали их в своих интересах, но в деле Солнцевых-Засекиных княгиня Марфа Петровна защищала свою дворовую Ульяну, которую князь изнасиловал, и пыталась взять ее с собой к брату.[52]

Изоляция и ограничение свободы, а также отказ в содержании дополняли иски о побоях и других насилиях. В деле против бригадира Дмитрия Порецкого его жена Ирина (1730 г.), вынужденная объявить «слово и дело», чтобы просто попасть в суд и подать свою жалобу, обвиняла мужа в том, что он держит сс запертою в одной палате и без пищи, а дворовые девки посылают сс за пищей к собакам, а также в недопущении к причастию и к духовному отцу и в церковь.[53] Ирина была второй женой Порецкого, его первая жена — Марья Порецкая — в 1724 г. обвиняла мужа в жестоком с нею обращении, понуждении к поступлению в монастырь, расхищении ее имущества и многочисленных «беззаконных» связях с дворовыми девками.[54] В 1725 г. это дело закончилось примирением, а не разводом: с Порецкого была взята подписка в том, что он не будет своей жене впредь чинить «неповинных мучений»,2 однако вскоре та умерла при невыясненных обстоятельствах. В другом деле того же периода (1730 г.) действительный статский советник Алексей Баскаков жаловался, что после выдачи замуж дочери за поручика Якова Михайловича Павлова, через неделю после свадьбы его отец и сам Павлов начали запрещать ей посещать родительский дом, его же выгнали из квартиры, когда он прибыл с визитом, били и морили голодом. Баскаков прибег к милости и защите герцогини Мекленбургской, которая прика­зала ему забрать дочь из дома Павловых.[55] Этот пример также весьма показателен с точки зрения вмешательства членов императорской фамилии в такого рода дела:

Екатерина Ивановна и сестра сс императрица Анна Иоанновна часто вмешивались в несогласную жизнь супругов, защищая пострадавших женщин — либо забирая их к себе, либо определяя в надежный монастырь как в укрытие.

Изгнание излома и отказ в предоставлении содержания также часто дополняли обвинения жен в жестоком обращении. Так, Фекла Алексеева дочь жаловалась на своего мужа устюжанина Артемия Кононова сына Русиновских, что помимо напрасных побоев и увечий «и с ро- бятишками а не поит и не кормит и ношным врсмянсм из дворишка пошибте временами збивает ни обувает ни одевает». Муж отрицал воз­водимые на него обвинения, а отказ в содержании объяснял тем, что сам ходит по миру, когда может, кормит, когда не может, не кормит.[56] Другая женщина — бобыльская дочь из деревни Трясовки (Кашинский уезд) Ульяна Дмитриева дочь в том же году жаловалась на своего мужа Антипа Елизарьсва, что он се постоянно выгонял излома по ночам, ей приходилось спать в бане или просто скитаться меж дворами. Нсжсла- ние властей разбирать дело привело к тому, что Ульяна бежала.[57] В другом подобном деле из деревни Великий Бор (Устюжский уезд) Карп Андреев сын Мсншснин объяснил свои поступки тем, что жена его воровала у него хлеб (накормила нищих на Пасху) — за это он ее и выгнал.[58] Священник Иван Федоров (Двинский уезд, Сийский мо­настырь, Золотицкая волость), обвиненный своей женой в 1725 г. в покушении на ее жизнь, изгнании из дома с двумя детьми, содержании в доме наложницы (девки Марсмьяны), насилии над двумя другими девками (Соломонисй Исаковой и Дарьей Антоновой), во всех своих «проступках» сознался преосвященному Варнаве, архиепископу Холмогорскому, свое поведение по отношению к жене объяснил тем, что она «младенца своего Евдокию уронила с коленей», то есть виновностью жены и заботой о ребенке, что, однако, не помешало выгнать двух других детей вместе с женой.

Варнава наказал попа плетьми и сослал под начал в Сийский монастырь.[59] Полвека спустя крестьянка Матрена Леонтьева все также жаловалась на своего мужа крестьянина седа Ве- еьегонское (Устюженский уезд) на «притеснения и обиды».[60] Вопрос содержания жены (и семьи) постоянно возникал при бракоразводных процессах и при раздельном проживании супругов. Так, в 1785 г. поручик Иван Франк отказался содержать свою жену Прасковью Петрову, раз та живет отдельно от него в доме родителей.[61] В том же году Конси­стория увещевала купца Андрея Семенова жить в согласии с женой и содержать ее на свои средства.[62]

Часто жен отсылали обратно к родителям. Поручик морского флота Иван Салманов (англичанин по происхождению), женившись 1 ноября 1738 г. на 13-летней девочке, уже 31 декабря 1738 г. отправил ее к отцу, 5 января 1739 г. забрал от отца и по апрель 1739 г. бил ее и «тиранил», затем прогнал, объявив, что в Кронштадте у него есть другая жена и дети от этого брака. Объясняя свое поведение в СПбДК, Салманов настаивал, что жена была непочтительна к нему, постоянно играла в детские игры и забавлялась, к тому же похитила у него деньги (он, кстати, получил за ней приданое в 150 рублей).[63]

Причиной изгнания жены часто становилось прелюбодеяние мужа и желание его вступить в другой брак или жить с полюбившейся женщиной. Торжковский подьячий Семен Вишняков так и поступил в 1739 г.: выгнал свою первую жену Ефросинью Федорову и вступил во второй (признанный незаконным) брак.[64] Эта причина тесно связана с проблемой саморазвода и двоебрачия, борьбе с которым посвятили себя духовные власти в XVIII в. 09 Саморазвод можно рассматривать как гибкий механизм частного улаживания отношений в рамках репрессивной системы регулирования брачных отношений православной церковью. Официальный бракоразводный процесс был делом долгим и весьма неприятным, к тому же имевшим последствия в виде наказания для «виновной» стороны. Получение же такого разводного письма от мужа (со стороны жены такое письмо называлось отступительным) позволяло мирным способом решить семейный конфликт и вступить в иной брак. Более того, священники подписывали такие письма, тем самым санкционируя саморазвод. Однако саморазвод имел и оборотную сторону: тс мужья, которые хотели избавиться от своих жен, также могли (против их воли) дать такое разводное письмо и выгнать жену из дома. Центральные власти, включая Синод, были исключительно озабочены распространением такой практики и участием в ней священников — самовольное отпущение жен и мужей вносило сумятицу в учет населения, в подушный оклад, ре­визские сказки, угрожало власти помещиков над крестьянами, создавало трудности в области наследственного права.

Синодским указом от 11 декабря 1730 г. запрещено было духовным отцам заверять разводные письма своих духовных детей под угрозой тяжкого штрафа, наказания и лишения священства. 10 Вероятно, этот указ являлся реакцией на неумсныпающееся количество саморазводов и случаев двоебрачия. То, что священники заверяли данные письма на регулярной основе, видно из дела 1743 г. Сержант Астраханского гарнизона Степан Болтунов просил Синод вернуть ему жену на постоянное жительство, которая, по его сведениям, укрывалась в Петербурге. Жена Болтунова Авдотья (урожденная Лопухина) проживала в доме тетки своей Ирины Федоровны Шереметьевой; в ответном челобитье заявила, что выдала своему мужу два «увольнительных письма» в ответ на его просьбу дать ему денег за его бедностью и дряхлостью с целью поступить в Астрахани в монастырь. Авдотья выдала мужу 120 рублей на пропитание. Болтунов, в частности, писал: «...изволь к своему житию искать способу и жить, где хочешь, а что мне пришлешь, я тем буду доволен и от тебя никаких пожитков более требовать не стану...», а также: «...за старостию и дряхлостию в союзе жить не могу и более желаю в мо­настырь». Оба письма были заверены священником конюшенного Ея Императорского Величества двора Андреем Михайловым, духовным отцом Болтунова, о чем тот, не боясь, дал показания.[65] Робин Биша, изучавшая дела СПбДК о прелюбодеянии и двоебрачии, сделала весьма очевидный вывод о неспособности церкви полностью контролировать брачное поведение российского населения в тот период. С ее точки зрения, общество весьма терпимо относилось к беззаконным союзам и, более того, подталкивало оставленных супругов ко вступлению во вторые (нелегальные) браки.[66]

Ситуация не улучшилась и 30 лет спустя: в указе от 10 июля 1767 г. Синод настаивал, что священнослужители по сей день пишут «рос- нускныс письма», а другие, «безрассудно утверждая оные быть правильными», венчают последующие браки на основании таких писем, как по­казывают дела Синода. В указе содержалось очередное запрещение под уфозой суда и лишения сана.[67] Проблема эта оказалась важной и для депутатов Новоуложенной комиссии в рамках рекомендаций импера- грицы по «умножению» населения Российской империи. Депутат от города Волхова Степан Синицын на одном из заседаний (от 3 июля 1768 г.) подал представление, где описывал ужасающую ситуацию изгнания мужьями жен с детьми, что, по его мнению, никак не способствовало ни умножению населения, ни надлежащему воспитания нового поколения граждан. Синицын говорит о мужьях, которые изгоняют жен с детьми по наущению своих домашних и обрекают их на голодную жизнь и скитание по миру, что приводит к неправильному воспитанию детей, потому как мать хоть и может этих детей (мужского пола прежде всего) взрастить, но наукам не обучит, что в конечном итоге ведет к невозможности данных детей обеспечивать себя. Дочери же в таких браках замуж выйти не смогут по бедности, а посему вероятность обращения к блуду, а также к погублению блудно прижитых детей весьма высока. Посему таких мужей Синицын предлагает ссылать па казенные работы, выделив десятую часть имения, а остальную часть направив на содержание и воспитание детей (в том числе и женского пола). 1

Депутат Синицын затронул очень сложную проблему, коренившуюся в системе раздельного режима собственности супругов, когда, изгоняя жену из своего дома, муж обрекал ее на фактическую бедность, так как без официального развода он не обязан был ей выделять четвертой части из своего имения или отдавать ей приданое. Только при наличии собственных имений изгнанная женщина могла прокормиться. Однако среди посадских и крестьян это было маловероятным; и если женщину не поддерживала се семья (когда родители были живы), тогда она была обречена «ходить по миру». И хотя в случае саморазвода муж иногда выдавал денег на пропитание, это был единичный взнос, а не постоянное содержание (алименты), что заставляло женщину искать другие способы содержания семьи (так как часто се выгоняли с детьми) и выходить незаконно замуж при живом муже.

В 1732 г. Ефимия Борисова подала челобитье на своего мужа кано- нера Гордея Костылева в том, что он незаконно женился на второй жене, с просьбой о возвращении Костылева в первое супружество. При следствии в СПбДК выяснилось, что Костылсв свою жену прогнал, однако дал ей денег и вынудил се написать отступитсльное письмо, в ко­тором она отрекалась от мужа, и затем, сказавшись холостым, женился второй раз. Второй брак был объявлен недействительным, Костылев — прелюбодеем. Однако наказание понесли оба супруга: Костылева, как прелюбодея, наказали плетьми и отослали исполнять церковную епитимью к своему духовному отцу, а жена его Ефимия за то, что ушла от мужа, взяла деньги и дала отступительное письмо, также была наказана плетьми и отдана Костылсву обратно в супружество. Вторая же женщина — Феодора, как не знавшая о первом браке, от наказания была освобождена.[68] Таким образом, церковь шла по пути распределения ответственности между супругами за нарушение закона: Ефимия знала, что уходить от мужа нельзя и необходимо получить официальный развод, однако согласилась (пусть и вынужденно), но главное не доложила вовремя и куда следует, за что и оказалась наказанной. В другом деле видим ту же тенденцию. В 1741 г. жена пищика Самарокова подала челобитную в Адмиралтейскую коллегию (затем переадресованную в Синод) о том, что после их брака к Самарокову прибыла его первая жена. В процессе следствия выяснилось, что жена оставалась на родине, из писем отца он узнал о се непорядочном поведении и с благословения отца женился второй раз. Однако первая жена отрицала возводимые на нее обвинения, Самароков впоследствии сознался в своей лжи. СПбДК постановила разлучить его со второй женой, наказание назначить, какое его начальство пожелает, наложить церковную епитимью и вернуть первой жене. В случае же, если он не будет жить с первой женою, их обоих оставить безбрачными до конца жизни.[69]

Принуждение к разводу также часто использовалось для получения законной свободы по разным причинам (для вступления в брак с другой или получения имений и состояния жены). Для развода на законных ос- новациях необходима была «правильная вина». Поскольку самой пра­вильной виной считалось прелюбодеяние, то мужья могли склонять своих жен к самооговору (ложное признание в прелюбодеянии) или к фактическому совершению прелюбодеяния. Так, в бракоразводном деле отставного сержанта лейб-гвардии Преображенского полка Маркова (1723 г.) его жена Анна (урожденная Воейкова) призналась в прелюбодеянии с двумя мужчинами — дьяком Федором Никифоровым и дворовым Карпом Григорьевым, что было подтверждено и ее московским духовным отцом попом Яковым Ивановым, и была приговорена к наказанию плетьми (несмотря на свое дворянское происхождение) и отсылке в дальний монастырь (Калужский девичий монастырь) под начал до конца дней. Если бы не вмешательство ее отца, указавшего на процессуальные нарушения в деле (отсутствие очных ставок с обвиняемыми в прелюбодеянии, нарушения при ведении допросов и т. д.), что позволило передать его из Московской духовной дикастерии в Синод, Ляна так бы и осталась в Калужском монастыре. Синод, однако, не снимая с нее вины за прелюбодеяние, отдал ее отцу. 17 Спустя 13 лет, после смерти Маркова, его вторая жена Авдотья Хрипунова подала прошение в Вотчинную коллегию о получении четвертой части имения ее мужа. В таких случаях Вотчинная коллегия обычно проверяла законность брака. Дело о разводе Маркова было вновь отдано в производство. На сей раз Московская дикастсрия после повторного следствия пришла к выводу, что Анна была обвинена неправильно, поскольку следствие было произведено не должным образом, с процессуальными нарушениями (на что указывал ее отец в тот момент). Повторные допросы показали, что духовный отец Яков Иванов солгал по просьбе Маркова, обвиненные с ней в прелюбодеянии так и не были разысканы. Сама Анна Маркова наконец созналась в самооговоре: муж ее бил и морил голодом, запирал, заставляя признаться в прелюбодеянии. В результате Анна Маркова была признана законной женой и получила полагающуюся ей вдовью часть.[70] Никакой другой компенсации ей предложено не бы­ло, провинившиеся судьи и приказные также не были наказаны или лишены должностей, и уж, конечно, следы от плетей остались, вероятно, навсегда.

Другим методом получения развода и возможности избавиться от жены и вступить в следующий брак являлось насильное пострижение женщины в монахини. Принятие монашества как легитимный повод прекращения супружества практиковался в православной традиции достаточно часто при саморазводах, только в отличие от отпускных фа- мот и писем, имел под собой более прочную каноническую основу. Для принятия монашества необходимо было согласие вступающего в мона- шсство лица. Как показывают многочисленные дела, на практике согласие мужа играло значительную роль и принуждение жен к пострижению было явлением распространенным и в царской семье, и в знатных семействах, и среди посадского и крестьянского населения. О распространенности насильного пострижения свидетельствует и сама форма разводной грамоты, в которой указывалось, что «я похотсла сама постричься своею охотою, для своей немоты, а не от мужни изгонки, по совету с мужем своим». Чтобы засвидетельствовать добровольность пострижения, предполагалось составление разводной грамоты при родственниках и свидетелях. В постановлениях Московского собора 1666—1667 гг. порядок пострижение выглядит следующим образом: «А мирских людей, желающих принятии монашеский образ, в домех отнюдь не постригати, постригати же таковыя в монастыре со свиедетелсм при искушении многим временем во всяких монастырских работах; а без искушения монастырские страдьбы и в монастырех не постригати».[71] Иначе говоря, необходимо было выполнение нескольких условий: испытание перед пострижением (монастырские труды и искушение временем), пострижение в самом монастыре и при свидетелях. Чтобы окончательно искоренить привычку к саморазводам и, видимо, также к насильственным пострижениям, церковная политика второй половины XVII и XVIII в. была направлена на запрещение постригать от живого супруга. В постановлениях Московского собора (1667 г.) приказывалось не постригать «младых людей, женатых, здравых, кия бегут от жен своих без согласия жен и родителей; такожде и женский пол», а постригать только старых, без жен и без детей, или с согласия жен и родителей, все это под угрозой крепкого наказания и лишения священства. 2 Постоянные напоминания монастырским властям не постригать «мужей от живых жен и жен от живых мужей» свидетельствуют о том, что постановления собора исполнялись мало, а жизнь шла своим чередом. Так, в деле стольника Салтыкова (1673 г.) власти, наоборот, перебдели, посадив стольника в тюрьму по жалобе тещи, которая подозревала зятя в насильном пострижении. При следствии, однако, выяснилось, что Салтыкова хотела постричься сама, поскольку была в тяжкой болезни, что и было сделано без государева указа. Именно отсутствие разрешения вызвало подозрения.

Синодальные власти продолжали политику церкви при патриархах в этом отношении. В «Прибавлениях к Духовному Регламенту» в главе «О монахах» развод посредством пострижения признавался в народе правильным, тем не менее, считали иерархи, он противоречит Слову Божьему. Авторы документа настаивали, что такие разводы можно осу­ществлять только с разрешения епархиального епископа после обстоятельного исследования причин и добровольности пострижения. Чтобы при этом муж не уклонялся от исполнения своих обязанностей в отношении жены и детей, при его прошении о пострижении следует обращать внимание на возраст жены (не моложе 50 лет), наличие детей и общую финансовую ситуацию в семье (то есть в какой ситуации останется семья в результате такого решения).[72] В 1723 г. Синод запретил постригать без своего разрешения,[73] однако пострижения, в том числе и насильные, продолжались, что видно из постоянных запретительных указов Синода.

Пример, конечно, подавала царская семья. Петр I насильно постриг свою нелюбимую первую супругу Евдокию Лопухину, несмотря на все затем изданное им соответствующее законодательство (впрочем, никакого противоречия здесь нет — Петр издавал законы не для себя, а для народа). Князь Алексей Васильевич Долгорукий в 1721 г. после 14-лстнего супружества заставил жену свою Анастасию Владимировну (урожденную Шереметьеву) постричься в монастырь и при этом выдать крепостную запись ему о том, что все свое приданое имение она истратила на себя и посему отказывается за себя и своих наследников от претензий на денежное содержание от своего мужа князя Долгорукова. Для того чтобы данную запись получить, так же как и ее согласие, Долгоруков долго держал ее взаперти, а потом подал в Преображенский приказ иск на свою жену в чародействе и одновременно прелюбодеянии со своими дворовыми. Только вмешательство отца княгини — Василия Петровича Шереметьева — позволило приостановить дело и забрать княгиню и ее дочь княжну Анну из Новодевичьего монастыря.[74] Финансовый мотив руководил и Петром Висленсвым и его сыном, когда они, заковав вторую жену Висленева Агафью Тимофеевну (урожденную Вындом- скую) в цепи, били и издевались над ней, заставляя подписать отступное письмо о передаче своих имений на имя своего пасынка, сына Висленева от первого брака, что она в конце концов и сделала. Затем позвав иеромонаха Корнилия (Николаевская Осиновская пустынь, Новгородский уезд), заставили его постричь Агафью здесь же на месте, что он и сделал под страхом смерти. И хотя Синод се монашество отменил, однако Вотчинная коллегия не спешила отменить отступное письмо и вернуть ей ее имения.

Максим Пархомов, секретарь Бслоградской провинциальной канцелярии, настолько сильно желал избавиться от своей жены, чтобы жениться на другой женщине — Дарье Колтовской, что бил и мучил свою жену, заставляя ее постричься, а, когда та все же отказалась, больную привез ее в Рылсевский девичий монастырь и, самолично обрезав косы, велел игумену Николаевского монастыря Волынской пустыни Фила- грию постричь ее в монахини, под угрозой расправы и с игуменом в том числе. Сам же 11архомов женился на Колтовской спустя пять дней после этого пострижения. Только но просьбе сына Пархомова было начато расследование, и первая жена Ирина Пархомова была разрешена от монашества и возвращена мужу! Второй брак Пархомова был расторгнут, ему приказано было жить с первой женой по-прежнему. Пархомов Синоду не подчинился и продолжал жить с Дарьей Колтовской, за что оба были преданы анафеме и публичному церковному покаянию. История, однако, на этом не закончилась, так как, несмотря на довольно тяжкое и позорящее наказание (публичное покаяние), Пархомов к первой жене не вернулся, а бежал с Колтовской. Когда были они пойманы, спустя десять лет, их разослали в разные монастыри под начал до конца жизни.[75] Сурово наказан Пархомов был не за насильный постриг жены, а за ослушание синодального указа и упрямство в своем желании оставаться с второй незаконной женой.

Монастыри и монастырская жизнь в XVIII в. не отличались строгостью послушания.[76] Многие обители выполняли пенитенциарные функции, а также и функции домов престарелых, богаделен и больниц, куда помещались пожилые, отставные солдаты, инвалиды, вдовые свя­щеннослужители, а также умалишенные и разного рода преступники (обычно по сексуальным преступлениям). Для тех, кто не мог купить себе кельи или внести вклад в монастырь, оставался лишь тяжелый физический труд. Жизнь в монастыре также означала и подчинение монастырскому уставу, что, если не являлось добровольным, могло состав­лять проблему для женщины, привыкшей быть хозяйкой в своем доме. Пострижение в монастырь могло быть лишением свободы, но могло быть и спасением для тех женщин, которые постригались, выбирая из двух зол (жизнь в постоянных мучениях или жизнь в монастыре) меньшее. Тем не меисе, судя по жалобам с просьбами освободить из монастырей, монастырская жизнь не виделась им привлекательной, учитывая, что в основном в монастырь постригали дворянок, а они многое теряли мри поступлении в монастырь.

Сексуальное насилие составляло (и составляет) еще одну форму супружеского насилия. В XVIII в., однако, изнасилование в браке не признавалось, так как «телесное сожитие» между мужем и женой считалось долгом и обязанностью обеих сторон. Правда, сексуальные отношения в браке строго регулировались и предполагали только «законное сношение», т. е. санкционированное каноническим правом соитие в классической («миссионерской») позе с целью зачатия. Многочисленные епити- мейники всегда включали довольно большой блок вопросов о разных сексуальных практиках и за нетрадиционные назначали наказание (разного рода епитимьи в зависимости от серьезности нарушения). Мужьям задавались такие вопросы (по епитимейнику середины XVIII в.): «Первая ли у тебя жена или другая или третья но закону ли еси понял себе жену, не вроду ли или в племени, венчалса ли еси з женою своею и по закону ли з женою живеши. В великий пост и на святой недели не бывал ли еси с нею, или в воскресенье или в среду или в пяток не бывал ли еси с нею в господския праздники ибо городничны и в памяти святых великих или с нечистою во исходе крове бывал ли еси. Не блуживал ли еси с женою своею содомски в задний проход, или сзади в передний проход. Жены на себя не пущал ли еси языка своего в род жене не кладывал ли или ея языка сам в род к ней мывал ли еси. За сосца жены несысал ли еси. Срама свосо цсловати же не давал ли еси. Или сам исцеловал ли не тыкивал еси жены своей в лоно рукою или ногою, или иным чем и сквозь портно блуда нссотворил ли. Еси чужей или своей жене пияной или сонной или был с женою, и не забыл ли еси омытися от своея жены с чужою не блуживал ли. Или со отроки содомски от жены своея не блуживал ли и нсвелел ли еси жене или рабе уморити дитя, или пиян валився надену невыдавил ли еси из нес дитя; и не мучивал ли ею напрасно, а не по закону».[77] Женам задавались так называемые зеркальные вопросы, то есть дополнявшие вопросы их мужьям: «Первый ли у тебя муж или другой или третий но закону ли шла замуж, не вроду ли и не во племени. Венчалася ли с мужем своим или с чужим. В воскресенье или в среду и в пяток не соблудилали еси в господския праздники и богородичны и в память великих святых нссоблудила ли еси, и во исходе крови до осми дней не блудида ли еси, или порождении до чстыредесяти дней не блуживал ли тя муж свои содомски в задней проход или ззади в передний, или при- частився того дне или той нощи с мужем своим или с чужим не соблуди- ла ли, или на дору ятчи не соблудида ли того дн и нощи на мужа нелази- лали еси языка его в рот нсималали еси и своего языка мужу в рот не давала ли еси срама мужня не целовалал ли еси или быв с мужем незабы- вала ли омытися? Истины коснулася от своего мужа не блудила ли еси с кем ли в пияне или в трсзве ил мочилася при чужсм муже...»[78]

О том, что «беззаконное», особенно «противусстественнос» (содомское, «по-скотски»), соитие воспринималось оскорбительно, свидетельствуют жалобы жен на своих мужей. Хотя в отличие от других вин (побоев и прелюбодеяния) данные жалобы не имели своей целью получение развода (да и не могли таковыми быть), а были направлены на просьбу к исправлению мужа. Таких жалоб, однако, не много, и они обычно содержатся в комплексном обвинении мужа в других проступках в качестве квалифицирующего обстоятельства. В 1729 г. Анна Никитина обвиняла своего второго мужа посадского человека Алексея Монастырского, что тот «обходится с нею не как с женою» и в сношениях с нею «поступает противоестественно». Епископ Астраханский Варлаам сослал се в Астраханский Вознесенский девичий монастырь и начал расследование по сему беззаконному делу. Потом муж ее из монастыря взял на поруки и в ответ обвинил в краже своего имущества и посадил в ратуше «на цепь», поскольку теперь она подлежала за кражу ведению светского суда (обвинение мужа в содомии губернатор фон-Менгден также счел своей юрисдикцией, чем и оказался недоволен преосвященный Астраханский).[79] В

другом деле саранская посадская вдова Евдокия Старицына жаловалась на своего зятя Михаила Нсудачина, что он «стал жить с ея дочерью, забыв страх божий, непорядочно, иоставя скотски чрез естество в задний проход», и, конечно, бранил ее тещу свою за вмешательство в его личные дела, обозвав ее «скурвою». Но арестован был Неудачин за богохульство: на замечание тещи о нежелании слышать скверные слова после причастия ответил, «что де лучше вашего причастия забил бы тебе в род собачий тур». Также сразу выяснилось, что у него не было духовного отца. Дело из духовного превратилось в розыскное, к тому же очень важного статуса: обвинения в расколе и богохульстве в начале 1730-х гг. являлись делами государственной важности.[80] Произведенные допросы выявили разноречия: Старицына изменила показания, добавив, что ее зять дочь ее бил за мнимое прелюбодеяние, а ее тещу бранил; жена Нсудачина утверждала, что он ее бил постоянно и она, не стерпя побоев, бежала от мужа к матери, взяв 16 рублей на пропитание. Неудачин между тем утверждал, что взяла жена 25 рублей. Поскольку Неудачин обвинялся еще и в ложном доносе на местного попа, всех фигурантов дела отправили на доследование в Москву.

Власти теперь расследовали исключительно дело о хулении святых тайн и принадлежности Неудачина к расколу.[81]

В качестве нелицеприятной характеристики мужа Ирина Яковлева дочь, жена прапорщика Бобынина, доносила в Московскую синодальную канцелярию о том, что муж ее прелюбодействует с дворовыми девками, а также со своим денщиком, а ее грозится убить и немилосердно бьет. Бобынин отказался давать показания и в свою очередь обвинял жену в прелюбодеянии. Однако Канцелярия нашла Бобынина виновным в прелюбодеянии и мужеложстве и расторгла брак (хотя Ирина Яковлева об этом не просила).[82] Другая женщина Екатерина Ивановна Плещеева, жена капрала Семеновского полка, просила Московскую синодальную контору освободить ее от сожительства с мужем — тот якобы прелюбодействует со многими молодыми бабами, с некоторыми даже «не по человечеству, но так, как скотски».

О его наклонностях говорило и то, что помимо регулярных побоев он приказывал своей жене вставать на пол на руках и на ногах «в образе, принадлежащей скотине», и сидя на ея спине, держась за волосы, приказывал ей возить его.[83] Обвинение в содомии было достаточно серьезным: за доказанное мужеложство полагалось тяжкое наказание (хотя и не автоматически смертная казнь, как в европейских странах в тот период), за анальный секс налагалась епитимья от шести дней до двух лет (по 60 поклонов в день).[84] Однако оценить символическое значение таких обвинений сложно вне контекста подходов к содомии в русской правовой мысли и культуре XVIII в. Если обвинение в мужеложстве (и скотоложстве) составляло уголовное преступление в России XVIII в., то анальный секс являлся греховной сексуальной практикой. Можно увидеть, как проводилась связь между анальным сексом, потенциально опасным общественным поведением мужчины и мужеложством: во всех обвинениях такого рода содомия являлась дополнительной характеристикой и без того нелицеприятной личности об­виняемого, подтверждавшей его распущенность и отсутствие моральных устоев, что потенциально могло привести к таким серьезным преступлениям, как богохульство и раскол.

Сексуальная эксплуатация жен является другим видом супружеского насилия. О фактах продажи и обмена женами сообщали авторы XIX в., особенно С. С. Шашков, описывая как нравы Сибири, так и обращение с женщиной в Древней Руси. 38 Продажа жен не была исключительно русским явлением: наиболее систематически это практиковалось в Англии в 1730—1820 гг., пока не было окончательно запрещено. В 1686 г. устюжанин Дмитрий Иванов сын Аникеевых подал жалобу на Якова Иванова сына Сильных в том, что тот свел его жену вместе со всякой рухлядью на пять рублей. Духовные судьи выяснили, что два года назад указанный Яков Иванов сын женился на Маринке, однако через полтора года полюбовно отдал ее Дмитрию Иванову сыну за пять овцын (овчин). Дмитрий же Иванов просил приказных проверить, нет ли Маринки у Якова.[85] Канторович со ссылкой на Шашкова сообщает, что в 1742 г. крестьянин верхотонского острога Краснояров продал свою жену во время обычного торгового тура в деревне Усовой.[86] Сводничество также было весьма распространено. В 1738 г. поп Василий Семенов обвинялся астраханскими властям в сводничестве своей попадьей и дочерью, за что преосвященный Илларион приказал наказать его шелепами и лишить священства.34

Сексуальная эксплуатация была довольно широко распространена внутри семьи и получила название «снохачества». Снохачество означало сексуальные отношения между снохой и свекром и, но церковному праву того времени, считалось кровосмешением и каралось соответственно. Духовные и светские власти серьезно озаботились этой проблемой в Екатерининскую эпоху, когда был принят ряд законов, запрещающих, в частности, браки малолетних. В 1774 г. Синод, ссылаясь за свои же доклады от 1756, а затем от 1765 и 1766 гг., на основании описанной в до­кладах практики, распространенной, по утверждению синодальных членов, в Белоградской и Воронежской епархиях среди однодворцев, которые своих малолетних сыновей 8, 10 и 12 дет женят на «возрастных» девках 20 лет и с этими девками впадают в кровосмешение, категорически запрещая венчать такие браки.[87] Судя по материалам духовных правлений, браки малолетних (особенно мужского пола) привлекали внимание духовных властей. Так, Нижегородской консисторией было расторгнуто несколько таких браков.[88] По сведениям Лебедева, в 1759 г. в Белгородской консистории производилось дело об однодворцах дсрсв- ни Проскудиной Старооскольского уезда, женивших своих малолетних сыновей на взрослых девицах. Отцы ссылались на других однодворцев и обычай, принятый среди них. На обвинения консистории в кровосмешении свекры оправдывались интересами семьи: прижитие детей со снохой укрепляло семью, ведь сыновья их иметь детей еще не могли.3 5

Дела о «блудном сожительстве со снохой» показывают, что вовлечение невесток в такие отношения часто происходило при полном согласии их мужей (или их страхе противиться воле отца?) или в период отсутствия мужа (чаще всего в отходе на заработках). В таких исках мужья очень часто остаются невидимыми: о них вообще не идет речь, как, например, в деле монастырского бобыля Исаака Григорьева, который в 1738 г. изнасиловал свою невестку. Невестка на исповеди сказала об этом своему духовному отцу, но тот велел ей молчать, однако она доложила в полицмейстерскую контору и Псковскую провинциальную канцелярию. Иск невестки поддержала и ее свекровь, также сообщившая об этом тому же духовному отцу, который приказывал молчать и ей, но теперь под тем предлогом, что он должен сначала поговорить с самим бобылем. Григорьев клялся, что с невесткой в отношения не вступал.3 6 13 данном деле сноха и свекровь действовали сообща, так как обе они являлись жертвами снохачества.

Процесс насилия над снохой отражен в деле дьякона Василия Иванова (село Мышкино, Ростовская епархия). В 1745 г. на него поступило сразу несколько жалоб крестьян под предводи тельством старосты и сотского. Дьякон обвинялся в изнасиловании нескольких девок. Вызванная в качестве свидетельницы на допрос сноха дьякона Мария Михайлова подтвердила показания одной из девушек, а затем также заявила, что дьякон и се пытался склонить к «блудному делу»: «Сноха ево дьяконова сына Ивана жена Марья Михайлова как в допросе, так и на очной со оным дьяконом ставке показывала и утверждалась в том, что во оном же 742 году в Петропавловской пост в называемый день 10 пятницы, ири- шед он диакон в дом свой в вечеру пьян и вызвав ся Марью на двор не- потребныя приличные к прелюбодеянию слова говорил и приступал к ней с таким намерением, чтоб с нею учинить блудное дело, к которому блудодеянию она Марья не склонилась, за что ее Марью он дьякон бил кулаками и топками и разбил до крови, о чем извещала она на монастырском дворе прикащику да соцкому сдесяцкими». Поскольку раны Марьи были освидетельствованы, то следствие не приняло запирательство дьякона. Хотя за многократное изнасилование и другие проступки дьякон подлежал светскому суду, архиепископ Ростовский Адам Мациевич светским властям дьякона не выдал, наказал его лишением сана и определил в крестьянство на тяглый жребий в одну из своих домовых вотчин «дабы праздно не шатался».[89]

В другом деле поповская сноха Евдокия Прокофьева дочь также жаловалась на то, что се свекор — поп Евтихей Степанов постоянно склоняет се к сексуальным отношениям; «наипаче де минувшего июля 9 дня [ 1764 г.| в небытность никого домашних, излучасс, Евдокию, в доме одну ухватя в сенцах повалил на пол, учинил к блудному делу невольничество, отчего де она многократно кричала и отбивая от себя драла его за бороду, на которой де ея крик сбежались соседи, всего по именам четыре женщины, из которых де дьяка Ивана Терентьева жена Агафия Осипова дочь отворяя сенцовые двери увидела с показанными женщинами то его чинимое на ней Евдокии беззаконное дело, от которго де он вскоча сел на лавку, а потом де учал се Евдокию бить смертно, якобы за домашнюю причину». Несмотря на это, муж на следующий день приказал ей прине­сти свекру хлеба на покос, по дороге в поле поп все-таки изнасиловал невестку, о чем она сразу же сообщила мужу. В последующем следствии выяснилось, что поп свои попытки начал еще в 1763 г., о чем она многократно извещала и местного десятника, и других людей, однако в связи с тем, что местный десятник приходился попу родней, он попа покрывал и дело не следовал. [90] Здесь хорошо видна ситуация, в которой могла оказаться женщина: в рамках небольшой тесной общины ее позиция была самой уязвимой. Муж ее не поддерживал, официальные лица состояли в родстве со свекром, убежища она могла искать только в своей семье, но самовольный уход в свою семью мог расцениваться как побег. Более того, Синод не поддержал резолюцию Воронежской Духовной консистории о разводе этого брака по причине состоявшегося кровосмешения, а счел, что, поскольку обе стороны были не виноваты, брак следовало оставить в силе и обязать их жить по-прежнему в супружестве. Поп, правда, был лишен сана и отослан к светскому суду, а затем в тяжкие каторжные работы.

Самой сложной проблемой является проблема «согласия» снохи на отношения со свекром: целый ряд дел содержит наказания таким «прелюбодеям» за согласную сексуальную связь. В деле однодворца Григория Маликова было признано, что сноха явно согласно «сожительствовала» со своим свекром, так как не сообщила сразу о прелюбодеянии, а только спустя семь лет. Маликов бежал, а се брак с мужем, сыном Маликова, было решено расторгнуть по причине ее прелюбодеяния, но муж не желал расставаться с женою, в том числе и по причине имения двух малолетних детей.[91] СПбДК назначила епитимью подпоручику Астраханского полка Ивану Елагину и его снохе Марии Ивановой и расторгла ее брак с мужем без последующего права для нее вступать в другие браки.[92] Бобыльская жена Ефросинья Курки (Кексгольмский уезд) также была подвергнута епитимье за прелюбодеяние со свекром (после неудавшейся попытки доказать его насилие).[93] В целом комплекс данных дел показывает, что община и власти находились не на стороне снохи, даже если речь шла об очевидном насилии. Семья и община часто взвешивала последствия такого рода дел: кровосмешение влекло за собой тяжкие наказания, семья лишалась своего главы и кормильца, брак младшей пары подлежал разводу, дети оставались сиротами, семья — без работницы. На сохранение статус-кво могли быть направлены и усилия властей, готовых не слишком усердно расследовать дело и заинтересованных в соблюдении формальных требований следствия.

Прекрасным примером таких стратегий является дело 1779 г. из Петровского Нижнего земского суда. Крестьянка Матрена Кириллова обвиняла своего свекра Алексея Романова в насилии над ней и постоянных побоях и увечьях. Матрена сразу же сообщила об этом священнику и сотскому, была отправлена ночевать к матери, ее раны и синяки были освидетельствованы. Свекор настаивал на том, что бил ее, поучая и наказывая за строптивый нрав, непослушание и совершенное ею с его младшим сыном (она была женой старшего сына) прелюбодеяние, о чем он извещал своего отца, и тот (отец) полностью подтвердил слова сына. Матрена от своих слов не отступалась и после очной ставки, и после увещевания. Следствие же теперь истолковало ее раны как совместимые с плетьми и подтверждавшие слова свекра о том, что он се порол вожжами, а синяки — как старые.

Однако младший сын Яким, с которым она якобы совершала прелюбодеяние, находился в бегах, посему его опросить не удалось. Следствие, полагаясь на слова свекра и его отца (двое мужчин против одной снохи), игнорируя вещественные улики, не найдя удачно отсутствовавшего младшего сына, обвинило Матрену в ложном доносе на свекра и прелюбодеянии и приговорило к тяжелейшему плетьми наказанию (вместо смертной казни!) и последующей отдаче обратно в вотчину в семью, однако отложило наказание по причине ее беременности, а, пока она не родит, приговорила держать в остроге.[94]

Убийством жены часто заканчивались побои, издевательства и другие насилия, причиняемые женщине в семье. Выше уже обсуждалась проблема разного отношения закона к убийству жены и убийству мужа. Также отмечалось и то, что убийство жены не оставалось безнаказанным,

правда, суровость наказания зависела от общего уголовного права того периода, в котором предумышленное убийство наказывалось гораздо суровее, нежели непредумышленное. Смерть жены в результате побоев мужа в большинстве случаев квалифицировалась как непредумышленное убийство и наказывалась соответственно обычно кнутом и отдачей на поруки. Иван Желябужский в своих записках сообщает о факте публичного бития кнутом князя Александра Борисовича Крупского за убийство жены (в 1692 г.).[95] Убийство жены довольно часто встречается среди уголовных дел XVIII в., и это опять же доказывает, что убийство жены считалось преступлением и регулярно наказывалось. Офицеры, в частности, за убийство жены не только подвергались наказанию шпицрутенами, но и лишались своего чина, как, например, капитан Венгерского гусарского полка Годфрид Фабус был разжалован в рядовые за убийство своей жены,[96] такое же наказание было применено к прапорщику Охотской команды Василию Сергееву в 1769 г. [97] За отравление жены (такие убийства всегда считались предумышленными и квалифицированными) помимо лишения прав состояния (эквивалентно разжалованию в армии) могли быть назначены каторжные работы, как в случае попова сын Григория Зенковича[98] или шляхтича Анофрия Белковича. [99] Все женоубийцы так или иначе подвергались церковному покаянию, которое во второй половине XVIII в. составляло пять лет.[100] Повторное убийство жены могло повлечь наказание в виде смертной казни. Капитан Мартин Камоль за убийство жены в первый раз в 1716 г. был наказан каторгой, однако прощен в 1721 г. по случаю заключения мира со Швецией. Но в 1722 г. «исколол кортиком до смерти вторую жену», за что был приговорен к смертной казни. 59 Казнен капитан Камоль не был, потому что использовал успешную стратегию спасения собственной жизни в виде просьбы присоединения к православной вере (он был лютеранином) и затем послал челобитную на высочайшее имя с просьбой сослать его в дальний монастырь, так как жену убил «в пьянстве».

Если такому мужу удавалось обосновать свое «неумышленное» поведение «правильной виной», то наказание могло быть смягчено. Священник села Космодемьянского Пензенского уезда бил свою жену вожжа­ми и кнутником шесть часов, после чего она умерла, то есть забил ее до смерти. Преосвященный Астраханский, докладывая об этом деле в Синод, обосновал свое решение лишить попа священства и сослать на покаяние в монастырь с возможностью освобождения и принятия дьячковской должности, если покажет истинные плоды покаяния, следующим: убийство совершено священником «неумышленно» во время наказания жены за пьянство, драки с ним и подозрение в прслюбодействе, «к каковому наказанию сама она своими худыми поступками случай подала».[101]

Женщины, оказывавшиеся в ситуации супружеского насилия, использовали разные стратегии защиты. Мужеубийство являлось одной из них. Мужеубийц осуждали гораздо больше, чем женоубийц. Как уже говорилось, при убийстве мужа (даже непредумышленном при защите) женщина всегда совершала тяжкое преступление покушения на власть per se. Отказ от подчинения и восстание против власти мужа рассматривались как гораздо более опасные проступки, нежели простое убийство жены в результате побоев и истязаний, что никак не противоречило общему порядку управления. Игнатий Христофор Гвариент, имперский посланник в России в 1698 г., свидетельствовал, что, несмотря на отмену закапывания в землю в качестве наказания, мужеубийц все еще казнили таким образом: «23, 24 и 25 [декабря] мать уговорилась с дочерью убить своего мужа. Это уголовное преступление совершено ими посредством двух нанятых за 30 крейцеров разбойников. Обе женщины понесли казнь, соразмерную их преступлению: они были закопаны живые по шею в землю. Мать переносила жестокий холод до третьего дня, дочь же более шести дней. После смерти трупы их были вытащены из ямы и повешены за ноги, вниз головами, рядом с упомянутыми наемными убийцами. Такое наказание назначается только для женщин, убивающих мужей; мужчины же, виновные в смерти своих жен, менее строго наказываются и очень часто подвергаются только денежной пене».[102] В другом месте Гвариент рассказывает об интересной реакции царя Петра на мужеубийц: при обсуждении этой проблемы, поднятой имперским послом на крестинах дочери полковника фон Блюмберга, императорский посол указал, что слышал, что таких женщин три дня держат в яме, а затем вынимают и ссылают в дальние монастыри в вечную работу. Парь Петр, однако, не поддерживал идеи облегчающего наказания. Он лично ходил к одной мужеубийце, чтобы облегчить ее прощение, но сделать этого не смог и по настоянию генерала Лефорта не позволил одному из часовых застрелить се и облегчить страдания, посему она умерла, проведя девять дней закопанной в землю без еды и нитья. 2 Сам автор дневника, описывающий «варварский» обычай, тем не менее восхищался суровостью и справедливостью властей по отношению к сим «ужасным» преступницам. Продолжая тему, он с долей злорадства рассказывает историю другой женщины, которая на вопрос следователя, почему она совершила такое тяжкое преступление, зная, какое ужасное ее ждет наказание, ответила: «Я недавно видела, как две женщины за убийство мужа подвергнуты были медленной смерти в ямах, и хотя не сомневаюсь, что и меня ожидает то же самое наказание, однако же я ни о чем не прошу, будучи вполне довольна тем, что, убив мужа и мать, могу гордиться столь отважным делом»; этой женщине жгли члены в дополнение к окапыванию в землю.[103]

Женщин сурово наказывали за убийства мужей, даже за непредумышленные. Об этом говорит, например, случай, произошедший с вотяцкой женкой Оксой Алешиной. Она в драке заколола мужа ножом и была приговорена к смертной казни, несмотря на то, что это было первое убийство, никаких приводов у нее не было, а убила она мужа, защищаясь, так как была отдана в замужество насильно. Когда она приняла крещение, за нее вступились местные духовные власти (вятский епископ Вениамин) и попросил Сенат помиловать теперь Дарью, поскольку грех был совершен в язычестве, а вновь крещенным грехи прощаются. Сенату понадобилось три года переписки и совещания с другими ведомствами, чтобы принять решение о помиловании и отсылке се в монастырь.[104] Отчеты губернских и провинциальных канцелярий в Сенат свидетельствуют о достаточно большом количестве мужеубийств,[105] в которых обычно сообщалась причина убийства, как правило, это были побои.

Однако чаще всего жены сбегали от побоев и бесчеловечного обращения с ними мужей. Побеги жен подлежали ведению светских властей, как и все другие побеги (крестьян, служилых и т. д.), поскольку могли сопровождаться кражей имущества мужа. Понятие побега трактовалось весьма широко: помимо буквального побега (и отсутствия без вести), побегом считалась любая отлучка жены без разрешения мужа, даже отъезд дворянки в свое имение или к родственникам, если разрешение мужа получено не было, квалифицировался в качестве побега. Так, Прасковья Васильевна Корсакова, оставшись у своего зятя после свадьбы дочери, была потребована мужем к возвращению на том основании, что «ему имеется всего сорок лет не желая впадать в фех, а жить добропорядочным образом непременно».36 Князь Солнцев-Засекин, после того как его изувеченная жена с высочайшего разрешения

отъехала к брату, все равно продолжал требовать ее возвращения через суд, раз она была его законной женой.[106]

О том, что жены бежали от жестокого обращения, свидетельствуют допросы пойманных женщин. Домна Борисова, пойманная санкт- петербургской полицией в непотребстве в 1780 г., показала, что бежала от мужа от «нестерпимых его всегдашних напрасных побой», после чего была возвращена мужу, [107] что было обычной практикой. Духовные власти, однако, всегда проверяли, не прогнал ли челобитчик жену сам и не бежала ли она от побоев и несносной жизни. В деле плотника Ивана Евламписва преосвященный Псковский начал такое расследование. По показанию мужа жена сбежала от него после двух лет совместного проживания, «вражды он с нею никакой не имел», о ее побеге словесно заявил местным властям (приказчику), а в дикастерию подал прошение только спустя семь лет, желая вступить в другой брак. После опроса сви­детелей выяснить ничего не удалось (знали ее плохо, у местного священника на исповеди не бывала), посему преосвященный брак расторг, не найдя вины мужа в побеге жены.[108] В деле канцеляриста Нечаева ситуация оказалась достаточно трудной. Его жена Васса Алексеевна уехала к родителям, то есть бежала, а ее отец подал на Нечаева жалобу в избиении жены. Нечаев утверждал, что она прелюбодеица и рожденный ею младенец не от него, а также обвинял в краже его имущества. При расследовании в дикастерии выяснилось, что Нечаев жену прислал к ее отцу с братьями всю избитую и требовал с тестя денег. Поповский староста освидетельствовал побои, и оказалось, что «левый висок у нее расшиблен до крови, на голове была запекшаяся кровь, на позвоночнике, спине, плечах и руках синебагровые пятна, причем сказала, что муж бил се палкою и конскими плетьми, по наущению ея свекрови, и жить ей с мужем невозможно». Нечаев на допросе нападки отрицал, но не отрицал использование плети, которой наказывал жену время от времени. Дика- стерия повода никакого к разводу не нашла и вернула Вассу и рожденного сю младенца двух месяцев мужу с подпиской от мужа жену не бить. Прожив с мужем год, Васса на сей раз бежала окончательно.[109] В этом деле хорошо видна безвыходная ситуация для женщины: развод или раз­дельное проживание на основании супружеского насилия она получить не смогла, муж продолжал ее избивать, так как изначально желал развестись и жениться второй раз. Единственным способом избавиться от насилия оказался побег.

Убегая, женщины старались начать новую жизнь и вступали в другие браки, приживали детей. Солдатская жена Ефросинья Пашковская бежала от мужа, который ее постоянно бил, в 1730 г. из Москвы в Санкт- Петербург, где в Кронштадте, сказавшись вдовою, работала у разных людей. Через два года сошлась с прапорщиком Владимирского пехотного полка Глебом Хотяинцсвым. Муж Иван Пашковский утверждал, что бил ее за то, что она и до того сбегала, что подтверждено другими свидетелями — его сослуживцами. К тому же Иван женился в третий раз, после ее побега не получив разводной грамоты. Тем не менее суровее всех оказалась наказанной Ефросинья: ее сослали в работы под церковной епитимьей и хоть и развели с Пашковским, но запретили вступать в другие браки. Пашковский был лишь разведен с третьей женой.[110]

Духовные власти, если у них оказывался иск о разводе по причине бегства жены, могли объявить жену в розыск. Вот один из типичных указов о сыске беглой жены того времени: «...велено о сыску оной бежавшей подьяческой жены Пелагеи Ивановой и есть ли и где в сыску обрящстся о присылке в консисторию и надлежащему исследованию епархии его преосвященства в принадлежащие места распубликовать указами, а приметами оная жена Пелагея как означенной копиист Сахарутин в консистории сказкою показал имеется средняго росту, лицем бела с небольшими шадринами нос при кокоре нозри широки глаза серые от роду напримст лет двацатк и закащику попу Федоту от распубликования в заказе своем и надлежащем учинить по сему Ея Императорского Величества указу».[111] Беглые жены были преступницами, их ловили, как ловили всех остальных беглых, сажали в тюрьму и после разбирательства отправляли назад мужьям (если те были еще живы) или назад в вотчину для дальнейшего решения судьбы женщины. При этом мужья всегда «отсут­ствовали»: в женских челобитных на получение разрешения на второй брак муж обычно значится отсутствующим, хотя, вполне вероятно, он также мог бежать, оставив семью.

Некоторые выводы

Оценить уровень и размах супружеского насилия в XVIII в. невозможно вне нескольких накладывающихся друг на друга контекстов: общего уровня насилия, в том числе межличностного, в обществе; гендерного порядка; восприятия нормативных концептов поведения; общественных стратегий выживания. Однако все они так или иначе функционируют внутри общей рамки взаимоотношений власти. Многочисленные попытки специалистов объяснить супружеское — и шире — домашнее насилие такими факторами, как ситуативность, злоупотребление алкоголем, общим невежеством

(отсутствием образования), канализацией детских фрустраций, социально-экономическими факторами (бедно­стью, безработицей и т. д.), постоянно оказываются неудачными. Супружеское насилие остается весьма распространенным в российском обществе явлением и составляет и сейчас серьезную проблему для уголовной и государственной политики. 73 То, что уровень супружеского насилия не снижается, заставляет задуматься над релевантностью контекстных теорий: внешние проявления супружеского насилия могут меняться (беглых жен не объявляют в розыск в современной России), однако по своей сути формы и виды супружеского насилия остаются прежними, физическое насилие среди них занимает ведущее место.

Европейские историки считают, что супружеское насилие в раннее Новое время было делом гораздо более обычным, чем в наши дни. Историки, первыми начавшие изучать развитие семьи в этот период, такие, как Филипп Лрьес, Эдварт Шортер, Лоренс Стоун,[112] полагали, что европейской семье в этот период явно не хватало любви и по этой причине семейная жизнь характеризовалась высоким уровнем насилия. Как отметил Шортер, «на практике битье жен было повсеместным». 75 Историки 1980-х и 1990-х гг., в частности Алан Макфарлсйн и Линда Поллок, наоборот, не считали насилие нормой семейных отношений. На обширном источниковом материале личного характера они показывали, что супруги любили Друг Друга, своих детей, родителей, других членов семьи. Джулиус Рафф отмечает увеличение количества дел о супружеском насилии в европейских судах во второй половине XVIII в., что подтверждают и наши данные (см. табл. 1 и 2). По его мнению, это не обязательно должно означать рост уровня супружеского насилия, но скорее показатель большего желания жертв насилия обращаться к внешним институтам власти за поддержкой.[113] Однако в чем причины увеличения количества обращений в суды? Связано ли это с большим вниманием к семейным проблемам со стороны общества и/или государства? С пере­распределением юрисдикции между духовной и светской властью в оценке семейных отношений? Повышением уровня сознательности женщин относительно своей индивидуальности и гражданских прав? Или это результат эволюционирующих норм поведения в сторону процесса «цивилизации», как отметил бы Норберт Элиас?

Собранный и представленный нами материал позволяет сделать несколько важных выводов и поместить супружеское насилие в контекст развития общественных отношений. Супружеское насилие являлось частью жизни российской семьи в ХУП-ХУШ вв., но однозначно оценить, насколько оно было распространенным, достаточно сложно. Судебные дела дают нам лишь возможность реконструкции некоторых типов межличностного насилия в рамках семьи с очень специфической точки зрения государственного механизма регулирования общественных отношений. Очевидным, однако, является универсальный социальный характер супружеского насилия и одинаково универсальный характер применения физической силы, что, вероятно, связано с определенным типом маскулинности и приемлемостью использования физической силы для решения такого рода задач. Использование физических методов насилия государством, исключительная распространенность телесных наказаний, пытки и «пристрастные» дознания делали насилие явлением весьма обыденным и рутинным. Тем не менее это не означает, что насилие приемлемо. Судебные дела показывают, что женщины не считали физическое насилие нормальной практикой супружеских отношений и, даже если терпели побои, все же понимали их неприемлемость, что со­вершенно не противоречило признанию доминирующей власти мужа в семье. Высокая адаптивность стратегий сопротивления в сложившейся ситуации лишь доказывает нежелание женщин терпеть насилие в семье и быть его жертвой.

Реакция государства на супружеское насилие также весьма противоречива в рассматриваемую эпоху. В XVIII столетии в процессе перестройки системы государственного управления и перераспределения юрисдикции между церковью и государством женщины вынуждены были иметь отношения с институтами, изначально не предназначенными для решения такого рода дел. Государственные институты подавления создавались для регулирования и контроля над внешними проявлениями насилия, частная сфера в большинстве своем оставалась под контролем духовных властей и церкви. Церковь, однако, потеряла свою самостоятельность во внешней сфере деятельности и часто компенсировала эту потерю определенной автономией в регулировании нравственности и морали, применяя не согласованные с общей государственной политикой стратегии в рамках своего собственного представления об «истинном христианине». Эта борьба за автономию также закончилась поражением для церкви, что особенно хорошо видно на анализе политики отказа от развода как способа решения проблемы супружеского насилия и использования практик «примирения» супругов, а также предоставления разрешения на раздельное проживания, что соответствовало общей политике Екатерины II в области «умножения» народа. В целом, следует отмстить, что супружеское насилие может быть объяснено только посредством феминистских кон­цепций неравного положения женщины в системе властных отношений как в частной (семья), так и в публичной сфере.

Марианна Муравьева

Из коллективной монографии «Бытовое насилие в истории российской повседневности (XI— XXI вв.)»

 



[1] Олеарий А. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно Адама Олеария. СПб., 1906. С. 199-200.

[2]        Савельев А. А. Юридические отношения между супругами по законам и обычаям

великорусского народа. СПб., 1881; Ефименко А. Я. Народные юридические воззрения на брак//3нание. 1874. № 1. С. 1-45; Загоровский И. Г. Исследования но русскому нраву, обычному и брачному. СПб., 1879; Загоровский А. И. О разводе...; Канторович. Я. Женщина в праве. СПб., 1895.

[3]     См., например: Браиловский С. К вопросу о положении русской женщины по бытовым песням народа. Воронеж, 1885.

[4]      Особенно показательна дискуссия JI. И. Загоровского и И. С. Суворова но вопросу, являлось ли покушение на жизнь супруга легитимным поводом к разводу: Загоровский А. И. О разводе...; Суворов П. С. Разбор сочинения господина JI. И. Загоровского «О разводе по русскому праву». СПб., 1888.

[5]     Шишков С. С. История русской женщины. СПб., 1879; /Пашков С. С. Исторические судьбы женщин, детоубийство и проституция. СПб., 1872. См., например, дискуссию между JI. 11. Щаповым и И. Харламовым: Щапов А. II. Положение женщины в России по допетровскому воззрению // Щапов Л. П. Сочинения. СПб., 1906. Т. 2. С. 105-154; Харламов И. Женщина в русской семье // Русское богатство. 1880. № 3. С. 59—107; № 4. С. 57—111. В частности, И. С. Суворов и Д. 11. Дубакип, на основании источников канонического права, доказывали, что мужчина и женщина пользовались равными личными правами, особенно правом на развод в результате прелюбодеяния, безвестного отсутствия, осторожно обходя тему супружеского насилия: Суворов И. С. Разбор сочинения...; Он же. Учебник церковного права. Ярославль, 1898.ДубакинД. Н. Влияние христианства...

[6]       Зеленого А. С. О жестоком обращении... С. 270-275; И. Л· Уголовное производство но супружеским делам // Отечественные записки. 1872. Т. 205. Кн. 12. С. 326-340; Костров И. А. Юридические обычаи...; Лудмер Я. А. Бабьи дела на мировом суде // Юридический вестник. 1885. № П. С. 522—531; Он же. Бабьи стоны: из заметок мирового (ульи // Юридический вестник. 1884. №

1I.C. 446-467; № 12. С. 658-679; Бобров Л- По поводу бабьих стонов // Юридический вестник. 1885. № 10. С. 318-322; Верещагин А. (> Бабьих стонах Ц Юридический вестник. 1885. № 4. С. 750—761.

[7]     Лихачева Е. О. Материалы для истории женского образования в России: 1086—1796. СПб., 1890; Щепкина E. Н. Из истории женской личности в России: Лекции и статьи. СПб., 1914.

[8]     См., например: Лихачева Е. О. Материалы...

[9]     См. подробнее об этом: Mouravieva M. G. Figures demgrees: les impératrices russes vues i>.ir les historiens // Femmes et pouvoir politique. Les princesses d’Europe, XVle — XVI He sifeele / ed I. Puotrin, M.-K. Schaub. Rosny-sous-Bois, 2007. P. 312—325.

[10]    См., например: Громыко М. М. Мир русской деревни...; Вааыьченко О. А. История семьи на Дальнем Востоке (I860—1941): Учеб. пособие. Комсомольск-на-Амуре, 2003; Пономарева В. В., Хороштова Л. Б. Мир русской женщины: семья, профессия, домашний уклад >07111 — началаХХ века. М., 2009.

11     Типичным примером является работа Н. С. Нижник:                                                 Нижник     Н.      С.        Правовое

регулирование...; или Антокольская М. В. Семейное право. М., 1999. Однако в работе М К. Цатуровой, единственной на сегодняшний день юридической работе, достаточно подробно затрагивается вопрос супружеского насилия как в связи с личными отношениями супругов, так и с причинами развода: Цатурова М. К. Русское семейное право...

[12]   Главным разработчиком данного направления в типичном формально-юридическом ключе, который основывается на психо-социальных криминологических теориях, является Д. А. Шестаков: Шестаков Д. А. Семейная криминология: Семья-конфликт-преступление. СПб., 1996; Он же. Семейная криминология, СПб., 2003.

[13]      Комитет но ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин. Общая

рекомендация 19 (Одиннадцатая сессия, 1992). Документ А/47/38                                                       (1993). htlp://wwwl.

umn.cdu/humanrts/russian/gencomm/Rgeneral 19.html.

[14]    Bremes W„ Gordon L. The New Scholarship on Family Violence // Signs. 1983. Vol. 8. P. 507.

[15]     См., например: Leneman L. “A tyrant and tormentor”: violence against wives in eighteenth- and nineteenth-century Scotland // Continuity and Change. 1997. Vol. 12. P. 39-42; t'rumhach R. Sex and the Gender Revolution. Vol. I: Heterosexuality and the Third Gender in enlightenment London. London, Chicago, 1998. P. 325—361.

[16] Об этом пишет и Элизабет Фойстср в своей монографии, посвященной супружс- i хому насилию в Англии XVIII в.: Royster Е. Marital Violence. An English Family History, 1Ы.0 1857. Cambridge, 2005. P. 3-4.

[17]   Книга глаголемая Кормчая. М., 1653. JI. 521.

[18]    Автор явно светское лицо, вероятно, ш дворян: РНБ. Ф. 550, Q.IQ. 168. JI. 47- 49 об.

[19]    РНБ. Ф. 550, Q.HI.167. Л. 85-85 об.

[20] Платон (Левшин). Краткий катихизис для обучения малых детей Православному Христианскому Закону // Платон. Поучительные слова: В 18 т. М., 1780. Т. 6. С. 209.

[21] Чины исповедания достаточно давно превратились в широко используемый источник для изучения не только форм и видов исповеди, но и сексуальной этики, супружеских отношений, выполнения заповедей и должности христианина. Основное внимание исследователей, однако, обычно касается допетровского периода. Номоканоны XVII в. редко привлекают внимание. Последней фундаментальной (и единственной в современной историографии) стала работа М. В. Карогодиной, в которой также содержится приложение использованных сю чинов исповеди: Карогодина М. В. Исповедь в России в XIV—XIX вв. СПб., 2006. Другая литература, в частности, включает: 1) дореволюционные работы: Алмазов А. И. Тайная исповедь в православной восточной церкви: В 3 т. Одесса, 1894; Бенешевич В. И. Синагога в 50 титулов и другие юридические сборники Иоанна Схоластика. СПб., 1914; Горчаков М. И. К истории епитимийных номоканонов (пенитенциалов) православной церкви. СПб., 1874; Заозерский II А., ХахановА. С. Номоканон Иоанна Постника в его редакциях: грузинской, греческой и славянской // ЧОИДР. 1903. Кн. 2; Павлов А. С. Первоначальный славяно-русский Номоканон. Казань, 1869; Он же. Номоканон при Большом Требнике. Одесса, 1872; Смирнов С. И. Бабы богомерзкие// Сборник статей, посвященных В. О. Ключевскому. М., 1909. С. 217-243; Он же. Материалы для истории древнерусской покаянной дисциплины. М., 1913; Он же. Древнерусский духовник. М.. 1913; 2) современные работы: Никоя Р. Г. Церковь в Древней Руси: Древнерусское покаянное право как исторический источник: Автореф. канд. дис. Свердловск, 1974; Пушкарева II. Л. Женщины Древней Руси...; Она же. Сексуальная этика в частной жизни древних русов и московитов X—XVII вв. // Секс и эротика в русской традиционной культуре. М., 1996. С. 51—103; Она же. Частная жизнь русской женщины: невеста, жена, любовница (X — начало XIX в.). М., 1997; Levin Е. Sex and Society...

[22] О структуре номоканонов и ее изменениях в XIV-X1X вв. см.: Карогодина М. В. Исповедь в России... С. 31-41, 102—120.

[23] См. об этом исповедальнике: Там же. С. 118—120, Алмазов А. Я. Тайная исповедь... Т. 1. С. 568-573.

[24]     Грегори Фриз утверждает, что русская православная церковь но причине отношения к супружеству как таинству к концу XVIII в. старалась превратить его в вечный союз, настаивая на сокращении количества поводов к разводу: Freeze G. L. Bringing Order to the Russian Family: Marriage and Divorce in Imperial Russia, 1760-1860 //The Journal of Modem History. 1990. Vol. 62. N 4. P. 721-722.

[25]   Книга глаголемая Кормчая. Л. 428, 429.

[26] Котоишхип Г. О России в царствование царя Алексея Михайловича. СПб., 1859. С. 129.

[27]    Описание документов и дел, хранящихся в архиве Святейшего Правительствующего Синода: В 30 т. СПб., 1868—1914 (далее — ОДД). Т. I. № 99.

[28]    См., например: ОДД, IX, № 441.

[29]   ПСЗ, Ш, № 1612.

65 Отчет Комиссии, Высочайше учрежденной при Святейшем Правительствующем < иноде для разбора дел, хранящихся в его архиве, за 1867 г. СПб., 1868. С. 22-31.

[31] Отчет Комиссии... С. 32—33.

м См., например: ОДЦ, XV, № 23, 194.

[33] Отчет Комиссии... С. 38-39.

79 ПСЗ, ХУШ, № 12894.

ЗагоровскийА. И. О разводе... С. 276-277.

[36]   РНБ. Ф. 299. № 1557. Сет. 1.

[37]    ОДЦ, X, № 332.

[38]    ОДЦ, XI, № 383.

[39]    Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи: В 10 т. Серия 1. СПб., 1869-1911 (далее — ПСПР). Г. УП. № 2533.

[40]    ОДЦ, XV, № 23.

83 ОДД, XIX, № 157.

88  ОДД, L, №271.

[43]   РНБ. Ф. 532. № 4196. Сет. 1; РНБ. Ф. 299. № 1484. Сет. 1.

[44]   РГВИА. Ф. 8. Оп. 1/89. № 455.

[45]   РГДДА. Ф. 372. Оп. 1. № 5262.

[46]    ОДД, XV, № 193.

[47]   ПСПР1, VII, № 2493.

[48]    ОДЦ, XIV, №418.

[49]    ОДЦ, XXXI, № 141.

[50]    Соборное уложение... С. 249.

[51]    ОДД, XXXIX, №113.

[52]   ПСПР I. VII. № 2494.

[53]    ОДД, XI, №163.

[54]    ОДД, IV, № 454.

[55]    ОДД, XI, № 10.

шз рнБ ф 299 № 1484 Сет 1 2

РНБ. Ф. 532. № 4196. Сет. 1; № 4197. Сет. 1.

[58]    РНБ. Ф. 299. № 1557. Сет. 3.

[59]        ОДД, VI, № 289.

<о> ЦГПДСПб. Ф. 19. Оп. 1.№ 2257.Л. 1-3.

по ЦГИАСПб. Ф.                      19.0ц. 1.№ 12736. Л. 1-12.

•и ЦГИАСПб. Ф.                   19. On. 1. Ns 12773. Л. 1-18.

[63]    ОДЦ, XXI, № 90.

[64]    ЦТ ПА СПб. Ф. 19.011. 1.№ 1914. Л. 1-104.

[65]    ОДД, ХХШ, №448.

[66]    Bisha R. Marriage, Church... P. 239.

1,8 ПСЗ, XVin, № 12935.

[68]    ПСПР1, VII, № 2608.

[69]    ОДЦ, ХХП, № 619.

31В ОДД, XVI, № 182.

ДЛИ, 5. С. 466.

[72]   ПСЗ, VI, 4022, с. 708.

[73]   ПСЗ, VH, 4190, п. 11; № 4672; IX, № 6585; XVIII, № 12960; XIX, № 13721.

[74]    ОДД, 1,1ЧЬ514.

[75]    ПСПР I, V, № 1872; РНК. Ф. 775. Тиг. 4575. Л. 1-4.

[76]     См. о монастырях в XVIII в.: Лисовой II. П. Восемнадцатый век в истории русского монашества // Монашество и монастыри в России. XI-XX вв.: Исторические очерки / под ред. И. В.

Синицыной. М., 2002. С. 186—223; Емченко E. Е. Женские монастыри в России // Там же. С. 245-284; Найденова Л. II. Внутренняя жизнь монастыря и монастырский быт (но матсриачам Соловецкого монастыря) //Там же. С. 285—301.

П5 РНБ.Ф.775.Тит. 3360. Л. 30-32.

06 РНБ. Ф. 775. Тиг. 3360. Л. 55-56.

[79]    ОДЦ,Х, № 189.

[80]    См. о богохульных делах: Лавров А. С. Колдовство и религия в России, 1700-1740. М., 2000; Смилянская Е. Б. Волшебники. Богохульники. Еретики: Народная религиозность и «духовные преступления» в России ХУШ в. М., 2003.

[81]    ОДД, X, № 337.

[82]    ОДЦ, У,Л&84.

[83]    ОДД, XXVI, № 253.

[84]    РНБ. Ф. 775. Тит. 433. Л. 3-3 об., 6 об., 9 об.

РНБ. Ф. 299. Nb 977. Сет. 1-5.

[86]   Канторович. Я. Женщина в праве... С. 69.

[87]   ПСЗ, XIX, № 14299. См. также последующие указы в том же духе: ПСЗ, XX, № 14356, 14899; XXI, № 15295.

[88]    См. Центральный архив Нижегородской области. Ф. 570. Он. 554,1750 г., № 55; Он. 555, 1770 г., № 64; Оп. 555, 1774 г., № 191 (в этом деле речь идет о систематическом венчании священнослужителями с. Салманова браков несовершеннолетних); оп. 555, 1777 г., № 51; Оп. 555, 1778 г., № 41, 41а, 42, 43 (также дела о систематических браках малолетних в близлежащих деревнях); он. 555, 1780 г., № 23, 24,44; оп. 555,1781 г., № 33, 36, 37, 38.

РНБ. Ф. 775. Тиг. 4575. Л. 66 об.-71.

[90]    Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи: В 3 т. Сер. 3. СПб., 1899—1915 (далее — 11СПР П1). Т. I. № 257.

[91]    ПСПРШ, I, № 272.

ЦГИА СПб. Ф. 19. Оп. 1. № 3535. Л. 1-138.

[93]   ЦГИА СПб. Ф. 19. Оп. 1, 10022. Л. 1-28.

[94]   РНБ. Ф. 775. Тиг. 3967. Л. 132-211 об.

[95]Желябужский И. JI. Дневные записки // Рождение империи. М., 1997. С. 270.

[96]    РГВИЛ. Ф. 8. Оп. 3/91.JV® 1252. Л. 1-20.

[97]    рГВИА> ф 8> оп> 4/93, No 596> л> 1_14.

141         РГАДА. Ф. 248. Оп. 61. Кн. 5110. Л. 487.

142         РГАДА. Ф. 248. Оп. 61. Кн. 5110. Л. 524.

143        См. дела СПбДК: ЦГИАСПб. Ф. 19. Оп. 1.№ 13152,14120, 14269.

зби ПСПРШ, 1,№611.

186 Гвариент И. X. Дневник путешествия в Московское государство Игнатия Христофора Гвариента, посла императора Леопольда I к царю и великому князю Петру Алексеевичу в 1698 г., веденный секретарем посольства Иоганном Георгом Корбом. М., 1867. С. 108.

[103]  Гвариент И. X. Дневник путешествия... С. 111.

[104]  ОДД, XX, № 306.

7717 См., например: РГАДА. Ф- 248. Он. 39. Кн. 2588.

777 ПСПР, VII, № 2494.

1» ЦГИА СПб. Ф. 1716. Ом. 1. № 1. Л. 10 об.

[108]  ОДЦ, IX, № 40.

[109]  ОДЦ, IX, №441.

ПСПР1, VIII, № 2788.

[111]  РНБ. Ф. 775. Тиг. 1440. Л. 9.

[112]   Лрьес Ф. Ребенок и семейная жизнь при старом порядке. Екатеринбург, 1999; Shorter Е. The Making of the Modem Family. New York, 1975; Stone L. The Family, Sex, and Marriage in England, 1500- 1800. New York, 1970.

181 Ruff]. R. Violence in Early Modem Europe, 1500—1800. Cambridge, 2001. P. 139.

Читайте также: