ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » » Управление ногайцами Северного Причерноморья в Крымском ханстве (40-60-е годы XVIII в.)
Управление ногайцами Северного Причерноморья в Крымском ханстве (40-60-е годы XVIII в.)
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 11-10-2015 19:05 |
  • Просмотров: 3603

Становление органов государственного управления у причерномор­ских ногайцев, входивших в состав Крымского ханства, еще не было предметом специального рассмотрения. Отдельные аспекты данной проблемы затрагивались в работах А.А.Скальковского, В.Д.Смирнова, Б.-А.Б.Кочекаева, Д.С.Кидырниязова [Скальковский, 1867; Скальковский, 1885-1886; Смирнов, 1887; Смирнов, 1889; Кочекаев, 1988; Кидырниязов, 1989; Кидырниязов, 2001] и других авторов, хотя ими не было вскрыто содержание интересующего нас процесса. В исследова­ниях, так или иначе затрагивающих проблематику истории Крымского ханства, при описании ногайцев считается достаточным ссылаться на труды А.А.Скальковского, который рассматривал их пребывание в Се­верном Причерноморье как статичный процесс и экстраполировал данные середины XVIII в. о политической организации причерномор­ских ногайцев на весь период XVI-XVII вв. [Скальковский, 1867: 361, 362; Скальковський, 1994:45-47].

В данной статье мы ставили цель проследить эволюцию институтов официального представительства Крымского ханства у причерномор­ских ногайцев, акцентируя внимание на вопросах трансформации тра­диционной общественно-политической организации и становления управленческих структур Крыма в ногайских ордах на протяжении XVIII в., а также взаимодействия политических институтов ханства и ногайских орд. Кроме того, задача заключается в выяснении интегративных возможностей государственной системы Крымского ханст­ва в отношении этой категории населения.

Хронологические рамки определены 1740 и 1768 годами, т.е. пе­риодом между двумя русско-турецкими войнами 1735-1739 и 1768-1774 гг. Выбор этого промежутка обусловлен тем соображением, что именно тогда под властью Бахчисарая сосредоточилось максимально большое количество ногайского населения, стабилизировались грани­цы Крымского ханства с северными соседями; система русско-турецких договоренностей (особенно после заключения Белградского мира 1739 г.) четко фиксировала подданство причерноморских кочев­ников, препятствуя их самовольным миграциям и устраняя ситуацию перманентной войны между запорожским казачеством и подданными крымских ханов. Таким образом, у Крымского ханства едва ли не впервые за всю историю появилась возможность создать стабильные и постоянно действующие институты управления причерноморскими кочевниками, которые пришли на смену устоявшейся практике при­влечения номадов, ситуативно мигрировавших в Северное Причерно­морье (и точно так же ремигрировавших из региона), для осуществле­ния набегов на земли северных соседей.

В научной литературе накоплен обширный материал, позволяющий судить о том, что политогенез кочевнических обществ не шел далее стадии протогосударства-чифдом [Васильев, 1981: 175]; наиболее круп­ные политические образования номадов могут быть определены как кочевые империи, типологически отличные от государств, созданных земледельческими народами [Крадин, 2000; Крадин, 2001; Трепавлов, 2000; Трепавлов, 2001: 547, 548]. Пребывание кочевого коллектива под властью земледельческого государства накладывало определенный от­печаток на возникавший в таком случае характер политической связи; установившие контроль над степью земледельческие общества так или иначе должны были учитывать специфику политического устройства номадов и сообразовывать с ней порядок властных отношений.

В свою очередь, номады не имели оснований проникаться какими-либо обязательствами перед своими сюзеренами. По наблюдению Иакинфа Бичурина, «кочевые народы подданством полагают выиграть четыре процента на один; поэтому, при случае, они даже соперничают в готовности подданства. Клятву они считают средством выиграть, а клятвопреступление и вероломство пустыми словами... Кроме того, они ищут свободы от ясака и возможности служить в войне для гра­бежу» (цит. по [Перетяткович, 1877: 126-127].

Если не обращать внимание на пристрастность данного суждения, то согласимся, что в нем подмечено типичное поведение номадного коллектива в отношении земледельческих государств. Ослабление контроля со стороны сюзерена кочевники рассматривали как признак его слабости; своими набегами они способствовали его ослаблению и легко меняли свою политическую ориентацию. Так произошло в на­чале XVII в. во времена Смуты в России, когда ногайцы вышли из ее подчинения и приняли активное участие в крымских набегах на рос­сийские земли. В период междоусобиц в Калмыкии в 1720-х годах значительная часть ногайцев перешла из калмыцкого в крымское под­данство [Грибовський, 2001: 58-70]. Точно так же незадолго до лик­видации Крымского ханства, в 1770 г., ногайские орды перешли на сторону России, что стало одним из факторов, способствовавших се продвижению к Черному морю.

Ногайская Орда, одна из поздних кочевых империй, прекратила существование в первой трети XVII столетия; тогда исчезли предста­вители главной линии правившей там династии Эдигеевичей, имевшие титулы бия, нурадына, кековата и тайбуги [Трепавлов, 2001: 389, 390]. Большая часть ногайцев оказалась под властью калмыков, закрепив­шихся на Нижней Волге и создавших под протекторатом России Кал­мыцкое ханство. Но несмотря на потерю государственности, ногайцы сохранили свою улусную систему во главе с собственными мурзами, ведущими родословную от Эдиге. Таким образом, мурзы остались на вершине мелких конических кланов, существовавших на уровне обра­зований разной величины, на которые раздробилась Ногайская Орда.

В составе Калмыцкого ханства подчинсненное положение ногайцев выражалось в выплате дани, неравноправном разделе пастбищ в поль­зу доминирующего кочевого этноса (калмыков) и зависимости в воен­но-политических вопросах от калмыцкой аристократии. Едисанцы, джембуйлукцы и Большие Ногаи (кроме тех, кто находился возле Аст­рахани под контролем российской администрации) кочевали по мар­шрутам, определяемым калмыками, и отдавали им часть приплода скота. В документах зависимое положение ногайцев обозначалось терминами «ясачные ногайцы», а также «кочевание в калмыцких улу­сах» или «общее с калмыками кочевание»; в частности: «Тинбаевы... и иные мурзы, которые кочуют в калмыцких улусех з женами и детьми и со всеми их улусными людьми» [АВПРИ, ф. 119, on. 1, д. 14, л. 6; РГАДА, ф. 112, on. 1, д. 2, л. 1-2 об.]. Мурзы Малых Ногаев сохранили возможность самостоятельно определять маршрут кочевания, но еже­годно давали дань калмыкам «по кумачу» от каждой семьи. Более поздние источники (1742 г.) уточняют, что калмыки брали у них от каждой семьи по одному барану и лошадей для обеспечения почтовой службы [АВПРИ, ф. 127, on. 1, д. 1, л. 2].

Таким образом, в условиях доминирования калмыков социально-политическая организация ногайцев на уровне микроколлективов не была нарушена; ногайцы кочевали целостными аулами, входившими в состав улусов своих мурз. Место бывших дигнитариев эпохи Ногай­ской Орды заняла калмыцкая знать во главе с ханом и тайшами, кото­рая взяла на себя функции военно-политического контроля, управле­ния набегами и раздела военной добычи, а также распределения паст­бищ. По мере переселения ногайцев в Северное Причерноморье по­добные функции по отношению к ним приняли крымские ханы, осу­ществлявшие главным образом редистрибуцию военной добычи и ясы-рей (полонянников), получаемых в результате набегов на земли Речи Посполитой и России.

Нужно отметить тот немаловажный факт, что прямым толчком для переселения большей части едисанцев и джебуйлуковцев из Калмыкии в Крым послужил указ, данный в 1721 г. царем Петром I астраханскому губернатору Волынскому о том, чтобы «джетысаны и джембуилуки все были раскосованы врознь по всем колмыцким улусам» [АВПРИ, ф. 127, on. 1, д. 1, л. 4 об.], т. е. раздробить ногайские аулы по калмыцким ко­чевьям. Такая «раскосовка», конечно же, снивелировала бы остатки соци­ально-политической организации ногайцев и уничтожила их как этнос.

По своему внутреннему устройству Крымское ханство заметно от­личалось от Калмыцкого как типичной кочевой империи. Особенность государства Гиреев заключалась в наличии достаточно развитой поли­тико-административной системы, охватывавшей районы с земледель­ческой экономикой (горный Крым и предгорья); типологически она была сходной с ближневосточными системами. Но в Буджаке, Очаков­ской и Перекопской степях оставалась в действии архаичная модель, связанная с кочевническими политическими традициями [Fisher, 1978: 25]. Любые попытки крымских ханов установить стабильное налого­обложение или усмирить строптивую ногайскую знать имели следст­вием миграцию ногайцев за пределы ханства — на Северный Кавказ и в Поволжье. Тем самым правители Крыма теряли главную ударную силу, используемую в набегах на северных соседей [Грибовський, 2004: 279-306]. Поэтому зависимость ногайцев от Крымского ханства долгое время не могла идти дальше обыкновенного данничества.

С подобной ситуацией сталкивалась и Россия даже в XIX в., огра­ничиваясь сбором ясака с неземледельческого населения «инородче­ских окраин»: кочевников, народов Сибири и Дальнего Востока, кото­рые не подлежали централизированному налогообложению и у кото­рых не существовало постоянного представительства центральных государственных органов [Кобищанов, 1995: 7].

Возникновение стабильных границ в Северном Причерноморье в на­чале XVIII в. обусловило важные изменения в государственном устройстве Крымского ханства. Заметно возросло вмешательство Стам­була во внутренние дела ханства, был усилен контроль Порты над внешней политикой Крыма, и его влияние на международные отноше­ния уменьшилось. В то же время стабилизация границ открывала воз­можность для упорядочивания подданства ногайцев в составе Крым­ского ханства и Османской империи, что четко фиксировалось в рус­ско-турецких соглашениях начиная с Константинопольского договора 1700 г. Урегулирование отношений между Портой и Россией, их обо­юдная заинтересованность в существовании стабильных границ лиша­ли ногайцев возможности самостоятельно осуществлять миграции и по своему усмотрению менять подданство. Категорическое требова­ние Порты прекратить набеги создавало необходимость усиления во­енно-административного контроля Крымского ханства над ногайцами. Подчинение ногайских орд в новых геополитических условиях уже не могло ограничиваться простым данничеством.

В начальный период истории Крымского ханства мигрировавшие на его территорию ногайцы включались в бейлик мангытского карачи-бека на том основании, что глава крымского клана Мангыт был генетически связан с элем (родоплеменной общностью) мангытов, со­ставившим основу Ногайской Орды [Трепавлов, 2001: 224]. В начале XVII в. ногайцы, кочевавшие за пределами Крымского полуострова (за исключением буджакцев), состояли в ведомстве ханского губернатора Перекопа — op-бея [Люк, 1879: 485]. В середине XVIII в. он оставался третьим по значению крымским сановником (после калги и нурадына), которые назначались ханом из представителей династии Гиреев (ино­гда — из мурз клана Ширин), пользовались привилегиями и содержа­лись за счет ханской казны [Пейссонель, 1925: 10, 17], хотя его преро­гативы и функции к тому времени несколько изменились. Как и рань­ше, на op-бея возлагалась ответственность за безопасность северных пределов ханства, включая руководство пограничной службой, про­пуск иностранцев через Перекоп в Крым, решение вопросов, возни­кавших в отношениях с приграничными соседями. Но гражданское управление и контроль немногочисленной Джембуйлуцкой орды осу­ществлял перекопский каймакан, который назначался из простых слу­жащих, не принадлежащих к фамилии Гиреев [Канцеляр1я, 2005: 300; Peyssonel, 1787: 300].

Впрочем, иногда op-бей и перекопский каймакан в источниках упо­минаются в сходных ситуациях и с одинаковыми функциями. В частно­сти, при пропуске купцов и других иноземцев через Перекопскую ли­нию, контактах с российской и польской пограничными администра­циями и Запорожской Сечью по вопросам торговли, хозяйственных связей, осложнений, возникавших в отношениях между приграничным населением. Например, перекопский каймакан Фетте-ефенди1 офици­ально представлял крымские власти в комиссиях по рассмотрению взаимных претензий крымских подданных и запорожцев в 1749, 1752-1754 гг. [ApxiB, 2000: 348, 498; Apxie, 2003: 451]. Хотя одновременно с ним с Сечью переписывался op-бей Рахим-Гирей-султан, который в запорожских документах также назывался «перекопским каймаканом» [ApxiB, 2003:419].

Исходя из подобных случаев, в исторической литературе часто отождествляются эти два неравнозначных по статусу крымских чи­новника, а должности op-бея и каймакана рассматриваются как сино­нимы. Свидетельство французского консула в Крыму Шарля де Пейссонеля позволяет более четко разграничить их прерогативы; функции перекопского каймакана он связывает с управлением «ордой Янбой-лук», т. е. Джембуйлуцкой ордой, не имевшей сераскера: хан назнача­ет туда только каймакана. Когда войска этой орды пребывают в похо­де, каймакан сопровождает их до того места, где армии должны со­единиться, и возвращается в свой округ [Пейссонель, 1925: 18]. Сле­довательно, каймакан был наделен лишь функциями гражданского управления, включавшими в том числе и вопросы мобилизации. Воен­ное дело оставалось исключительной прерогативой династии Гиреев и ее представителей, в том числе ор-бея.

Постоянное представительство ханской власти севернее Перекоп­ской линии сначала установилось в Буджакской и Кубанской ордах. Во второй половине XVII в. (1663 г.) Буджаком управлял ханский ячы-агасы, т.е. «наместник побережья», резиденция которого находи­лась в селении Ханкишла (Ханкишласы) [Эвлия Челеби, 1961: 264] (теперь с. Удобное Белгород-Днестровского р-на Одесской обл., Укра­ина). В начале XVIII в. крымские ханы назначали в Буджак правите­лей, получавших титул сераскера. К 1711 г. буджакским сераскером был Мухаммед-Гирей-султан [Субтельний, 1994: 77-80].

Отдельный ханский наместник постоянно находился при реке Ку­бань, управляя территорией Северо-Западного Кавказа; населявшие ее ногайцы и народы адыго-абхазской группы считались данниками крымского хана, платившими ему ясак [Кабардино-русские, 1957: 129]. Резиденцией кубанского сераскера было местечко Копыла (Ка-пыл) на Кубани. Управление таким разношерстным населением требо­вало от сераскера постоянного перемещения. По данным Ш. де Пейс-сонеля, он редко оставался в своей резиденции и пребывал «в шатре»

В документе, датированном 1 марта 1755 г., он упоминается как перекопский каймакан Ахмет Фсттах [ЦГИАУК, ф. 59, on. 1, д. 798, л. 198]. [Пейссонель, 1925: 18]. Многие из кубанских сераскеров завязывали родственные отношения с местной ногайской аристократией и знат­ными семьями горских народов. Некоторые после того, как крымский хан лишал их должности, оставались на Кубани и основывали местные династии султанов, сохранявшие принадлежность к фамилии Гиреев [Кочекаев, 1969: 9]. Таким образом, по мере упрочения постоянного представительства ханской власти вне Крымского полуострова фор­мировался институт крымских правителей ногайских орд — сераскер-султанов.

Ногайские сераскеры входили в состав дивана крымского хана, в какой-то мере привлекались к решению вопросов государственного управления. Ш. де Пейссонель свидетельствует, что по степени влия­ния в хаиском диване они занимали место, следующее после калги, нурадына и орбея, будучи по рангу выше ширинских беев (считав­шихся главными среди карачи-беев), а также ханских чиновников — муфтия, везира, кази-аскера, казнадар-баши, дефтердара, аштаджи-баши, килерджи-баши, диван-эфенди, капиджи-баши и др. [Пейссонель, 1925: 34, 35].

Но в целом ногайцы не имели непосредственного представительст­ва своих интересов в Бахчисарае. Первые ногайские мигранты, вхо­дившие в состав улуса мангытских карачи-беев, в середине XVIII в. натурализовались в крымско-татарской среде. Представители влия­тельных ногайских родов занимали при ханском дворе незначитель­ную должность кушеджи-баши — главного сокольничего [Пейссо­нель, 1925: 21]. Таким образом, сераскеры ногайских орд становились единственными посредниками между ногайцами и крымским ханом.

Сераскеры, подобно калге, нурадыну и ор-бею, имели более высо­кий статус, чем служилые аристократы. Они, согласно политической традиции Крымского ханства, могли передавать свой статус по на­следству от старшего сына (брата) к младшему. Вопрос о наследова­нии титула возник при хане Халим-Гирее (1756—1758), который назна­чил буджакским сераскером своего сына Сеадета, вызвав неудоволь­ствие братьев покойного сераскера; они, ссылаясь на обычай, считали, что имеют первоочередное право наследования [Богуш, 1806: 354]. Этот политический обычай, напоминающий древнерусскую «лествицу», был характерен для многих кочевых империй [Гумилёв, 1959: 11-25]. Он представлен и в так называемом «кодексе Чингис-хана», кото­рый в Крымском ханстве, наряду с шариатом, считался фундамен­тальной правовой нормой [Смирнов, 1887: 307-312].

Но Османы, особенно в XVIII в., мало считались с политическими обычаями Крыма и проводили инвеституру правителей ханства без внимания к их старшинству в роде Гирссв. Впрочем, местные тради­ции редко принимались во внимание и крымскими ханами, которые подражали турецкой модели администрации, основанной на принципах доминирования служебной аристократии над родовой [Fisher, 1978: 18].

Административно-территориальные и патримониально-родовые мо­дели власти в Крымском ханстве тесно переплетались. Сами крымские ханы приобрели некоторые черты служебной аристократии благодаря тому, что турецкие султаны часто возводили их на крымский престол, как и смещали с него. Таким же перемещениям подвергались и их ус­ловные наследники и высшие сановники — калга, нурадын, ор-бей и сераскеры. Но все-таки вопрос старшинства в роде некоторым обра­зом учитывался. Только в очень редких случаях и ненадолго место сераскеров занимали мурзы [Пейссонель, 1925: 15].

В пределах своей орды сераскер считался полноправным хозяином; он имел всю полноту военно-административной, фискальной и су­дебной власти, а также полномочия представлять интересы ногайцев в сношениях с российской и польской пограничными администрация­ми и Запорожской Сечью. Среди их прочих функций выделялось во­енное управление; не случайно Ш. де Пейссонель употребил в отно­шении сераскера термин «генерал». Сераскеры производили мобили­зацию боеспособного населения, собирали налоги, осуществляли гра­жданское и уголовное судопроизводство с правом вынесения смертно­го приговора, что распространялось на все население подвластной им орды. Хотя ногайские мурзы имели право апелляции к крымскому хану [Пейссонель, 1925: 17, 18].

Определенными управленческими функциями наделялись каймака-ны. На эту должность крымские ханы могли назначать ногайцев, крым­ских и литовских татар, армян и др. [Пейссонель, 1925: 10]. В частно­сти, одним из каймаканов был литовский татарин Якуб-ага Лек (фик­сируется в документах 1762 и 1765 г.), который управлял ханскими слободами в Побужье и имел резиденцию в слободе Кривое Озеро; источники также упоминают его как «воеводу» или «хатмана» Дубос-сарского (иначе: «гетман Волошский»). В то же время каймаканом слободы Голты был какой-то Черкасс [ИР НБУ, ф. 9, док. 2244-2247, л. 33; ЦГИАУК, ф. 229, on. 1, д. 143, л. 79-81]. В общем, должность каймакана в Крымском ханстве характеризовалась разными функция­ми и нефиксированным местом в управленческой иерархии. Единст­венный признак, выделявший каймаканов, — это принадлежность к служебной аристократии или местной родовой знати, не связанной родством с Гиреями. Иногда каймаканы выступали в роли «заместите­ля» титулованного правителя, но исключительно в вопросах гражданского управления. Например, в случае отсутствия хана либо его смер­ти государственными делами в Бахчисарае ведал отдельный каймакан [ЦГИАУК, ф. 229, on. 1, д. 121, л. 33; Пейссонель, 1925: 15].

Но все же реальная власть сераскер-султана в ногайских ордах бы­ла значительно ограничена ногайской родовой знатью, иногда пред­ставленной тем же каймаканом. Есть основания сопоставить его с упо­мянутым Ш. де Пейссонелем баш-мурзой (bache-mirsa) [Peyssonel, 1787: 303], т.е. главным мурзой. В документах Запорожской Сечи и россий­ской дипломатической корреспонденции обычно фигурируют кайма-каны, и нам не встретилось ни одно упоминание о баш-мурзах в дру­гих источниках, кроме Пейссонеля. Хотя, возможно, об одном из баш-мурз идет речь в искаженном русскими переводчиками тексте о едичкульском «ваш мурзе Инчин Билат Иншкозя Нарсламбецком» [Apxie, 2000: 242]. У Пейссонеля баш-мурза изображен как «глава зна­ти» (chef de la Nobless), принадлежащий к первому по знатности но­гайскому роду своей орды или аула. Другие знатные семьи «ему под­чиняются и относятся к нему с редким почтением» [Peyssonel, 1787: 303-304]. По значимости баш-мурза в орде был равен крымским кара-чи-беям, и баш-мурзы были как в отдельных ордах, так и аулах [Пейс­сонель, 1925:41].

О степени влияния ногайской знати на ханских представителей в ордах можно судить по обычаю обязательного расположения рези­денции сераскера со своим штатом в баш-мурзинском ауле, а глав­ное — в участии баш-мурз в работе сераскер-султанского дивана. Там, по свидетельству Пейссонеля, баш-мурзе принадлежит первое место, поскольку сераскер не имел права наказывать мурз, не посоветовав­шись с ним; обязательными были консультации с ним и по вопросам военной мобилизации, и в отношении всего, что касалось управления ордой. Вопросы налогообложения сераскер также должен был согла­совывать с баш-мурзой [Пейссонель, 1925: 41].

Необходимо обратить внимание на то, что данные Пейссонеля о по­ложении баш-мурз относятся исключительно к Едисанской орде. Ко времени, когда французский консул готовил свою записку (1755 г.), Джембуйлуцкая орда была немногочисленной и находилась под кон­тролем отдельного каймакана, назначенного крымским ханом; соци­ально-политическое устройство Буджакской орды существенно видо­изменилось еще в XVII в., к тому же власть буджакского сераскера отличалась меньшей зависимостью от ногайской родовой знати. Едич-кульскую орду, поселенную на левобережье нижнего течения Днепра в 1759 г., Пейссонель вообще не упоминает. Хотя, как уже отмечалось, не исключено наличие «ваш-мурзы» у едичкульцев.

У нас нет определенных данных о том, что собой представляли Едисанская, Джембуйлуцкая и Едичкульская ногайские орды, собран­ные под властью Крымского ханства в первой половине XVIII в.: со­ставляли ли они целостные субэтнические образования внутри ногай­ского этноса или же возникли вследствие совместного проживания аулов, принадлежащих разным родовым подразделениям, расселен­ным крымскими ханами на отдельных территориях; среди них на пер­вое место выдвинулись едисанцы, джембуйлукцы и едичкульцы, оп­ределившие названия новообразованных орд. Мы склоняемся ко вто­рому варианту решения вопроса, хотя он требует отдельного рассмот­рения.

Имеющиеся в нашем распоряжении источники позволяют просле­дить остатки давних, унаследованных от Ногайской Орды институтов, в частности курултаев — съездов ногайской родовой аристократии, где решались экстраординарные вопросы, возникавшие в отношениях между ногайскими ордами и Бахчисараем. Эти собрания происходили как внутри определенной орды, так и при участии представителей раз­ных орд. В частности, есть данные о том, что в июле 1766 г. «в ордах татарских Джамбуйлуцкой и Едичкульской... было собрание... Они съехались для советования по поводу наложенных и взыскуемых в хан­скую казну поборов» и при этом «крайнюю в правлении неспособ­ность хана и слабость поносили» (цит. по [Андриевский, 1894: 95-96]). Кроме того, курултай выступал важным регулятором социальных отношений внутри орд. Вопросы о старшинстве рода иногда станови­лись причиной острых споров, перераставших во вражду между но­гайскими мурзами. Но в целом, благодаря прочности традиционной социальной структуры, у причерноморских ногайцев не образовалось локальных династий крымских Гиреев, и носители сераскерских титу­лов не трансформировались в привилегированную прослойку султа­нов, как это случилось у кубанских ногайцев.

Отдельно рассмотрим процесс становления управленческой инфра­структуры ханства в причерноморских ногайских ордах. Одно из пер­вых упоминаний о назначенном крымским ханом ссраскере к ногай­цам, мигрировавшим из Калмыкии, датируется 1735 г., когда упоми­нается ногайский сераскер Ахмсд-Гирсй-султан, резиденция которого находилась возле речки Молочной, что в Северном Приазовье [Скаль-ковський, 1994:269].

Расселение едисанцев и джембуйлукцев стабилизируется после окончания Русско-турецкой войны 1735-1739 гг. В начале 1740-х го­дов Едисанская орда находилась в ведомстве буджакского сераскера, о чем свидетельствует тот факт, что в 1744 г. «салтан бслогородский сераскер» обменивался официальными письмами с Запорожской Се-чью по поводу дел сдисанцев; на комиссии по решению пограничных споров 1749 г. он вместе с перекопским каймаканом был уполномочен крымским ханом рассматривать вместе с российскими представителями споры, возникавшие между населением степного порубежья, и пред­ставлять интересы ногайцев [Apxie, 2000: 348-350]. Одновременно буджакский сераскер контролировал и едичкульцев, которые к 1740-м го­дам были размещены в Бессарабии. Немногочисленная Джембуйлуцкая орда, заняв под кочевание Перекопскую степь, как уже отмечалось, попала в ведомство перекопского каймакана и не имела ханского представителя уровня сераскер-султана.

Скорее всего, первый сераскер был назначен в Едисанскую орду во время правления крымского хана Арслан-Гирея (1748-1755). Заняв престол, он назначил своего брата Крым-Гирея нурадыном и буджак-ским сераскером одновременно; другой ханский родственник, Мухам­мед-Гирей, стал op-беем. Но скоро Крым-Гирей отказался от обеих должностей и выехал в Румелию. Тогда Арслан-Гирей провел другую комбинацию назначений. Отстранив Мухаммсд-Гирея, он передал ти­тул op-бея своему старшему сыну Селиму, среднего, Дсвлста, назна­чил буджакским сераскером, а младшего — Шахбаза — сераскером Едисанской орды [Нсгри, 1844: 391]. Вероятно, последние два назна­чения произошли в 1753 г.; по крайней мере Шахбаз-Гирей-султан упоминается 24 сентября 1753 г. как «новоучрежденный» «главный ко­мандир» над едисанцами [ЦГИАУК, ф. 59, on. 1, д. 798, л. 185]. Но до­вольно быстро сдисанцы опять очутились под властью сераскера Буд-жакской орды Девлет-Гирся. Он подверг репрессиям буджакских мурз, взял под стражу главного буджакского Али-мурзу и замучил его голо­дом [Кочекаев, 1988: 143].

В 1754 г. Шахбаз-Гирей выступил в поход на черкесов [ИР НБУ, ф. 9, док. 132-214, л. 108-108 об.]; в его отсутствие у едисанцев появил­ся новый «командир» — каймакан ногайский Джан-мурза. Около года (по крайней мере с начала 1754 и до февраля 1755 г.) он управлял Еди­санской ордой и выступал главной фигурой в официальной переписке по делам орды с Запорожской Сечью [ЦГИАУК, ф. 59, on. 1, д. 798, л. 192-194]. Вероятно, и до того Джан-мурза пользовался значительным влиянием среди едисанцев. Возможно, именно он фигурировал в запо­рожских документах под именем едисанского Дзяум- или Джаум-мур-зы, совершившего дерзкий набег на Бугогардовскую паланку Войска Запорожского в ноябре 1747 г. [ЦГИАУК, ф. 59, on. 1, д. 798, л. 8 об.].

В 1755 г. упоминается едисанский Ахмсл-каймакан, «кой кочует разстоянием от Бугу два дни езды в урочище речки Коялныка (т.е. Куяльника)». Он вел официальную переписку с комендантом крепости Св. Елизаветы по вопросам о взаимных претензиях приграничного населения, которые касались едисанцев. Но следует отметить, что та­кие сношения проходили под контролем буджакского сераскер-сул-тана [ИР НБУ, ф. 9, док. 132-214, л. 40, 104 об.]. В феврале 1755 г. буджакский сераскер Девлет-Гирей-султан в письме, адресованном к российскому генерал-майору Глебову, обратил внимание на то, что «нагайский народ (речь идет о едисанцах. — В.Г.) не состоит под вла-стию моею», но при этом предложил свое посредничество для переда­чи писем российских пограничных командиров «находящимся над теми татарами к кадыю и каймакаму». Оказывается, едисанский кай­макан Ахмед должен был всю корреспонденцию, получаемую из-за границы, отправлять для перевода в Ханкишла к буджакскому сера-скеру. Кроме того, последний имел полномочия вызывать едисанские караульные команды для получения сведений о пограничных инци­дентах [ИР НБУ, ф. 9, док. 132-214, л. 27, 40, 41].

Таким образом, воспользовавшись отсутствием Шахбаз-Гирея, буджакский Девлет-Гирей-султан снова стал контролировать едисан­цев. Сераскер Шахбаз, вернувшийся из неудачного похода, намеревал­ся поселиться у каймакана на Куяльнике [ИР НБУ, ф. 9, док. 132-214, л. 108-108 об.]. Но в описании дальнейших событий он уже не упоми­нается.

Буджакские сераскеры сохраняли непрямой контроль за едисанца-ми, пользуясь тем, что власть следующих сераскеров Едисанской орды оставалась крайне слабой. Шаткость их положения проявлялась в от­сутствии постоянной резиденции и необходимости проживания в аулах едисанских каймаканов. Это не давало возможности создать полно­ценный административный аппарат и держать кочевников под контро­лем из стратегически выгодного пункта. Крымские ханы и турецкая администрация не могли предоставить едисанскому сераскер-султану сколько-нибудь значительную военную команду, поскольку Белград­ский мирный договор запрещал вблизи степной границы строить кре­пости и содержать в них гарнизоны. Не имея действенных средств осуществления своей власти, едисанский сераскер оставался номи­нальным правителем, а Едисанская орда, выделяясь своей численно­стью, влиятельными мурзами и уровнем благосостояния [Пейссонель, 1925: 57], слабо контролировалась Бахчисараем.

Выгодное положение буджакского сераскера характеризировалось наличием постоянной резиденции в Ханкишла, где был сераскер-сул-танский дворец с чиновничьим аппаратом во главе с султан-агасы; рядом же находилось множество больших и малых турецких крепостей с гарнизонами, которые можно было в любой момент привлечь для подавления восстания ногайцев. В 1754 г. в штате чиновников буджакского сераскера был писарь, выходец с Украины, открыто испо­ведующий христианство и свободно владеющий языком российского делопроизводства, был также советник Махмед-ага, грек по происхо­ждению, исповедующий ислам [ИР НБУ, ф. 9, док. 132-214, л. 40 об-42, 74 об.]. По мере разрастания, управленческий аппарат буджакского сераскера превращался в традиционный диван, наподобие тех, что бы­ли у крымского хана, калги, нурадына и крымских карачи-беев. По этому поводу Пейссонель заметил: у сераскеров есть свои везиры, дефтердары, диван-эфенди, кадии, «и вообще их двор подобен хан­скому» [Пейссонель, 1925: 18.].

Стоит также обратить внимание, что буджакцы жили в стационар­ных поселениях, поэтому их было значительно легче контролировать, нежели кочевников-едисанцев. Местная родовая аристократия, еще в XVII в. ослабленная репрессиями и принудительной седентаризацией, имела гораздо меньшее влияние на правителя Буджака.

Едисанцы были недовольны навязчивой опекой буджакского сераскер-султана, который с санкции Стамбула и Бахчисарая контролиро­вал их отношения с приграничным населением Польши, Молдовы и России и в соответствии с требованиями Белградского договора пре­пятствовал их набегам на земли соседних держав, заставлял возвра­щать награбленное имущество и возмещать ущерб, наконец платить налоги в ханскую казну, объем которых постоянно возрастал.

Едисанцы неоднократно предпринимали попытки выйти из крым­ско-турецкого подданства. В 1754 г. едисанские мурзы направили по­сольство в Санкт-Петербург с прошением о предоставлении им рос­сийского подданства [Эварницкий, 1903: 1866, 1867]. Примечательно, что его возглавил ногаец Кушу Акай Хаджи, которого еще Шахбаз-Гирей отправлял нарочным к российской пограничной администрации [ЦГИАУК, ф. 59, on. 1, д. 798, л. 185]. Этого Кутлу Акая Хаджи можно сопоставить с Кутлунай Ажием, который в 1743 г. представлял на рас­смотрение киевского генерал-губернатора жалобы едисанцев на запо­рожцев [ЦГИАУК, ф. 59, on. 1, д. 611, л. 19, 92]. Посольства с подоб­ными предложениями едисанцы отправляли также и в Польшу [Анд­риевский, 1894: 63]. Естественно, оба государства, связанные договор­ными отношениями с Крымом и Турцией, не могли согласиться при­нять ногайцев в свое подданство.

Другим средством проявления протеста едисанцев против возрас­тания государственной регламентации стала поддержка мятежей пре­тендентов на крымский престол в надежде получить от них некоторые послабления. В ноябре 1754 г. едисанцы отказались идти в поход на Черкесию [ApxiB, 2000: 766.]. Но наиболее радикальным проявлением протеста стало восстание едисанцсв, буджакцев и кубанских ногайцев в 1758 г., которое привело не только к смене правителя на ханском престоле, но и стало причиной важных изменений в системе управле­ния ногайскими ордами.

В начале правления хана Халим-Гирея (1756-1758) усилилось на­логовое давление на ногайцев. Буджакскому сераскеру Хаджи-Гирею некоторое время удавалось гасить недовольство буджакцев и едисан­цсв и удерживать их под контролем. После его смерти в 1757 г. его должность долго оставалась вакантной. Этим воспользовались едисанские мурзы, которых слабо контролировал сераскер их орды, и опус­тошили приграничные земли запорожских казаков. Российское прави­тельство заявило Порте протест, из Стамбула в Бахчисарай пришел указ о наказании едисанцев и возмещении ими ущерба, причиненного запорожцам. Хан Халим-Гирей, назначив своего сына Сеадета сера-скером в Буджак, дал ему соответствующее поручение. Сеадет-Гирей жесткими мерами добился от едисанцев возмещения ущерба, невзирая на протесты еще правомочного едисанского сераскера Саад-Гирея. Последний, по свидетельству Пейссонеля, чувствуя себя обиженным, дал полную волю ногайцам своей орды, ни в чем им не препятствуя [Пейссонель, 1925: 58, 59].

Когда едисанский сераскер самоустранился от влияния на течение дел, сераскер Буджака снова стал полным хозяином Едисанской орды, допуская при этом чрезмерный произвол. Объем затребованных им компенсаций значительно превышал реальные убытки, понесенные запорожцами. Многих едисанских мурз, обвиненных в участии в набе­ге, взяли под стражу и содержали в Буджаке, некоторые из них были казнены или умерли в тюрьме. Наиболее скандальный случай произо­шел, когда Сеадет-Гирей превратил жену и дочь одного мурзы в своих наложниц и позволил своим подчиненным производить насилие над семьями репрессированных мурз [АВПРИ, ф. 112, on. 1, д. 1, л. 111-113; Пейссонель, 1925: 59; Канцсляр1я, 2005: 293]. Крымский хан и Порта, выполнив свои договорные обязательства перед Россией, ос­тавили без внимания безобразия Сеадет-Гирея. Часть вещей, присво­енных буджакским сераскером в ходе сбора средств для возмещения убытка, была в качестве взятки передана турецкому великому везиру Рахиб-паше, который поэтому смотрел сквозь пальцы на перечислен­ные злоупотребления [Пейссонель, 1925: 59].

Не получив защиты в Стамбуле, едисанцы пожаловались турецким кадиям города Бендеры, четверо из которых специально приезжали в Ханкишла для того, чтобы пожурить буджакского сераскера. Но тот в ответ пригрозил наказать едисанцев, если они еще раз посмеют по­жаловаться, и выступить против них с 30-тысячным буджакским вой­ском [АВПРИ, ф. 112, on. 1, д. 1, л. 56-56 об.].

Следующим шагом Сеадет-Гирея стал насильственный вывоз зерна из Едисанской и Буджакской орд в Стамбул, по требованию Порты, поскольку были трудности обеспечения столицы продовольствием. И это поручение Сеадет выполнил со свойственной ему жестокостью и корыстью, чем вызвал огромное возмущение в обеих ордах, и не только. Опасаясь восстания, он выехал в Бахчисарай, где провел зиму 1757/1758 г. Долгосрочное отсутствие одиозного сераскера, затянув­шееся из-за того, что он заболел дизентерией, и умеренное управление его каймакана несколько успокоили едисанцев и буджакцев [Пейссо­нель, 1925: 60, 62].

В начале мая 1758 г. Сеадет-Гирей вернулся в Буджак. Едисанцы встретили его крайне враждебно, что побудило его собрать 20-тысяч­ный отряд из буджакцев, турок, молдаван, румын и яманов Аккермана, Килии и других городов. Но командир турецкого гарнизона в Бен-дерах отказался ему помогать и не предоставил в его распоряжение ар­тиллерию. В мае 1758 г. вблизи Бсндер произошло вооруженное столк­новение, в котором едисанцы разломили войско Сеадета-Гирея. По­следний, будучи раненным, скрылся в Бендерах; послушных ему буд­жакцев едисанцы потеснили на правый берег Днестра [АВПРИ, ф. 112, on. 1, д. 1, л. 112-118]. По сообщению Пейссонеля, исход битвы был решен переходом части буджакцев на сторону едисанцев [Пейссонель, 1925: 62-63]. Войско едисанцев, выросшее к тому времени до 80 тыс. человек, подошло к Бендерам и стало требовать выдачи Сеадет-Гирея. Последнему снова пришлось бежать в Каушаны, где собралось не­сколько тысяч вооруженных буджакцев, все еще поддерживавших своего сераскера [АВПРИ, ф. 112, оп. 1,д. 1,л. 111-111 об.].

Завершив разгром буджакского сераскер-султана, едисанцы выгна­ли и собственного сераскера Саад-Гирея. При этом они не задавались

2 Встречающийся в источниках термин ямаи пока трудно поддается определению. Вероятно, речь идет о ногайцах, осевших в турецких и крымских городах Северного Причерноморья, которые использовались как вспомогательные, плохо вооруженные войска. В тюркских языках яман имеет значение «плохой», что является указанием на качество этой военной силы. Это понятие фиксируется применительно к ногайцам. В частности, в 1707 г. крымский хан Каплан-Гирей выступил в поход на Северо-За­падный Кавказ с войском, в составе которого находилось 6 тыс. буджакских ногайцев. 15 тыс. ханских секбапов (наемников), 3 тыс. сшшги (турецкая конница) из Кафы. 5 тыс. темиргоевских черкесов и других ногайцев, «известных как яман садак» (уашап sadak) [Howorth, 1880: 571]. целью вообще освободиться из-под власти Крыма и Турции. Едисанцы направили делегацию в Стамбул для объяснения причин своего недо­вольства Сеадет-Гиреем. Неспешность турецкого правительства с ре­шением ногайского вопроса содействовала дальнейшему развертыва­нию восстания. В начале августа 1758 г. несколько тысяч едисанцев перешли на правый берег Днестра и сожгли четыре буджакских села; они планировали захватить сераскер-султана, но тот успел скрыться в одной из турецких крепостей на Дунае [ИР НБУ, ф. 9, док. 420-425, л. 22 об., 23; Пейссонель, 1925: 63]. Восстание, начавшееся как про­тест против произвола крымского сановника, стало перерастать в тра­диционный кочевнический набег на земледельческие территории. К едисанцам присоединились буджакцы, вместе они захватили и раз­грабили города Дубоссары, Яссы и прилегающие к ним молдавские села, отогнали огромное множество скота. В конце сентября крупные вооруженные объединения едисанцев готовились вступить в бой с бендерскими турками, хотя отдельные бои завязались только с арна­утскими командами, которые подходили к Бендерам [ИР НБУ, ф. 9, док. 420-425, л. 6; Скальковський, 1994: 361; Канцеляр1я, 2005: 288, 293, 302, 303].

Источники содержат упоминания о руководителе восстания — еди-санском Мембет-мурзе, который, по некоторым известиям, «жил в Бен-дерах» [ИР НБУ, ф. 9, док. 420-425, л. 22]. Бендерские янычары отка­зались защищать Сеадет-Гирея [Смирнов, 1889: 236]. Едисанцы, ви­димо, во второй раз направили в Стамбул жалобы на Сеадет-Гирея и хана Халим-Гирея. В ответ на это Порта приказала буджакцам, крымским татарам, янычарам очаковского, бендерского и хотинского гарнизонов, румелийскому паше немедленно выступить на покорение едисанцев [ИР НБУ, ф. 9, док. 420-425, л. 22 об.]. По отдельным дан­ным (скорее всего преувеличенным), из Румелии на Едисанскую орду выступило от 40 до 80 тыс. турецкого войска, которым на подмогу было отправлено 10 галер. Из Крыма вышел Сеадет-Гирей с войском до 200 тыс. человек. 24 сентября он попросил запорожских казаков помочь переправить его войско через Днепр в районе Кизи-Кермена [ИР НБУ, ф. 9, док. 420-425, л. 22-22 об.; Канцеляр1я, 2005: 294, 298-303; Смирнов, 1889: 236].

В этой ситуации едисанцы еще раз обратились к России с проше­нием о принятии их в подданство, подобное намерение заявили и буд­жакцы. Но под воздействием соответствующих предупреждений Пор­ты и крымского хана российское правительство ответило отказом и разослало по пограничным форпостам приказ о том, чтобы ногайцев «не токмо в здешнюю сторону не пропускать, но и силою от границ здешних отбивать» [ИР НБУ, ф. 9, док. 420-425, л. 1 об.]. Турецкое правительство и крымский хан с подобными предупреждениями обра­тились к Польше, где также были приняты меры, запрещающие укры­вать в имениях шляхты ногайцев [Канцеляр1я, 2005: 293]. Кроме того, Халим-Гирей предложил Запорожской Сечи установить казачьи кара­ульные команды на среднем и нижнем течениях Южного Буга, а также по Днепру до Кизи-Кермена, невзирая на границы [Скальковський, 1994: 369]. В качестве платы за услугу хан разрешал запорожцам бес­препятственно грабить ногайцев: «Весь их (ногайцев. — ВТ.) скот и имение да будет пред вами, а нам толко отдавать их головы» [АВПРИ, ф. 112, on. 1, д. 1, л. 103 об.].

Восстание едисанцев и буджакцев вызвало заметный международ­ный резонанс. Примечательно, что его отслеживало до полутора тысяч запорожцев, специально направляемых в ногайские аулы [АВПРИ, ф. 112, on. 1, д. 1, л. 3 об.], а французский консул в Крыму написал о нем целый трактат, чтобы проинформировать свое правительство. В то же время вспыхнуло восстание кубанских ногайцев против дру­гого сына Халим-Гирея — кубанского сераскера Крым-Гирей-султана [АВПРИ, ф. 112, on. 1, д. 1, л. Зоб.; ИР НБУ, ф. 9, док. 420^25, л. 1 об.; Пейссонель, 1925: 51-73]. Этими обстоятельствами восполь­зовались сын бывшего кубанского правителя Бахты-Гирея — Сеадет-Гирей и другой претендент — Бахадур-Гирей, стремившиеся занять должность кубанского сераскера, хотя сами кубанские ногайцы заяви­ли о желании самостоятельно избирать сераскеров и выступили про­тив их назначения крымским ханом.

Примечательно, что восставшие в Едисане, Буджаке и на Кубани поддерживали между собой тесную связь, а буджакцы даже имели на­мерение прийти на помощь кубанцам [Канцелярк, 2005: 304, 305]. В итоге ногайцы не только отказались вывозить хлеб в Стамбул [Бо-гуш, 1806: 358], но и требовали предоставления самоуправлении, а так­же отважились влиять на назначение крымского хана.

Событиями, произошедшими в ногайских ордах, решил воспользо­ваться Крым-Гирей, брат хана Арслан-Гирея, который, как мы уже отмечали, в свое время отказался от должностей нурадына и буджак­ского сераскера и как частное лицо проживал в Бургасе. Он внима­тельно следил за ходом восстания и послал к едисанцам своего пред­ставителя Хаджи-Гирея. Убедившись в слабости хана и неопределен­ности позиции Порты, он заручился поддержкой румслийских турок и прибыл в Бессарабию [Богуш, 1806: 358, 359]. Мурзы Едисанской и Буджакской орд признали его своим ханом в ответ на обещание от­менить повинность поставки хлеба в Стамбул и разрешение грабить Молдову. Благодаря этому демагогичному ходу Крым-Гирей приобрел славу «якоря надежд ногайцев», дав им повод надеяться, что скоро вернутся те благословенные времена, когда можно было беспрепятст­венно совершать набеги на оседлых соседей-земледельцев. Крым-Гирей вошел в Аккерман, где прятался нурадын-султан действующего хана, и овладел переправами на Днепре [Пейссонель, 1925: 69].

В это время Порта устранила с крымского трона Халим-Гирея и во второй раз назначила ханом Арслан-Гирея. Однако, не имея силы по­давить восстание ногайцев без участия гарнизонов Румелии и Бесса­рабии, поддерживающих Крым-Гирея, турецкое правительство в ок­тябре 1758 г. признало, что лучше санкционировать его фактическое избрание ханом ногайцами [Смирнов, 1889: 233-237; Богуш, 1806: 358, 359; Пейссонель, 1925: 69].

Восстание едисанских, буджакских и кубанских ногайцев 1758 г. в целом достигло своей цели. Большинство ногайцев понимали ее как устранение непопулярного Халим-Гирея и его своевольных сыновей-сераскеров. Но сказанное не исчерпывает всего спектра мотиваций. Как нам кажется, главным среди них был протест против усиления государственной регламентации Крымского ханства и стабилизации границ, лишавших кочевников возможности совершать набеги на со­седей. От прочих ногайских восстаний его отличают крупные масшта­бы, наличие собственного руководства и координация действий между ногайскими ордами, находившимися на больших расстояниях друг от друга.

После восстания ! 758 г. произошли важные изменения в системе управления Крымского ханства. В первую очередь оказалось нецеле­сообразным предоставлять ханскому правителю в Буджаке широкий круг полномочий по отношению ко всем ногайцам Северо-Западного Причерноморья. Эту проблему Крым-Гирей в период своего первого пребывания на ханском престоле (1758-1764) решил, создав свою вто­рую столицу в г. Каушаны. Здесь был построен ханский дворец, при­способленный для военных, административных и представительских целей [Клееман, 1783: 56, 57]. В Каушаны он приезжал из Бахчисарая практически ежегодно, инспектируя по ходу следования ногайские орды и непосредственно осуществляя свои властные прерогативы по отношению к кочевникам.

Временной резиденцией Крым-Гирея сначала стало селение «Ки­шела» — вероятно Ханкишла или упоминаемое в источниках середи­ны XVIII в. село Кишеньки. Как сообщает современник тех событий Пейссонель, в нем хан оставался до тех пор, пока не навел порядок у ногайцев [Пейссонель, 1925: 73].

Пребывание Крым-Гирея в Каушанах фиксируется в январе 1759 г. [Скальковський, 1994: 362]. В это время он был занят тем, что принуж­дал (вопреки своему обещанию и по требованию Порты) Едисанскую и Буджакскую орды возместить урон, нанесенный во время грабежа молдавских земель, и освобождал пленных, которых ногайцы преврати­ли в своих ясырей [Смирнов, 1889: 237]. По информации запорожских источников, в июне того же года Крым-Гирей в сопровождении 60 мурз и нескольких тысяч войска разбил лагерь у с. Копанки, что на р. Чи-чаклее, и занялся конфискацией у буджакцев «и других ногайских орд» хлеба и скота; тогда же ему прислали указ Порты о его назначении крымским ханом и подарили кафтан и седло за то, «чтобы он пограб­ленное у хотинской райи все вернул и пленных людей, которые в Поль­шу ушли, разыскал и вернул» [Скальковський, 1994: 362-363].

Нахождение Крым-Гирея в Бессарабии затягивалось на полгода, вызывая у российского правительства подозрения, что готовится на­падение на Россию. После решительного протеста российского посла в Турции Порта весной 1759 г. приказала хану переехать в Крым, что­бы «хан между обоими дворами чего-либо несходного не учинил» [Кочекаев, 1988: 157]. Но длительное пребывание Крым-Гирея в Кау­шанах повторилось и в следующем году. Так, 25 апреля 1760 г. фикси­руется, что «хан крымской еще в Коушанах находится и вокруг ево едисанская и буджацкая орда стоит в аулах, он же хан в Бакцисарай намерен следовать в апреле м[еся]це, однако... может де быть и ны­нешнее лето в едисанах хан проживет». Только 23 июня появилось сообщение о том, что он со всем двором приехал в Бахчисарай [ЦГИАУК, ф. 229, on. 1, д. 89, л. 6-25]. Но в сентябре 1763 г. Крым-Гирей снова находился в Каушанах, поручив специально назначенно­му каймакану заниматься государственными делами в Крыму. В то время в г. Яссы умер калга-султан, а новоназначенный калга должен был ехать к Крым-Гирею в Каушаны для прохождения церемонии ин­веституры [ЦГИАУК, ф. 229, on. 1, д. 121, л. 33].

Сезонные переезды между Бахчисараем и Каушанами позволяли Крым-Гирею лично контролировать сераскеров Буджакской, Едисан-ской и Едичкульской орд, так же как и ногайских мурз, которые долж­ны были персонально встречать хана по пути его следования через их аулы [Никифоров, 1844: 376; Скальковський, 1994: 367]. Во время пре­бывания лагеря Крым-Гирея на р. Солгирь в 1760 г., по сообщению из Запорожской Сечи, «при хане ж султани и мурзы со всех орд имеются, а все к нему веема склонились и почитают за наихрабрейшего своего хана, а которие де противних ему прежде з едисанских и протчих мурз, то с тех многих и штрафовал, а инних при себе содержал» [ЦГИАУК, ф. 229, on. 1, д. 89, л. 30-30 об.]. В марте 1761 г. Крым-Гирей приехал для инспектирования крепости Перекоп, затем вернулся в Бах­чисарай; за ним следом ехали буджакскис, едисанские, едичкульские и даембуйлуцкие мурзы [ЦГИАУК, ф. 229, on. 1, д. 91, л. 30 об.].

Практика периодических разъездов правителя по своим владениям для осуществления в каждой местности властных полномочий, безус­ловно, является прямым указанием на слабость централизации госу­дарственной системы ханства, понуждавшую обращаться к архаично­му принципу организации власти, характерному для протогосударственных образований. Ю.М. Кобищанов, рассмотрев аналогичные слу­чаи на материале афро-азиатских обществ, предложил использовать для их типологического обозначения термин «полюдье», распростра­няя его и на кочевников Центральной Азии [Кобищанов, 1995: 223-227]. Полюдье правителей кочевнических империй традиционно осу­ществлялось посредством переездов между несколькими условными столицами, преимущественно «летней» и «зимней» резиденциями. Если «собственная маетность» Крым-Гирея в Каушанах служила лет­ней резиденцией, то зимняя ставка хана расположилась вблизи Бахчи­сарая, но не в самой столице ханства. Выше упоминался лагерь Крым-Гирея на р. Солгирь (1760), хотя это могло быть связано и с факторами другого порядка, например эпидемиями [ЦГИАУК, ф. 229, on. 1, д. 89, л. 30-30 об.]. В 1764 г. проводились значительные строительные рабо­ты в «загородном дворце» Крым-Гирея в урочище Ашлам; здесь он соорудил «со украшением немалый дом, а строение, как всякий лес, так и дикое каменье, черепицу, известь и всякие материалы... поддан­ные... возили безденежно». Одновременно строился дворец в чифтлике (частном имении) Крым-Гирея в Румелии [Никифоров, 1844: 377].

Переезды Крым-Гирея сопровождались перемещениями и военной мобилизацией значительного количества людей. Это обстоятельство вынуждало российское и польское правительства держать значитель­ные военные силы на границах, постоянно ожидая крымского вторже­ния. Состав вооруженных подразделений, мобилизованных ханом, был разнородным. В 1760 г. запорожцы свидетельствовали, что под его командованием находятся Буджакская и «Крымская» орды, «еще из волоских и татарских сел охотных людей», а у с. Копанки хан «наи­паче гайдамак набирает». Обеспечение этого войска возлагалось на молдавское население, подвозившее провиант и уголь, «волошские» кузнецы подковывали лошадей; всего насчитывалось около 40 тыс. воинов. Концентрация крымского войска в Бессарабии вынуждала польское правительство сосредоточить 12-тысячное войско в Липовце и Шаргороде [ЦГИАУК, ф. 229, on. 1, д. 88, л. 4-11].

Была еще одна причина, понуждавшая хана длительное время нахо­диться в Северо-Западном Причерноморье. Хаджи-Гирей, калга-султан прежнего хана, скрылся от его преследования в польских владениях, в г. Могилев-Подольский. Сначала он намеревался перейти на службу к прусскому королю, но затем, узнав о стремительном падении популяр­ности Крым-Гирея среди едисанцев, решил задержаться на польско-крым­ском порубежье. Едисанские мурзы, обманувшись в своих надеждах, воз­ложенных на Крым-Гирея, стали поддерживать отношения с бывшим калгой. В первой половине 1759 г. на его сторону переметнулись Жол-мамбет-мурза, Орак-мурза, Канай-мурза и другие, количество улусного населения которых насчитывало до 30 тыс. семей [Кочекаев, 1988: 158].

Ввиду того что польское правительство не реагировало на требова­ния о выдаче этого мятежника, Крым-Гирей, по сведениям запорож­цев, трижды просил у Порты разрешение начать войну с Польшей, а вместе с тем и совершить набег на Новосербию и Запорожье [ЦГИАУК, ф. 229, on. 1, д. 88, л. 7-11]. В конце концов вопрос с Хаджи-Гиреем был решен благодаря вмешательству российских властей, вынудивших польских пограничных губернаторов депортировать быв­шего калгу и ногайцев со своей территории. Тогда Хаджи-Гирей с не­сколькими ногайскими мурзами попросил о предоставлении убежища в России, но русское правительство, ссылаясь на договорные обяза­тельства перед Турцией, отказало ему [Кочекаев, 1988: 158-164].

Крым-Гирей неоднократно инициировал слухи о скором начале войны Турции с Россией, что давало ногайцам повод надеяться на во­зобновление набегов и вначале обеспечивало ему популярность в хан­стве. Имитация воинственности производилась им и в отношении Тур­ции. Так, в апреле 1761 г. распространились слухи о том, что в Бахчи­сарай прибыли три турецких паши с войском, чтобы сбросить Крым-Гирея с престола, и будто бы по этому поводу он говорил: «как де он то ханство получил саблею, то и де саблею оное и отдаст» [ЦГИАУК, ф. 229, on. 1, д. 91, л. 40 об.]. Он также разглашал намерение разру­шить крепость Св. Елизаветы и «повесить свою нагайку» в Петербурге [Смирнов, 1889: 238], обещая при этом ногайцам богатую добычу. Однако эти бахвальства не шли дальше намеренно распространяемых слухов, главная цель которых заключалась в том, чтобы поддержать свой авторитет среди ногайцев и воинственной крымско-татарской знати. Большая часть его угроз была адресована запорожцам, досаж­дающим подданным крымского хана грабежами, хотя последние тоже не упускали случая пограбить или взять в плен казаков.

Из-за непредсказуемости Крым-Гирея Запорожская Сечь пребыва­ла в «наикрепчайшей предосторожности». Впрочем, постоянная разведка запорожцев выясняла только то, что «нине же с той сторони ни­чего не предвидется и орди зимуют в своих прежних кочевях понад Днепром и понад Бугом рекой... тихо смирно толко доволним числом авулов... стали» [ЦГИАУК, ф. 229, оп. 1,д. 91, л. 10 об.].

В действительности Бахчисарай не предпринимал серьезной подго­товки к войне с Россией. Даже наоборот, Крым-Гирей шел на уступки и с санкции Порты согласился принять российского консула для по­стоянного нахождения в Крыму. При этом хан неуклонно усиливал административный контроль над ногайцами и увеличивал налоги, за­ботился о безопасности границ и обустраивал гражданское управление в ханстве. Он вынашивал планы привести ногайцев к оседлому образу жизни, для стимулирования чего он предлагал Порте построить при­стань в Кизи-Кермене, через которую можно было бы вывозить зерно, выращенное едичкульцами [Смирнов, 1889: 238, 239]. Как и во време­на предшественников Крым-Гирея, продолжилась практика проведе­ния комиссий по разбору взаимных претензий между приграничным населением, т.е. пограничные споры решались мирным путем. В част­ности, запорожские информаторы в 1761 г. выяснили, что «татаре и турки по разговорам их желают жить з здешними границами мирно и о окончании бывшей з запорожцами войсковой комиссии веема все благодарны» [ЦГИАУК, ф. 229, on. 1, д. 91, л. 21 об.].

Крым-Гирей больше не считал ногайцев главной социальной базой своего правления. Первым его шагом, как уже упоминалось, стало на­казание едисанцев и буджакцев за разграбление молдавских земель. В 1760 г. хан провел в Едисанской орде перепись населения, для того чтобы выяснить готовность едисанцев мобилизовать каждого четвер­того мужчину для участия в походе [ЦГИАУК, ф. 229, on. 1, д. 89, л. 52]. В действительности правительство хотело узнать точное коли­чество податного населения для корректировки налоговой политики. Влияние центральной власти в Едисанской орде возрастало; попытки противодействия едисанцев заканчивались только репрессиями и уси­лением налогового давления. В марте 1761 г. произошел конфликт едисанцев с бендерскими турками; для его расследования был коман­дирован сераскер-паша с тремя «татарскими старшинами» и «немалим войском» [ЦГИАУК, ф. 229, оп. 1,д. 91, л. 51 об.-52].

Для ослабления Едисанской орды Крым-Гирей намеревался разде­лить ее на две части, планируя переселить до 30 тыс. едисанцев и око­ло 20 тыс. джембуйлукцев «на крымскую сторону Перекопу и по гра­нице даже до Азовского моря расположит... ис коих некоторыя уже чрез Ачаков и переправляются» [ЦГИАУК, ф. 229, on. 1, д. 89, л. 1]. Накануне Русско-турецкой войны 1768-1774 гг. Едисанская орда уже была разделена на две части; меньшую часть, численностью до 8 тыс. семей, разместили на Крымском полуострове, в 1771 г. ее воз­главлял Эль-Хаджи-Джаум-мурза [Эварницкий, 1903: 1984, 1987].

Крым-Гирей сохранил практику назначения сераскеров ногайских орд из представителей династии Гиреев и каймаканов из числа влия­тельных ногайских мурз. Сераскером в Едисанскую орду он назначил своего сына Бахты-Гирея [Никифоров, 1844: 376]; в 1762 г. фиксиру­ется сдисанскнй каймакан мурза Делде, зимняя ставка которого нахо­дилась возле Куяльницкого лимана [ЦГИАУК, ф. 229, on. 1, д. 137. л. 43]. Для того чтобы обезопасить северные границы ханства от рей­дов запорожских казаков, Крым-Гирей в 1759 г. сформировал отдельную Едичкульскую орду, переселив из Бессарабии и Прикубанья ос­татки Больших Ногаев на левобережье нижнего Днепра. Едичкульцы, размещенные на границе с Войском Запорожским, должны были слу­жить «подвижным буфером», сдерживающим натиск украинской зем­ледельческой колонизации на степное пространство.

На новообразованную Едичкульскую орду были распространены требования и условия, которые касались всех ногайских орд, находя­щихся под властью Крымского ханства. Едичкульцы должны были возмещать ущерб, нанесенный земледельческому населению в резуль­тате набегов и грабежей. Во время переселения на левобережье Днеп­ра в 1759 г. едичкульцы разграбили находящиеся в Побужье ханские слободы. По требованию Крым-Гирея часть захваченного ими иму­щества была возвращена [ЦГИАУК, ф. 229, on. 1, д. 88, л. 19]. Сразу же после переселения у едичкульцев возникли столкновения с запо­рожцами. Эти инциденты расследовались на пограничной комиссии 1760 г.

Ханскую власть в Еличкульской орде представлял отдельный сера­скер, взаимодействовавший с каймаканом. После смешения Крым-Гирея с крымского престола в 1764 г. Едичкульская орда так и оста­лась кочевать на той территории; ее аулы часто переходили россий­скую границу и самовольно занимали под кочевья запорожские уго­дья, что вызывало протесты Запорожской Сечи и ее требования отсе­лить едичкульцев подальше от границы. В 1766 г. сераскером Едич-кульской орды был назначен сын нового хана Селим-Гирея — Адыл-Гирсй, резиденция которого находилась возле р. Рогачик, на расстоя­нии 30 верст от Запорожской Сечи [Эварницкий, 1903: 1860]. Едич-кульский каймакан упоминается еще в 1760 г. [ЦГИАУК, ф. 229, on. 1, д. 90, л. 144 об.].

Социальная организация едичкульцев оставалась традиционной: «При всяком ауле началниками бывают мурзы, с тою толко отменою, что в ином один мурза, а в другом одной фамилии или три, по числу кибиток. Сии мурзы суть наследственных аулов владетели» [Зварницкий, 1903: 1860].

Правление Крым-Гирея вызвало большое неудовольствие как у но­гайцев, так и в среде крымской аристократии, возмущенной его деспо­тическими наклонностями и усилением налогового давления. Россий­ский консул в Крыму А.Никифоров, извещая свое правительство о сме­щении Портой Крым-Гирея с престола в 1764 г., указал, что причиной тому послужили «многия-ж всем подданным, так Едичкульским, как Буджацким и Кубанским татарам обиды и безчисленные грабежи и насильно чрез разныя приметы от греков, армян и жидов вымогательствы денег немалых сум», а также использование дармового труда своих подданных во время строительства ханских резиденций [Ники­форов, 1844: 377].

Но главное направление политики Крым-Гирея по отношению к но­гайцам осталось неизменным при следующем хане, Селим-Гирее. Он приложил усилия к тому, чтобы Едичкульская орда осталась в преде­лах, указанных его предшественником, и продолжил практику увели­чения налогообложения ногайцев. Собравшись на курултай в 1766 г., едичкульцы и джембуйлукцы заявили, что считают «возведение сего хана нарочным умыслом Порты, употребленным для вящаго их утес­нения и порабощения, и явно отзываются, что о перемене сего хана стараться не преминут» [Андриевский, 1894: 96]. Были недовольными политикой нового хана и едисанцы. Они даже пробовали склонить едичкульцев к тому, чтобы вместе с ними перекочевать на Кубань, а оттуда — в Россию. Возбудителем этого движения оказался Хаджи-Гирей, который после депортации из Польши проживал в резиденции Гиреев в Румелии [Андриевский, 1894: 63, 64, 96]. Последнее крупное восстание едисанцев произошло накануне Русско-турецкой войны 1768-1774 гг. и прекратилось после того, как Крым-Гирей во второй раз занял ханский трон и пообещал разрешить набеги на российские земли.

Традиционные обязательства ногайских орд перед Крымским хан­ством заключались в военной службе, государственных повинностях и уплате дани, которая со временем переросла в фиксированный налог.

Выступая в поход, крымский хан оповещал об этом сераскера, тре­буя от него мобилизовать определенное количество ногайцев. Осенью 1760 г. от буджакцев и едисанцев потребовалось по 7 тыс. человек, от джембуйлукцев — 3 тыс., от едичкульцев — 2,5 тыс., от киргизов, про­живавших в Джембуйлуцкой орде, — 6 тыс., от крымских татар — 40 тыс., всего — 65,5 тыс. человек [ЦГИАУК, ф. 229, on. 1, д. 89, л. 55].

В январе 1761 г. ханский указ требовал «нагайскому войску быть к по­ходу во всякой готовности со второго казана по человеку (т.е. половине ногайского войска. — ВТ.), которых состоять имеет до ста до осмидесят тысяч человек» [ЦГИАУК, ф. 229, on. 1, д. 91, л. 3 об.]. Впрочем, в этих данных, собранных запорожцами, сомневался российский переводчик Ф.Семенов, уверяя, что ногайцы не могут собрать 180-тысячное войско, поскольку всех вооруженных ногайцев наберется «не более будет, как до осмидесят тысяч» [ЦГИАУК, ф. 229, on. 1, д. 91, л. 3 об.].

Получив приказ о выступлении в поход, сераскер должен был пред­варительно оговорить требуемое ханом количество людей с баш-мур­зой орды. Для определения этого количества следовало принимать в расчет и то обстоятельство, что некоторая их часть должна была ос­таваться для защиты собственных аулов; оставшиеся сохраняли право на равную часть военной добычи, распределявшейся между участни­ками похода [Пейссонель, 1925: 41]. После сборов ногайское войско группировалось в отряды-байраки, создававшиеся на основе отдель­ных улусов и орд и возглавляемые собственными мурзами. Байраки были разными по численности в зависимости от количества улусного населения, которым владел мурза; байрак баш-мурзы выделялся большим штандартом [Peyssonel, 1787: 304-309].

В период 1740-1768 гг. крымские ханы использовали ногайскую конницу главным образом для походов на Северо-Западный Кавказ и подавления внутренних мятежей и восстаний. Походы на черкесов и кабардинцев имели преимущественно грабительскую мотивацию — как, например, в 1754 г., когда горские народы отказались «ясиров да­вать хану и цару турецкому» [ИР НБУ, ф. 9, док. 132-214, л. 16]. Пе­ремещение ногайских соединений из причерноморских степей на Кав­каз представляло собой мероприятие достаточно затратное и рискован­ное, поскольку предполагало осуществление двух переправ (на Бугском и Днепровском лиманах и через Керченский пролив), и к тому же долж­но было проходить через земледельческие районы Крыма, из-за чего хозяйству наносился заметный урон. В 1754 г. едисанцы переправля­лись из Очакова в Кинбурн на 29 судах, за один рейс в каждом разме­щалось по 30-40 человек вместе с лошадьми [ИР НБУ, ф. 9, док. 132-214, л. 34 об.]. Проходя через Крымский полуостров, ногайская кон­ница вытаптывала поля, поэтому, как свидетельствуют источники, «от множественного... собрания войска великое чинится крымскому наро­ду разорение» [ЦГИАУК, ф. 229, on. 1, д. 91, л. 41 об.].

Участие ногайцев в крымских походах отличалось крайне низким уровнем организации и часто сопровождалось конфликтами между ханскими сановниками и ногайской знатью, а также сварами ногайских мурз. В 1755 г. от едисанского сераскера Шахбаз-Гирея на сторо­ну черкесов перешло более половины ногайцев; по отдельным дан­ным, от его 10-тысячного войска не возвратилось в свои аулы и сто человек. Хан тогда был вынужден провести новую мобилизацию [ИР НБУ, ф. 9, док. 132-214, л. 108-108 об.]. Весной 1761 г. в поход на черкесов выступили джембуйлукцы и едичкульцы, но за две мили от Перекопа они остановились и самовольно вернулись назад, оправды­ваясь ожиданием дополнительного ханского указа; едисанцы тогда во­обще отказались принимать участие в походе [ЦГИАУК, ф. 229, on. 1, д. 91, л. 41-41 об.].

Во время того похода между ханским визирем и главным едисан-ским мурзой Канаем произошло столкновение, они дрались на саблях, ранив друг друга. Причиной конфликта стало своеволие визиря. Чер­кесы удовлетворили требование крымского хана платить дань 200 ясырями, но визирь вдруг затребовал 1 ООО ясырей, на что черкесы ответи­ли отказом. Военные действия должны были продолжаться, а это при­вело к мятежу ногайцев, которые отказались воевать против черкесов [ЦГИАУК, ф. 229, on. 1, д. 91, л. 57].

В XVIII в. ногайцы в некоторой степени приспособились к исполь­зованию огнестрельного оружия. Достаточно часто они применяли его при набегах на приграничные районы своих северных соседей. Так, во время нападения на запорожский Гард в 1747 г. едисанцы наряду с луками и копьями применяли ружья [ЦГИАУК, ф. 59, on. 1, д. 1166, л. 2, 3], а в походе на черкесов в 1761 г. ногайские отряды имели 32 пушки, вероятно, предоставленных вместе с обслугой крымским ханом [ЦГИАУК, ф. 229, on. 1, д. 91, л. 49]. Несколько преувеличивая, но отражая некоторые реалии, Пейссонель отметил, что одна только Едисанская орда может мобилизовать 80 тыс. человек, оснащенных «всеми видами оружия» [Пейссонель, 1925: 58].

Пограничная служба ногайцев не была регулярной. Решение об уч­реждении караульных команд по обе стороны российско-турецкой границы было принято на комиссии по рассмотрению запорожско-крымских пограничных споров в 1752-1754 гг. В 1754 г. ханская ад­министрация известила Запорожскую Сечь о том, что едисанцы уже разместили пограничные караулы по Южному Бугу и что перед ними поставлена задача противодействовать проникновению гайдамаков во владения Крымского ханства [Эварницкий, 1888: 92].

Но ногайцы создавали караульные команды не систематически и за­частую в экстраординарных случаях. В частности, в 1755 г. разъезды караулов производились по случаю мятежа и побега калги-султана к черкесам, чтобы предупредить его переход в Польшу или Россию.

Один из таких караулов находился на р. Чичаклся [ИР НБУ, ф. 9, док. 132-214, л. 42 об., 104].

В 1761 г. уже существовала есть объездных караулов, охватывав­шая территорию от Очакова вверх по Южному Бугу вплоть до поль­ских границ. Караулы составляли команды из ногайцев Едисанской орды. Эти же команды содержали посты, в которых находилось по четыре человека [ЦГИАУК, ф. 229, on. 1, д. 91, л. 3-4 об.]. В январе 1761 г. упоминаются караулы «конницы нагайского ширинбея... мурзи Муси Мустафина син Бекташова» и Султан Мамбет-мурзы с командой до 70 человек. Эти мурзы известили русского переводчика Ф.Семено­ва: «Нагайской орды от стороны крымской караулом об'езд и раз'езд имеют от Ачакова вверх по Бугу реки до самых полских границ», «и те... учреждены команды по указу крымского хана, в которых де состоит по сту и по полтораста человек в семи местах и всякой... при­казано свои пост содержать для поимки гайдамаков, понеже де татары от оных гайдамак претерпевают в занятии их лошадей и рогатого ско­та немалые обиды», «для чего... близ границы российской по буграм разставлено на карауле четыре человека татар для разведывания об оных гайдамаках». Начальники ногайских караулов предлагали согла­совывать действия ногайских и запорожских караульных команд и ин­формировать друг друга «ежели б где могли каких шатающихся сум-нительных людей на татарской стороне усмотреть» [ЦГИАУК, ф. 229, оп. 1,д.91,л. 3-3 об.].

Среди государственных повинностей, возлагаемых на ногайцев, бы­ло строительство фортификационных сооружений, в частности, в Пе­рекопе. В 1761 г. хан Крым-Гирей приезжал туда для осмотра «горо­довой починки» и приказал «имеющийся около города ров поновить и зделать противу прежнего гораздо глубь и шире». Город Перекоп тогда был обведен тремя стенами, ров углублен до семи сажен. На тех работах использовались «едичкулских и жамбулуковских народов ра­бочие люди» [ЦГИАУК, ф. 229, on. 1, д. 91, л. 41^1 об.].

Но главной обязанностью ногайцев во время строительства все-таки была транспортировка строительных материалов и прочих гру­зов. Постоянной повинностью ногайцев являлась «подводная», т.е. предоставление по требованию хана или сераскера подводы (арб) или перевозка своими силами различного рода поклажи — как коммерче­ского назначения, например купеческих товаров, так и грузов для нужд государства (как уже говорилось, материалов для строительства или ремонта крепостей, провианта и боеприпасов для турецкой и крым­ской армий во время военных действий в Северном Причерноморье или близлежащих регионах).

Ногайцы обеспечивали лошадьми и фуражом хана и его двор, когда хан передвигался по своим степным владениям, а также работу почто­вой (ямской) службы. В Крымском ханстве почтовые станции (пункты, где происходила замена лошадей) принадлежали государству и разме­щались в таких городах, как Бахчисарай, Улуклукарам, Канджанбак, Гезлеве, Ак-Меджид (Ак-Мечеть), Карасубазар, Кафа, Кермен-кале, Тамань, Копыл. На каждой из них находилось по 60 лошадей. Полови­ну расходов почтовых станций покрывала ханская казна, остальное приходилось на счет ногайцев. Отдельный налог на содержание почты в размере десятины урожая зерна платили джембуйлукцы. Пользо­ваться почтовыми станциями можно было только во исполнение рас­поряжений хана. Пейссонель отмечает, что почтовые станции в Крым­ском ханстве работали лучше, чем в других регионах Османской им­перии [Пейссонель, 1925: 39-40].

Незначительный уровень централизации Крымского ханства отра­зился на организации налоговой системы. В ханскую казну ежегодно приходило 15 тыс. пиастров, или турецких серебряных левков, от «правительства Ялы» в Буджаке и 4,8 тыс. от «правительства Кавшан», которые представляли что-то вроде имений крымского хана; их основное население составляли полуоседлые буджакские ногайцы и молдаване. Эти «имения» напоминают типичный для Османской империи тимар — условное держание, которое предоставлялось толь­ко на время пребывания на крымском престоле. Такой же ханский ти­мар находился возле Дубоссар, из которого хан получал 8 тыс. пиаст­ров [Пейссонель, 1925: 10]; в украинских источниках он обозначен как «ханские слободы». Кроме дохода с тимаров, крымский хан получал с Буджакской и Едисанской орд десятину собранного урожая хлеба. Иногда этот натуральный налог имел денежное выражение (12 тыс. пиастров). С 1755 г. крымский хан Селим-Гирей передал право полу­чать этот налог Порте, которая использовала его для обеспечения сей-менов[1] [Пейссонель, 1925: 40].

Хлеб, выращиваемый в Северо-Западном Причерноморье, в значи­тельных объемах поставлялся в султанскую столицу. В 1766 г. на но­гайцев было возложена выплата «неотменной ежегодной дани» в виде десятины от приплода скота и выращенного хлеба. Об этом шла речь на курултае едичкульцев и джембуйлукцев, постановившем «хана просить о уменьшении сих поборов, так как за прежних ханов было». На то время едисанцы платили налог деньгами — от 10 до 30 турецких левков серебром от каждой кибитки [Андриевский, 1894: 63,95,96].

Свою «плату за службу» имели и сераскеры ногайских орд. Буд-жакский сераскер ежегодно получал по одному пиастру с каждого до­ма и по одному барану с отдельного села; едисанский сераскер — по одному пиастру с кибитки (семьи) и по одному барану от мурз, воз­главлявших аул или владевших большим количеством кибиток, а так­же 300 быков по случаю своего назначения; кубанский сераскер полу­чал десятину собранного зерна в своей орде, что составляло наиболь­ший объем выплат по сравнению с тем, что получали другие сераске­ры. Op-бей получал по три барана от каждого стада, находящегося на перекопских пастбищах, и, кроме того, имел ежегодно по 500 пиаст­ров от перекопских соляных промыслов, 300 пиастров так называемых «медовых денег» из Молдавии и 150 из Румынии [Пейссонель, 1925: 17, 18].

Таким образом, в период 1739-1768 гг. заметно возросли объемы интеграции причерноморских ногайских орд в государственную сис­тему Крымского ханства, которое посредством учреждения админист­рации сераскер-султанов и предоставления должностей каймаканов ногайским мурзам смогло удерживать под контролем степную пери­ферию. Введение систематического налогообложения, государствен­ных повинностей и обязательных платежей в пользу ханских чиновни­ков, установление пограничной и сторожевой службы содействовали увеличению степени лояльности ногайцев к своему крымскому сюзе­рену. Но в периоды дезинтеграции ханства, мятежей крымской знати и восстаний ногайцев единственным рычагом воздействия на ногай­ские орды оставалась государственная граница, гарантированная меж­дународными обязательствами Российской и Османской империй.

Стабильная и контролируемая граница на степном порубежье ли­шила ногайцев возможности прибегать к традиционным формам про­тиводействия — миграции за пределы влияния государства-сюзерена и маневрирования на противоречиях между Российской и Османской империями. Стабилизация границ на степном пространстве и упорядо­чивание подданства кочевников составили важную новацию в истории западной части Великой Евразийской Степи, обозначив последний этап, предшествующий окончательному поглощению Российской им­перией кочевнической ойкумены.

В.В. Грибовский(Днепропетровск)

Из издания «Тюркологический сборник 2007-2008. История и культура тюрских народов России и сопредельных стран»

Литература

Андриевский, 1894 — Андриевский А.А. Русские конфиденты в Турции и Крыму в 1765-1768 гт. // Чтения в историческом обществе Нестора Летописца. Кн. 8. Киев, 1894.

ApxiB, 2000 — Apxie Коша Ново!' Запорозько'1 Ci4i. Корпус документа. 1734-1775. Т. 2. КиТв, 2000.

Apxiв, 2003 — Apxiв Коша Нової Запорозької Ciчi. Корпус документе. 1734-1775. Т. 3. КиТв, 2003.

Богуш, 1806 — Богуш С.С. История царства Херсонеса Таврийского. Т. II. СПб., 1806.

Васильев, 1981 — ВасильевЛ.С. Протогосударство-чифдом как политическая

структура // Народы Азии и Африки. 1981, № 6. Грибовський, 2001 — Грибовсъкий В. Процес ийграцп ногайшв до територи

Кримського ханства у I половит XVIII ст. // Науков1 записки. Збгрник праць

молодих вчених та астранттв / 1нститут укра'шсько'1 археографн та джерелоз-

навства iM. М.С.Грушсвського. Т. 6. Кит, 2001. Грибовський, 2004 — Грибовський В. Формування локально! групи причорно-

морських ногайщв у XVI-XVII ст. // Укра'ша в Центрально-Схщжй Geponi.

№ 4. Кшв, 2004.

Гумилёв, 1959 — Гумилёв Л.Н. Удельно-лествичная система у тюрок в VI-VIII ве­ках (к вопросу о ранних формах государственности) // Советская этнография. 1959, №3.

Кабардино-русские, 1957 — Кабардино-русские отношения в XVI-XVIHbb. До­кументы и материалы. Т. И. М., 1957.

Канцеляр1я, 2005 — Канцелярк Новосербського корпусу / Упорядники В.Мигьчев, О.Посунько // Джерела з icTopii П1вденно'1 Укра'ши. Т. 7. Заиор!жжя, 2005.

Кидырниязов, 1989 — КидырниязовД.С. Политическое устройство ногайцев в

XVIII веке // Государства и государственные учреждения в дореволюционном Дагестане. Махачкала, 1989.

Кидырниязов, 2001 — Кидырниязов Д.С. Ногайцы в XV-XVIII вв. (Политические, экономические и культурные аспекты взаимоотношений с сопредельными странами и народами). Докт. дис. Махачкала, 2001.

Клееман, 1783 — Клееманово путешествие из Вены в Белград и Новую Килию, також в земли буджатских и нагайских татар. СПб., 1783.

Кобищанов, 1995 —КобищановЮ.М. Полюдье: явление отечественной и всемир­ной истории цивилизаций. М., 1995.

Кочекаев, 1969 — Кочекаев Б.Б. Классовая структура ногайского общества в

XIX — начале XX века. А.-А., 1969.

Кочекаев, 1988 — Кочекаев Б.-А.Б. Ногайско-русские отношения в XV-XVIII вв. А.-А., 1988.

Крадин, 2000 — Крадин Н.Н. Кочевники, мир-империи и социальная эволюция // Альтернативные пути к цивилизации. М., 2000.

Крадин, 2001 — Крадин Н.Н. Кочевые империи: генезис, расцвет, упадок // Вос­ток. 2001, №5.

Люк, 1879 —Юрченко П. Описание перекопских и ногайских татар, черкесов, мин­грелов и грузин Жана де Люка, монаха доминиканского ордена (1625) // ЗООИД. Т. 11. Одесса, 1879.

Негри, 1844 — Негри А. Извлечение из турецкой рукописи общества, содержащей историю крымских ханов // ЗООИД. Т. 1. Одесса, 1844.

Никифоров, 1844 — Донесение российского резидента при крымском хане Ники­форова о низложении Крым-Гирея // ЗООИД. Т. 1. Одесса, 1844.

Пейссонель, 1925 — Записка о состоянии гражданском, политическом и военном Малой Татарии, посланная в 1755 г. министром короля господином де Пейссопель / Пер. В.Х.Лотошниковой. Машинопись. Симферополь, 1925. (Научная библиотека «Таврика» Крымского респ. краеведческого музея. Ед. хр. 9. С 1 П-24).

Перетяткович, 1877 — Перетяткович Г. Поволжье в XV и XVI веках (очерки из истории края и его колонизации), М., 1877.

Скальковский, 1867 — Скальковский А. О ногайских колониях в Таврической гу­бернии //Памятная книга Таврической губернии. Вып. I. Симферополь, 1867.

Скальковский, 1885-1886 — Скальковский А.А. История Новой Сечи, или Послед­него Коша Запорожского. Т. 1-3. Одесса, 1885-1886.

Скальковський, 1994 — Скальковський А.О. Ieropia НовоУ Cini, або останнього Коша Запорозького. Дншропетровськ, 1994.

Смирнов, 1887 — Смирнов В Д. Крымское ханство под верховенством Оттоман­ской Порты до начала XVIII века. СПб., 1887.

Смирнов, 1889 — Смирнов В.Д. Крымское ханство под верховенством Оттоман­ской Порты в XVIII в. до присоединения его к России. Одесса, 1889.

Субтслышй, 1994 — СубтельнийО. Мазепинщ. Укра'шський сепаратизм на по­чатку XVIII ст. Кшв, 1994.

Трепавлов, 2000 — Трепавлов В.В. Бий мангытов, коронованный chief: вождества в истории позднесредневсковых номадов Западной Евразии // Альтернативные пути к цивилизации. М., 2000.

Трепавлов, 2001 - Трепавлов В.В. История Ногайской Орды. М., 2001.

Эварницкий, 1888 — Эварницкий Д.И. Сборник материалов по истории запорож­ских Козаков. СПб., 1888.

Эварницкий, 1903 — Эварницкий Д.И. Источники для истории запорожских коза-ков. Т. II. Владимир, 1903.

Эвлия Челеби, 1961 — Эвлия Челеби. Книга путешествия (Извлечения из сочине­ния турецкого путешественника XVII в.). Вып. 1. М., 1961.

Fisher, 1978 — Fisher A. The Crimean Tatars. Stanford, 1978.

Howorth, 1880 — Howorth H.H. History of the Mongols from the 9th to the 19'h Cen­tury. Pt. II. L., 1880.

Peyssonel, 1787 — Peyssonel M. de. Traite sur le commerce de la Mer Noire. Т. II. P., 1787.

АВПРИ — Архив внешней политики Российской империи ЗООИД — Записки Одесского общества истории и древностей ИР НБУ — Институт рукописей Национальной библиотеки Украины им. В.И.Вер­надского

РГАДА — Российский государственный архив древних актов

ЦГИАУК    Центральный государственный исторический архив Украины в Киеве 4-708

 



[1] Разновидность пехоты, состоящей на жалованье

 

Читайте также: