ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Гора Сан‑Мишель и ее история
Гора Сан‑Мишель и ее история
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 25-09-2015 11:11 |
  • Просмотров: 1525

Пронзительный свисток локомотива. Я вздрагиваю и просыпаюсь. Еще ночь. Я открываю окно и с наслаждением вдыхаю свежий и умиротворяющий воздух Нормандии. Поезд набирает ход и уже летит по широким пустым равнинам, огромным незаселенным пространствам. Полог леса, дубы, скрученные порывами ветра, дрожащие березы вырисовываются темными массами на фоне звездного неба. Пастбище за пастбищем. Силуэты сонных городов просматриваются на холмах. Их колокольни, подобные пожилым прядильщицам, охвачены сном. Поезд проезжает Вир, Сен‑Север, Вильдье. Пробивается рассвет. Буйство растительности, ветер и цвет неба говорят о близости океана. Розоватый туман, поднимающийся с морских пляжей, стелется по лугам длинными лентами и набрасывает живописные лохмотья своего одеяния на бледнеющие созвездия. В затопленной туманом ложбинке испуганные деревья похожи на эскадру в пруду. Звезды становятся тусклыми. Большая Медведица погружается в море пара, как увязающая повозка, от которой осталось видимым лишь дышло.

Авранш. День будет хорошим. Она прекрасна, столица Авраншина, величественно расположившаяся на холме с пологими склонами, древнее укрепление галльского племени амбиваретов. Это племя подвергалось ударам морского ветра и завоевателей, его захватывали герцоги Нормандии и Бретани, короли Франции и Англии, но со времен Карла Великого до наших дней этим людям удалось сохранить свой простой характер, серьезный, как у епископа. С крытой галереи, обсаженной вековыми вязами, из Ботанического сада города возносишься, словно с высокой точки предгорья, над самым прекрасным пейзажем Франции. Долины Се и Селюн создают рядом с океаном местность с благоприятно‑влажным климатом. Дальше желтоватые пески отмечают извилистую линию залива. Крайними точками залива являются города Гренобль на севере и Понторсон на юге. Это побережье Нормандии, дикое и голубое, как сказал один английский поэт. В центре залива, отливающего то серым, то фиолетовым, возвышается, подобно фантастическому замку на черном рифе, Мон‑Сан‑Мишель, который люди средневековья назвали чудом Запада. С большого расстояния это окутанное туманом и затерянное в море сооружение больше похоже на колоссальный менгир, чем на творение рук человеческих. Лиман реки Куэнон, отделяющий Бретань от Нормандии, находится сегодня слева от Горы. Раньше русло проходило справа от нее. Поэтому бретонцы и нормандцы оспаривают друг у друга скалу, на которой расположено святилище и место пребывания архангела‑хранителя Франции. Бретонцы говорят:

Куэнон в своем безумии

Отдал гору Нормандии.

 

На что нормандцы им отвечают:

Если бы Нормандия не была прекраснейшей землей,

Святой Михаил не поселился бы здесь. [19]

 

Куэнон и св. Михаил признают правоту нормандцев. На террасе Авранша ощущаешь себя на земле кельтов. Взгляд притягивают ускользающие дали, бесконечная печаль моря накатывает на вас с океанским бризом и приносит, как рассеявшийся горный туман, первое дыхание дикой свободы и огромности. И все: обломки колонн, руины древнего собора, похожие на праздную груду камней, как керн , проход в галло‑римскую шахту, искусственный дольмен и великолепная экзотическая растительность, пряности и густые кедры, – все это говорит в пользу Нормандии больше, чем в пользу Бретани. В ласковых именах рек Се и Селюн есть что‑то удивительно языческое, не правда ли? Не звучит ли это последним эхом звучных лесов Галлии друидов? Местные археологи считают, что названия обеих рек происходят от слова сенес , которым галлы называли своих жриц, капризных и необузданных волшебниц, которые, как считалось, жили среди цветов, повелевали бурями и управляли сердцами людей силой стихий. И действительно, эти извилистые реки напоминают волшебниц разноцветными отражениями; их песчаные берега коварны, там можно увязнуть, потому что не понятно, где нежная вода превращается в опасную ловушку, где заканчивается земля и начинается океан.

 

Сан8209;Мишель во время прилива. Литография XIV в.

Сан‑Мишель во время прилива.

Литография XIV в.

Но вернемся к началу. Железная дорога довела нас почти до Понторсона, милого нормандского городка на берегу Куэнона. Оставим, наконец, вагон и по новому шоссе направимся к Горе, всеми брошенной в морском одиночестве. Вдоль дороги еще можно заметить несколько ферм. Но деревья постепенно исчезают, появляется серовато‑зеленая растительность побережья. Мы попали в страну дюн и песка, который тянется до самого моря. Прямо перед нами, в конце дороги, поднимается из голубой мглы океана гора Сан‑Мишель, фиолетовая громада, завершающаяся шпилем церкви. По мере того как мы приближаемся, начинают проявляться постройки и конструкции, составляющие уникальный ансамбль, странный и удивительный, нетронутый край средневековья. Мощная крепость окружена по низу каймой из башен, чьи подножия лижет море. Сгрудившиеся дома жмутся к скале, цепляются друг за друга, как гнезда ласточек, громоздятся на склонах Горы. Это город горцев, которыми с ХII по XV век становились паломники, рыцари и солдаты. Сегодня там живут лишь несколько рыбацких семей. Художники и туристы съезжаются сюда на осень, как перелетные птицы. Древнее аббатство возвышается над хаосом домишек мощными контрфорсами и зубчатыми башнями. Еще выше, венчая все, находится базилика с ажурным нефом, легкими аркбутанами и башней. Воздушный собор кажется перенесенным сюда каким‑то волшебством, чтобы противостоять ветрам и волнам. Скала, город и укрепленный замок составляют единое целое, созданное одним порывом. В присутствии этого великолепного образчика архитектуры и памятника истории мы вспоминаем слова Вобана, сказанные им перед собором Кутанса: «Кто бросил эти камни в небо?»

 

Гора Сан8209;Мишель (современный вид)

Гора Сан‑Мишель (современный вид)

Шоссе приводит нас к монолитной стене Авансе , сооружения, защищающего Гору. Мы преодолеваем ее по пешеходному мостику и проникаем в крепость через ворота, защищенные нависающими бойницами. За входом нас ожидает древняя история Франции. Она поведет нас, шаг за шагом, до нашего времени. В первом дворе, находящемся сразу за воротами с железной решеткой, каменный лев придерживает когтями герб аббатства, на котором лососи плывут в волнистом поле. Эти ворота по праву называются воротами короля. Фигура льва символизирует королевское достоинство правителей Франции, поскольку рождение, апогей и упадок королевства были почти одновременны рождению, расцвету и упадку горы Сан‑Мишель. Ворота Мишелетт названы по двум пушкам, оставленным англичанами после осады XV века. И вот мы на единственной улице города, которая поднимается серпантином по склонам горы и приводит нас к аббатству, превратившись у самых ворот в ступени на парапете. Преодолев множество ступеней и поворотов, мы прибыли в кордегардию. Гордые арки и высокий потолок этого помещения переносят нас сразу же в средневековый мир, феодальный, религиозный и воинственный. Через это готическое окно, верхняя часть которого похожа на трилистник, лучники сеньора Этутвиля во времена Карла VII следили за каждым движением английской армии; свист тетивы арбалета означал смерть одного из нападавших. Романский фасад базилики вызывает в памяти образы нормандцев, обращенных в христианство, выразивших в архитектуре свой серьезный и взвешенный нрав. Тимпан портала относится к эпохе Меровингов, времени основания святилища, перед которым мы стоим. Архаический и наивный тимпан представляет нам архангела Михаила, явившегося к св. Оберу во сне, в тот самый момент, когда архангел велит святому встать и возвести церковь на языческой скале. Интерьер базилики печален. Строительные леса, которые возвели для проведения реставрации, сегодня приостановленной, мешают наслаждаться красотой нефов и дерзостью столпов. Грандиозный клирос в готическом стиле никак не исправляет впечатления, что все здесь разрушено и заброшено. Статую св. Михаила, помещенную в центральной части трансепта, окружают знамена паломников. Несмотря на это соседство, архангел выглядит скорее опечаленным тем, что культ его прекратился, чем обрадованным победой над Змеем. Это изображение – лишь бледная тень того образа грозного архангела, что жил когда‑то в воображении и поддерживал решимость крестоносцев или солдат, воевавших с англами. Чтобы понять всю прелесть пламенеющей готики и проникнуть в апокалиптические мысли, вдохновившие зодчих на создание этого замечательного здания, нужно подняться по лестнице колокольни на внешнюю платформу над крышей бокового нефа. С этой террасы, которая проходит по крыше центрального и боковых нефов, открывается великолепный вид на залив Сан‑Мишель. Залив имеет форму треугольника, глубоко врезающегося в побережье. Три реки бороздят песчаный берег залива, как три искрящихся канала. Нормандский берег, бретонский берег составляют круг, границей которому служит лишь небо. Поднимемся еще выше. Вскарабкаемся по лестнице из прочного кружева на изгиб аркбутана и доберемся до самой высокой балюстрады, именуемой Большое путешествие безумцев . С этой вершины гора Сан‑Мишель видна вся целиком и выглядит как элемент рельефного плана. С одной стороны видна извилистая линия насыпи, с другой прорисовывается неровность острых и полускрытых туманом рифов. За стенами стиснуты сады и жалкие поселочки. Ле Герише, один из лучших знатоков Горы, описывая ее, сравнил массив замка и церковь, увиденные с этой высокой точки, с «огромной шахматной доской, вырезанной огромными ножницами. Здесь большая лестница символизирует короля, башня воронов – ферзь». На краю пропасти растворяешься в воздухе, летишь над бесконечным океаном. Во время шторма башни, башенки и готические шпили церкви, фантастические скульптуры, собаки, драконы и горгульи, увиденные с высоты птичьего полета, выглядят темным сказочным лесом, населенным самыми невероятными животными. Но наступает прекрасный осенний день и прогоняет туман. Тогда собор отрывается от фундамента и парит в воздухе. Он сияет в чистой лазури между небом и землей, как мистическое видение со старинных картин.

 

Собор Сан8209;Мишеля

Собор Сан‑Мишеля

Но уже давно воздушный город утратил свою жемчужину, я имею в виду архитектурную пирамиду, цветок, наиболее высокую и выдающуюся часть строения. Некогда длинный шпиль венчал башню собора. На этой воздушной ажурной игле из роз размещалась огромная золоченая статуя архангела Михаила, указывавшего направление ветров, поворачиваясь на оси. Во время бури его было видно из далекого далека, и его сверкающий меч, казалось, бросал вызов молниям. Фигура святого защитника святилища была венцом Горы, ее говорящим символом, видимым воплощением смысла существования истории и религии. Пожар 1594 года обезглавил собор: шпиль вместе с фигурой архангела обрушился. В начале века телеграф заменил св. Михаила на вершине башни, и вновь его руки принесли из Нормандии в Бретань новость о смене правительства. Сегодня электрический кабель заменяет телеграф. Вытянутый кусок железа исчезает, подобно речной змее, в песке пляжа, пересекает океан и выходит на поверхность уже в Америке. Ну разве это не символ современного человечества и его возможностей? Настоящее убило прошлое. Трансатлантический кабель вытеснил архангела. Но не будем принижать значения нового. Мысль передается по земному шару со скоростью электрического тока; материя покорена; живой элемент атмосферы, души земли, электричество, сгущенная молния (а ведь молнии столько раз сжигали эту церковь и повреждали колокольню), капризная и неуловимая жидкость приручена и стала послушным глашатаем человеческой мысли. Вот та победа, которой не постыдился бы и св. Михаил. Но ведь есть и еще одна победа, которую столь тяжело показать, символом которой стало попрание Змея: победа духа над зверем, заключенным в человеке. И если мы хотим до конца осознать значение св. Михаила, надо обратиться к глубокомысленному философу, смелому символисту, вознесенному на христианские небеса, к автору Апокалипсиса, произведения, которое материалистическая экзегеза пытается толковать буквально, чем совершает огромную ошибку, вместо того, чтобы попробовать понять его дух. Для пророка с Патмоса ангел Михаил представляет активную силу духовной мудрости. Его победа для человечества должна стать триумфом «Жены, облеченной в солнце», что в его эротизированном символизме означало Божественные установления, сияющую Любовь. И тогда Небесный Иерусалим, град Божий, спустится на землю. Иными словами, божественная гармония реализуется в общественном устройстве.

 

Монастырские галереи. С картины Э. Лансье

Монастырские галереи. С картины Э. Лансье

О Небесном Иерусалиме мечтали, его искали ученые доктора и монахи, архитекторы и скульпторы средневековья, но все было тщетно. – И как град небесный не сошел на землю, так и им не удалось вознестись на небо, оживив камень, создав колонны, увитые цветами, дерзко взлетающие арки, колокольни. Спустимся с колокольни по лестнице, пройдем вновь по церкви и войдем в монастырь. Это жемчужина нормандской архитектуры ХIII века. [20] Квадратная галерея состоит из трех рядов отдельно стоящих групп колонн, на них опираются изящные готические арки. Разные оттенки туфа, мрамора, гранита и штукатурки под мрамор из толченых раковин украшают эту колоннаду. Трилистники и листья медвежьей лапы, чертополох, дубовые ветви и плющ увивают капители. Это утонченный каменный лес, поблескивающий в полутьме, рассеянной светильниками в форме раковин. Из каких глубин растет эта красота? С какого пьедестала она сошла сюда? Мы находимся на третьем этаже постройки, которая называется Ла Мервей («Чудесная»), там, где размещались ученые монахи, над залом Рыцарей, в сотне метров над уровнем моря. Посмотрите в окна, откройте боковое слуховое окно над живописными витражами – везде вы увидите только море, ничего кроме моря и берегов залива, теряющихся в дымке, или печальные волны Томбелена, а дальше – могучий океан. К вечеру постройки монастыря приобретают оттенки опала. Теперь он похож на феерический город, возникший прямо из волн, венец мистического Иерусалима, чистый храм, вырезанный в жемчужине. Но знаем ли мы о тех слезах, вздохах и сожалениях, которые скрепляют цемент, связывающий камни? Легенда Горы говорит, что создатель этой колоннады, которого звали Гийом, был пленником. Я не знаю, за какие преступления его заточили в монастыре. Он украшал монастырь, чтобы утешить свою печаль, и ему обещали свободу в обмен на всю эту красоту. Но когда он закончил работу, он обезумел и прыгнул с самой высокой точки своего создания. Разве эта легенда не напоминает историю всех великих художников? Они творят, чтобы реализовать мечту бесконечной красоты в безжизненной материи. И пока они работают, мечта живет. Но с последним ударом резца мечта исчезает, небо усмехается в своем бесконечном величии – и приближается бездна.

 

Зал Рыцарей

Зал Рыцарей

Зал Рыцарей показывает нам воинственный лик Горы, лик, к тому же, темный. Как это ни странно, и позже мы поясним почему, но этот зал не вызывает в памяти ни единого видения о королевском величии, не напоминает ни одного великого сюжета нашей истории. Несмотря на то, что нефы зала велики, а колонны грандиозны, впечатление от всего помещения угнетает. Печальный и огромный, этот зал напоминает лишь о вереницах пленных ремесленников, работавших здесь. Из зала мы попадает во внутренние темные части Горы. Мы спускаемся по лестницам, кружим по коридорам и нижним пещерам. Вот крипта Больших Столпов, на которых держится центральная часть базилики. Вот низкая арка в комнатке, к которой, как говорят, Людовик ХI приказал повесить клетку, где был заперт кардинал Ла Балю, и куда Людовик XIV сослал газетчика Дюбурга, оскорбившего короля. Вот, наконец, казематы великой ссылки , настоящие норы, откуда не выходили живыми, и казематы малой ссылки , куда помещали на несколько дней. Барбе был заточен здесь на двадцать четыре часа после попытки захвата. Слабые лучи света, пробивающиеся из темного коридора, придают помещению красноватые оттенки. Страдание, бунт, отчаяние, накопившиеся за века, сочатся из стен казематов, вырубленных в скале. Все здесь дышит ужасом и яростью. Печальна оборотная сторона красоты базилики и собора, черные провалы горы Сан‑Мишель. Внутренняя логика вещей помогает понять суть проклятия, тяготеющего над этим местом, печальным, запустевшим и всеми покинутым, проклятия старого святилища, ставшего тюрьмой и пыточной камерой. Выходя оттуда, чувствуешь груз десяти столетий истории, смешанной и спутанной с тенями знаменитостей и никому не известных людей, каждый из которых требует возвращения к жизни и справедливого и честного суда при свете солнца. Спустившись на пляж, я сел на край дамбы, к которому рыбаки привязывают свои лодки. Передо мной огромная тень Горы отражалась в водах залива, достигая горизонта. За мной солнце садилось в облака; песчаные пляжи тянулись, теряясь из виду, и океан менял цвет, как хамелеон, в зависимости от движения облаков, пока, наконец, не стал рыжеватым, а волны, морщившие его поверхность, – зеленоватыми. Передо мной остановился человек. Босые ноги, непокрытая голова. Он был одет в лохмотья и матросскую блузу, ветер трепал его каштановые волосы. Он стоял неподвижно и смотрел на меня голубыми затуманенными глазами. Голова и лицо Антония, но никакого выражения. Густые непослушные волосы полны пыли, вьющиеся пряди спадали на его прекрасное загорелое лицо со странным выражением присутствия в другом мире. «Блаженный», – подумал я. Заметив, что я смотрю на него, он протянул ко мне руку, будто предлагал полюбоваться розой. «Кто вы?» – спросил я его. «Торговец раковинами и натурщик. Все художники, приезжающие сюда, рисуют мой портрет. Хотите, я попозирую вам?» – «Сожалею, но я не художник». – «Хотите, устрою вам экскурсию по пляжам Горы? Я буду вашим гидом». – «С удовольствием». – «Тогда поспешим, близится отлив. Но со мной вы в безопасности. Я знаю все тропинки и хожу по топким местам, как по равнине».

И вот мы перепрыгиваем с булыжника на булыжник. Девочка десяти лет, скорее просто оборванка, чем умалишенная, повисла на его руке. Это маленькая ныряльщица за раковинами. Похожая на чайку, она летала над камнями и морем, вооружившись сумкой из рыболовной сети. Взгляд ее внимателен и напряжен. С прибрежных скал осознаешь всю высоту Чуда, состоящего из трех этажей, темной маски крепости, повернутой в сторону Англии. По дороге блаженный называл мне картины, для которых позировал, и добавил со спокойной гордостью, поднимая руки, купая лохмотья в лучах заходящего солнца: «Мной торгуют по всему миру». У поворота на риф я увидел островок Томбелен, позолоченный последним лучом солнца. Этот островок привлек мое внимание своей исключительной дикостью и одиночеством. «А что там?» – спросил я блаженного. «Это Томбелен». И голосом, напомнившим мне плеск волн на каменистом пляже, бродяга начал бормотать путаную историю. В его восприятии старинная легенда модернизировалась. Моряк похитил дочь генерала по имени Елена. Его направили служить сюда во время революционных войн. Когда девица умерла, ее похоронили здесь. Из этого события мой проводник и вывел название острова: «Могила Элен». Маленькая ныряльщица нашла мидий в зыбучих песках и, чтобы все знали о ее находке и радости, стала напевать песенку собственного сочинения:

Прекрасный моряк, плавающий в море,

Да здравствует любовь!

Научите меня петь,

Да здравствует моряк!

Взойдите на мой корабль,

Да здравствует любовь!

И я научу вас петь,

Да здравствует моряк! [21]

Вдохновленная удачной охотой и своей песенкой, девочка побежала по песку, блаженный бежал за ней, я – следом за блаженным. Тем временем наступил вечер, море ворчало вдали. Я обернулся. Зрелище, открывшееся мне, было незабываемым. Между небом и серым океаном пролегла насыщенно‑красная полоса, отмечая место, куда село солнце. По Ла‑Маншу наискось скользила группа точек – это рыбаки вышли на вечерний лов. На потемневшем небе появилась полоса, похожая на трещину, сполох лазури, который моряки называют глазом Господа . Гора Сан‑Мишель вырисовывалась темной громадой на этом тусклом фоне. Храм, крепость и тюрьма казались сейчас лишь диким камнем, вышедшим из волн, гнездом чаек. Где вы, многочисленные души, вздыхавшие в сумерках в этой гранитной тюрьме? Максимилиан Рауль сравнивает старую Гору, видимую с пляжей, с гробом, вокруг которого все еще горят свечи. Да, это гроб умершего прошлого. Действительно ли умершего? Нет, ничто не умирает совсем ни в душе человека, ни в душе народов. Но все изменяется. Прошлое живет в наших страстях, в наших сражениях, скрытых стремлениях, моментах необъяснимой грусти. Прошлое – неотъемлемая часть наших мыслей. Народы могут уснуть, но они не забывают. Их воспоминания глубоки, их мечты удивительны.

 

Крипта Больших столпов

Крипта Больших столпов

«Идет прилив, возвращаемся», – говорит блаженный. Его взгляд, такой же туманный и без тени улыбки, все такой же спокойный. Его движения полны величия попрошайки и натурщика. Он взял меня за руку, чтобы увести от прилива. Я не видел приближения воды, но удаленный грохот возвестил о приближении приливной волны. Присмотревшись, я отметил, что вода действительно поднялась и что песчаный ил стал более вязким. Вода казалась темной в глубинах песка, и я иногда погружался в песок по колено. Вдруг появилась длинная узкая волна и принялась лизать наши ноги пенистой бахромой. Откуда она взялась? Из‑за горизонта. Нас приветствовал далекий океан. «Никакой опасности, со мной никогда не бывает опасно», – сказал мне блаженный, помогая мне своей мощной, как у Геркулеса, рукой удерживать равновесие на зыбком песке. Потом его снова охватила его извечная идея‑фикс, и он возобновил свою бесконечную историю, постоянным рефреном которой были слова «Могила Элен!». Что же до маленькой ныряльщицы, она смеялась над моим смущением. Ее сумка была полна раковин, она скакала в растущих волнах, как буревестник, и продолжала петь свою песенку:

Когда красавица поднялась на корабль,

Да здравствует любовь!

Она начала плакать,

Да здравствует моряк!

Что с вами, красавица,

Да здравствует любовь!

О чем вы плачете,

Да здравствует моряк! [22]

Через несколько минут мы добрались до горы Сен‑Мишель. Еще через час волны бились о насыпь Аванс, и вскоре тысячи их поглотили ее. Гора осталась одиноким островом. Позже эти морские образы, смешавшись с тенями замка и аббатства, преследовали меня. Часто мои мысли возвращались к горе Сан‑Мишель, летели к «жемчужине моря», которая неподвижно следит за приливами и отливами времени. Я копался в книгах, пролистывал древние хроники, и история Горы показалась мне символическим воспроизведением истории Франции. Я попытался зафиксировать несколько быстрых видений, сцен и персонажей из разных эпох, которые возникли передо мной во время чтения. Мне кажется, что в них виден весь путь, пройденный за века душой кельта и француза.

I. Галльская эпоха. – Гора Белена. – Жрицы Томбелена

Во времена кельтов залив св. Михаила выглядел совсем не так, как сегодня. Густой лес рос на части современных пляжей. Небольшие рощицы на склонах Горы – вот и все, что осталось от древнего леса. На границе моря дубов и моря волн поднималась гора, которую позже назовут горой св. Михаила. Друиды посвятили ее богу солнца и назвали Том Белен . Римляне, завоевавшие Галлию после Цезаря, сохранили за горой ее старое имя и называли ее Гора Могила или Холм Белена . На одном из склонов горы есть пещера. Она похожа на круглый храм, высеченный прямо в скале. Это Неймэйд , или святилище предков. Название происходит от имени жившего в незапамятные времена мифического предка гэлов и кимвров. Внутри пещеры блестели пучки дротиков, кучи шлемов, сорванные с поверженных врагов, трофеи побед галлов, слитки золота, браслеты воинов. В глубине пещеры виднелись расположенные полукругом знамена различных кельтских племен из пестрых тканей; подобные добрым гениям, они охраняли сокровища. Совет из девяти пророчиц, называемых Сенес , жил в святилище под защитой священного леса и сурового океана. На этих уединенных скалах жрицы исполняли ритуалы, праздновали мистерии, приносили жертвы. Моряки, боровшиеся с океаном, приходили за советом в эту пещеру. Именно там жрицы друидов прорицали, обменивали на золото волшебные стрелы из ясеня с оперением из перьев сокола и медным наконечником, которым приписывалась возможность остановить бурю и которые галлы выстреливали в пустоту, когда гремел гром. Сенес вызывали священный ужас у непосвященных. Их называли феями, то есть полубогинями, способными видеть будущее, обращаться в зверей, становиться невидимыми в воде и путешествовать с ветром.

Как и большая часть древних культов, религия друидов была двуликой: одна сторона, полная страхов и предрассудков, предназначалась для народа, другая же, тайная и ученая, – для посвященных. Культ, осуществляемый жрицами, представлял первый лик религии, предназначенный для народа. Наука и традиции друидов составляли глубинные и философские основы этого культа. С этим мнением согласны политики, историки, путешественники, натуралисты и философы древности, и их свидетельства идут вразрез с современной точкой зрения на друидов как на фокусников, пользовавшихся доверчивостью народа. Цезарь сообщает: «Они изучают звезды и их движение, пространства земли и мира, природу вещей, силы и могущество бессмертных богов». Он также добавляет, что при обсуждении дел государственной важности друиды пользуются греческими письменами, но считают святотатством доверить буквам то, что непосредственно касается их тайного учения. Диодор Сицилийский приписывает друидам разработку учения, похожего на пифагорейское. Он называет их «людьми, которые знают божественную природу и неким образом общаются с ней». Аммиан Марцеллин говорит, что «поднявшись над делами людскими, они провозгласили бессмертие души». Плиний называет их «маги Запада». Цицерон хвалит ученого друида Дивиака, долгое время жившего в Риме.

Что же представляло из себя учение друидов? Оно дошло до нас в отрывках произведений бардов, в некоторых древних традициях страны галлов, Ирландии и Бретани. Главные элементы этого учения проявляются в мистерии бретонских бардов. [23] «Души, – говорят друиды, – происходят из бездны природы, где правит непреодолимая судьба. Но они появляются в Абреде , круге переселений, где все живые существа переживают смерть и улучшаются свободой. Наконец они попадают в Гвинфид , круг счастья, где все переходит в вечную жизнь и всем душам даруется память обо всех воплощениях. Когда души попадают в круг Бога, Сегант , океан бесконечности, каждая душа соединяется с тремя другими, Бог держит их вместе, и с его дыханием души попадают в жизнь». В таком виде эта концепция напоминает великие учения Мистерий. Возможно, от друидов это учение перешло в тайные практики египтян или восточные культы. Но что в этой доктрине истинно кельтского и западного, что дает возможность безошибочно определить это учение как друидическое, – это энергичное чувство личности, укрепление индивидуальности по мере продвижения ее к ослепительному божественному свету. Это тот гений, который делает так, что каждая душа не похожа на остальные, но одновременно повторяет архетип, которого она достигает в круге счастья, то есть в раю, называемом друидами и бардами Авен. Авен – это божественный свет для каждого существа, вдохновение бардов, гений пророка. Смелое следование за ним ускоряет продвижение великих душ через воплощения, становится смыслом жизни, факелом Гвинфида, горящим в мрачной бездне Абреда. Индивидуальность и всеобщесть, чувства человека и бога, свобода и симпатия – две оригинальные черты кельтского гения, наиболее трепещущего, наиболее понятного, самого человечного из гениев. Эхо мудрости друидов звучит в учении бардов: «Три вещи, – говорят они, – находятся на одном уровне. Это человек, свобода и свет». В этом смелом высказывании предки Версингеторикса и Талиесина выразили, как в звуке фанфар, гений своего народа.

Происхождение друидов теряется в ночи времен, в неровном рассвете белой нации, появившейся из сырых лесов. «Люди священных дубов» были первыми мудрецами, поскольку тень определенных деревьев изливала на них мудрость, нашептывала вдохновение. Жрицы друидов, если верить Аристотелю, появились даже раньше, чем друиды. Их происхождение древний философ выводит от проповедниц гипербореев. Они были, в первую очередь, свободными провидицами, предсказательницами из леса. Сначала они служили «резонаторами», воспринимавшими колебания чувств, способными к ясновидению, к пророчеству. Со временем они освободились, объединились в женские коллегии и, пусть и подчиненные иерархически друидам, создали собственное движение. Вполне возможно, что именно жрицы приветствовали человеческие жертвоприношения, приведшие к упадку друидизма. Эта жажда крови, общая для всех варваров, была еще усилена героизмом галлов, находивших некое удовольствие в кровавых битвах или бросавшихся на меч из удальства. Ужасному установлению был дан дополнительный стимул появлением идеи о том, что души предков радуются, если к ним торопят души живых, и что человеческими жертвоприношениями получают защиту предков. Коллегии друидов располагались в центре Галлии, жрицы же предпочитали править в одиночестве на островах Атлантического океана. Уставы общин разнились. На острове Сейн жрицы до конца жизни оставались девственницами. В устье Сены, напротив, проповедницы Намнета были замужними женщинами. Они навещали своих мужей тайно, под покровом ночи, приплывая к ним на легких лодках, которыми правили самостоятельно. А еще, говорит Плиний, они не могли предсказать будущее только тому человеку, кто их оскорбил. В целом, эти жрицы представляли религию природы, открытую всем капризам и инстинктам страстей. Странные отсветы прорываются через тьму, освещая видениями или утерянными лучами древней мудрости друидов.

На Горе Белена жрицы заменили мужской культ солнца культом луны, которая благоприятствовала их ведовству, варке приворотного зелья и заклинаниям. По ночам они направлялись на остров, сегодня называемый Томбелен. Там моряк, осмелившийся с приливом приблизиться к острову, видел несколько раз, как полунагие женщины собирались в круги и освещали свои действа факелами. Но говорят, если странник набирался смелости и наглости подсматривать за ритуалами, его лодку разбивало в шторм, а самого его преследовали видения всякий раз, когда он выходил в море.

 Серебряный кельтский ритуальный котел из Денмарка

Серебряный кельтский ритуальный котел из Денмарка

Однажды галльский вождь, задумавший войну, был вынужден высадиться на этом острове, поскольку, несмотря на все подарки девяти Сенес, несмотря на золотые чаши, на ожерелья из кораллов и браслетов из скрученного золота, гордости воинов, несмотря на торжественное предсказание оракула Неймейда, произнесенное главным жрецом, он получал лишь туманные намеки относительно войны. Повторные запросы были редкостью, священный дурман прошел, и ревнивые жрицы оказались скупы на демонстрацию своих знаний. Но в племенах началось брожение: «Кто принудит жрицу к любви, вырвет у нее знания о своем будущем». Какое святотатство! Сто шансов к одному, что наглеца постигнет смерть. Эта мысль подстегнула галла, открыла все его желания. Разве он не видел, как простые трибутарные колоны перерезали себе горло, испив чашу вина, которым они угощали своих друзей перед смертью? Разве он сам не обнажал свое белое тело в праздник копий, чтобы видеть красную кровь в качестве лучших одежд? Разве он сам под бой арийских барабанов, под пронзительные звуки волынки, сотрясающей воздух, словно буря, не несся, подгоняя лошадь, в самую гущу римских легионов? Его снова охватила дрожь, когда темной ночью он направлял свое судно к острову Коридвен, где движущиеся факелы означали присутствие девяти Сенес и их мистические танцы. Отсветы факелов, танцующие на воде океана, показывают границу двух миров, остров Смерти. Там ждет его или Любовь или Смерть! Нет, его предки так не дрожали на ступенях храма в Дельфах, когда гроза клокотала в черном ущелье Аполлона! На островке в каменном кольце с факелами в руках двигались девять Сенес. Они были одеты в черные туники, руки и ноги обнажены. У одних из них к поясу привешен золотой серп, у других за плечом золотой колчан, наполненный стрелами, и у всех на головах венки из вербены. Сенес кружились вокруг медной чаши, стоявшей на огромном костре в чаше бурлила вода, в которую они бросали цветы и травы. В этой чаше жрицы варили зелья и призывали Коридвен короткими и отрывистыми выкриками.

И вот в разгар церемонии жрицы увидели приближавшегося к их кругу воина в шлеме, украшенном перьями орла. Его густые рыжеватые волосы были заплетены в косы и спадали по плечам, взгляд его смел, в руках – оружие: квадратный щит и меч. «Во имя огненноволосого Бел‑Эола, который согревает людские сердца, я прошу убежища у пророчиц. Я отдам мою жизнь за то, чтобы узнать свою судьбу. Я бросаю ее, как этот щит и меч, в круг богов!» До крайности удивленные, сбившиеся в кучу, Сенес выслушали этот вызов. Потом со страшным пронзительным криком они бросились на смельчака. Он же только улыбался. В одно мгновение жрицы, превратившиеся в обезумевших фурий, разоружили его, бросили на землю и связали. «Пусть самая молодая из нас принесет его в жертву Коридвен», – сказала старшая жрица. Ведь закон Сенес предписывает, что нанесший оскорбление должен умереть на месте. Воин же презрительно храбрился: «Во имя Бел‑Эола, трепещите!..Я не боюсь вас, бойтесь сына солнца, дочери луны, проповедницы ночи. Трепещите! Я освобожусь и отправлюсь в великое путешествие. Я произнесу слова смерти прямо в круге из камней; моя кровь потечет в золотой рог от руки женщины. Давай же! Золотой рог уже зажат в твоей руке, нож – в другой,…нож на горле!»

И нож блеснул в руке всклокоченной женщины, склонившейся над прекрасным телом, распростертым на камне. Но несколько раз дикий взгляд жрицы, зачарованный взглядом жертвы, спускался с заоблачных высот; рука ее вздрогнула, нож упал. В ее глазах жалость сменила священный гнев. Что же, горе ей! Приносящая жертву сама стала жертвой. Человек победил. Отданная победителю, жрица должна принять смерть вместо него. Ее подруги издали крик ужаса: какое невероятное проклятие! Они бросали на отвергнутую пепел и золу, отвернувшись. Потом они поспешно ретировались с острова на своих лодках, быстрые, как чайки, охваченные ужасом, оглашая ночь пронзительными криками в такт плеску весел.

И целых три дня остров Смерти был островом Любви! Три дня и три ночи благословения, три восхода молодой луны, сулившей непременную смерть – вот на что обрекли безжалостные Сенес свою проклятую и осужденную сестру. Она отдала свой венок победителю, чтобы он мог обрывать лепестки с цветов и пробуждать все, что он мог найти в сердце жрицы, укрощенной любовью и обреченной на самоубийство или подчинение. Охваченный оцепенением и священным ужасом, он смотрел на свою молчаливую невесту, сидевшую на краю собственной могилы: сомнительная благодарность, горькое наслаждение, к которому приговорила ее Коридвен, богиня ночи. Воин видел, как, полностью забыв о сути своего предназначения и своей поверженной короны, жрица погружается в глубочайшую бездну, из которой она вышла, полная удивления, радости и безумного страха перед неизбежностью смерти. О гирлянды из шиповника, развешанные в низком гроте, шелест волн, долгие объятия, поцелуи, шепот, прерывающийся мерным биением волны! Вдруг она прервала его в разгар ласк: «Остановись, – сказала она ему, – и дай мне послушать.…Я знаю, о чем переговариваются верхушки деревьев и что означает шепот богов в стволах деревьев. Я хочу передать тебе то, что мне сказали духи, пока я спала в лесу, под березами, где стонут арфы ветвей». Она подобрала с земли веточки и отобрала дубовые. Потом она нанесла на них руны , или магические письмена. И по этим знакам, вырезанным с любовью, она предсказала воину его дни, битвы, неизбежную судьбу, смерть легкую и счастливую и то, что его не коснется тяжесть старости и ненависть рабства. Ночью, охваченная страхом, она высвободилась из его рук и побежала на вершину острова, затопленную лунным светом. Там она при помощи жестов суровых и целомудренных призвала на защиту воина великих праотцев гэлов и кимров Огхама, Гвида и Тудада. Потом, возбужденная запахом цветущей вербены, она впала в помешательство. Тогда галл, сидя на камне, почувствовал с очевидностью и ужасом, что мир теней уже захватил женщину, которую он недавно сжимал в своих горячих и сильных руках. Ибо, когда бледный лик луны зашел за горизонт и остров поглотила тьма, он понял по движениям жрицы, по ее бессвязным крикам, ее умоляющим жестам, что она вела переговоры о его судьбе с призраками, которых он не видел, но глаза Сенес следили за их скольжением во тьме. О, Коридвен отомстила, припомнив ему все его слова! Обезумевший от беспокойства и сочувствия и желания вырвать пророчицу из безумия, он увел ее в грот. Там, на ложе из дубовых листьев, свежих и благоухавших, после долгих рыданий, она удивила воина, посвятив его в тайны великой науки друидов. Она стала еще более прекрасной и почти ужасной, ее глаза пронзали все существо галла, как кинжалы, когда она рассказывала ему о трех кругах жизни: о Аннуфене , бездне, из которой исходит жизнь; о Килькеи‑Абреде, где души перемещаются из тела в тело; о Кильке‑и‑Гвинфиде , сияющем небе, где правит счастье, где душа получает память обо всех воплощениях, где она встречает Авена, своего простого гения. Она поведала о странных и волнующих вещах, рассказ о которых восемью столетиями позже сорвется с губ Талиесина и заставит истово креститься монахов, зазимовавших в монастыре св. Гильда. «Смерть – это середина долгой жизни. Гвид, великий Провидец, вытолкнул меня верхушкой березы за пределы древней ночи; я был отмечен звездой мудрейшим из мудрейших в простом мире, где я начал существование. Капля воды – я играю в ночи; вспышка света – я сплю на звезде; я был первоцветом в степи, пятнистой змеей в горах, птицей в лесу. Я перемещался, я спал на сотне островов, я жил в сотне городов. Слушайте пророков. Вот то, что должно быть».

На третью ночь она стала серьезной и невозмутимой и погрузилась в созерцание вечности. Ее душа, казалось, уже переместилась в другой мир. При первых лучах рассвета она сама настояла на том, чтобы воин уехал. С тяжелым сердцем она сама надела ему на шею талисман, ожерелье из священных раковин. Она сама зажгла смоляной факел и закрепила его на носу длинной лодки, привязанной к стволу дерева. На таких лодках плавают только герои. Факел означал душу несчастной жрицы, которая гнала в святилище Бел‑Геола добычу земных бурь; она должна была, после поворота времен, вести через океан вождя, которого любила! Снова став неприступной пророчицей (смерть уже светилась в ее глазах!), она сама, словно во сне, возвела своего супруга на борт лодки, а потом, испустив истошный крик, оттолкнула лодку от берега. И вот прилив подхватил судно, а с берега его провожала печальная и дикая песня: «Будь осторожен! Ты завладел мной при жизни, после смерти я завладею тобой и не покину тебя никогда! Я буду в буре, я буду в каждом дуновении ветра! Я буду дрожать в каждом луче луны, я буду трепетать во мраке! Сын Бел‑Геора, клянусь Коридвен, я буду владеть тобой! Помни пророков! Ты увидишь меня в лодке, отплывающей на тот свет. Вот что будет!»

И жрица, сидя на камне, видела лишь факел, танцующий на волнах, образ своей души, уплывавший от нее. Когда свет исчез, она опустошила кубок, наполненный соком ядовитого плюща, смешанного с соком белладонны. Вскоре тяжелый сон сковал ее члены, тьма навсегда закрыла глаза ясновидящей. Утром ревнивые Сенес поспешно прибыли на своих лодках на остров, но нашли они там лишь бренное тело, выстуженное прикосновением смерти и мягко освещенное лучами утра.

Сегодня Томбелен – всего лишь пустой островок, поднимающийся на сорок метров над песчаным берегом. Он состоит из угловатых камней, поддерживающих песчаные почвы. На острове видны развалины стены и небольшой естественный грот в центре. Когда христиане окрестили Том Белен святым Михаилом, бедный островок получил это имя. Что это, туманное воспоминание о странных и диких происшествиях времен друидов, менявшее облик от века к веку? Рок, преследующий это место? Или просто воздействие природной меланхолии? Во все времена с этим островом были связаны печальные легенды. Труверы средневековья, например, придумали, что здесь гигант держал дочь бретонского короля Оель, и она умерла там «в печали и от печали».

 Иллюстрация из «Любознтельного атласа» Николя де Фера (1705 г.), на которой виден Сан8209;Мишель и о. Томбелен

Иллюстрация из «Любознтельного атласа» Николя де Фера (1705 г.), на которой виден Сан‑Мишель и о. Томбелен

Говорили также, что вокруг острова слышны «горькие рыдания, тяжелые вздохи и громкие крики». Позже крестьяне с побережья рассказывали о девушке по имени Элен, которая, не имея возможности последовать за Монтгомери, своим возлюбленным, отправившимся с герцогом Вильгельмом завоевывать Англию, следила за кораблем, увозившим ее жизнь, до тех пор, пока тот не исчез в тумане океана. Откуда взялись эти странные предания, повторяющие один и тот же сюжет? Почему эта традиция живет уже лет тридцать среди приморских рыбаков? Когда лодка выходит в море, зажигают свечу на корме, и рыбаки поют:

Свеча Господня зажжена,

Во имя святое Господа пусть она горит,

К пользе хозяина лодки и команды.

Хорошая погода, попутный ветер, пусть ведут лодку,

Если это угодно Богу, если угодно Богу! [24]

«Свеча Господа» – это напоминание о факеле Белена, горевшем во время праздников друидов. И ее все еще зажигают – бессознательно – этот символ негасимых душ, продуваемых всеми ветрами на лодке судьбы, и свеча бледно мерцает, последнее напоминание об умирающей жрице и всеми уже позабытой пророчице.

II. Эпоха Меровингов. – Святой Михаил и святой Обер. – Норманны и религия Одина. – Триумф христианства

Восемь столетий пролетели с того времени, когда Галлия была завоевана Цезарем. Римские легионы проредили топорами тенистые леса друидов, куда никогда не проникало солнце. Последние защитники независимости Галлии, Сакровир и Цивилис, умерли, раздавленные мощью Рима. Друиды, выжившие после резни, бежали в Британию, и римские боги вытеснили божества кельтов. Но один видимый и всемогущий Бог правил римлянами. Его звали Цезарь Август, император и первосвященник. Его парадная статуя в лавровом венке с головой Медузы на груди царила над изображениями всех остальных богов в храмах, термах, амфитеатрах и каменных городах, принесших пыль в испуганные густые леса Галлии. Этот Бог носил имя то Тиберия, то Нерона, то его звали Калигула. Но значение его всегда было одно и то же: коронованная анархия, обожествление неограниченной политической власти. Как голова Медузы, его скипетр убивал общественную жизнь, свободу личности, все благородные намерения вокруг. Потом пришли гунны, за ними последовали германцы. Саксы, бургунды, герулы, остготы воспринимались как освободители от удушающей тирании фиска и римских легионов. В Тулузе и Бордо готские цари копировали величие римских императоров, а патриции, галльские епископы и послы Константинополя терпеливо ждали приема у их дверей. Наконец, пришли совершеннейшие варвары, франки. Они остановили нашествия и обосновались в северной Галлии. Новый народ, вобравший в себя элементы всех тех, кто населял эти земли, искала себя в кровавом хаосе правления Меровингов.

За эти восемь столетий христианство укрепилось в Галлии, благодаря противостоянию против абсолютной власти. Оно изменило лицо мира и обновило души. Настоящими победителями Рима были не дикие варвары, дравшиеся за клочки имперского пурпура, а христианские мученики, опрокидывавшие статуи богов и светившиеся экстазом во время пыток, отвергая всемогущего Цезаря. Перед бледными и хрупкими девами его бронзовые статуи низвергались в пыль. Христос победил и варваров, мирно подчинив их своим законам через слова святых, монахов и епископов, перед которыми трепетали Хлодвиг и Фредегонд.

Именно в мрачные и жестокие времена Меровингов были заложены основы горы Сан‑Мишель, которой предстояло стать жемчужиной французской славы. Легенда о святом Обере, связанная с Горой, безусловно, основана на реальных событиях. Попробуем выявить наиболее яркие черты психологии, ставшие основой народных суеверий и украшением церковной мифологии.

Святой Обер родился в 660 году в окрестностях Авранша в поместье Генет, недалеко от Могильной Горы в одной из самых известных семей этой области Галлии. [25] Он рос в правление амбициозного Эброна, правителя Нейстрии, великого уравнителя эпохи Меровингов. «Человек низкого рода, – сообщает нам хронист, – он надеялся убить, истребить или лишить чести всех франков высокого рождения и заменить их людьми низкого происхождения». Обер несколько раз сопровождал своего отца на малюс , или собрание под открытым небом, которые в то время были влиятельным политическим учреждением, где свободные франки, имевшие право носить оружие, решали вопросы о войне и мире, избирали и смещали королей. Ведь в это время Меровинги были лишь призраками королей, игрушкой в руках майордомов. Но суеверное почтение этой семьи, связанной с преступлениями и буйствами, было живо в народе. Нейстрия и Австразия ожесточенно оспаривали друг у друга подобия королевского достоинства. Майордом‑узурпатор способствовал тому, чтобы франки подтвердили право Меровингов на трон, а потом запер их в одном городе и правил из их дворца. Почти все они или были убиты, или приняли с позором постриг в одном из монастырей. В это время, когда все разговоры были лишь о ловушках, резне и пытках, находились также люди, чьим высоким призванием стало монашество и дела веры. Во времена разнузданности и яростных страстей в мир приходили души смиренные, предназначенные для милости и жалости. Св. Мартин, солдат из Паннонии, в возрасте пятидесяти лет встретил почти нагого нищего, которому никто из проходивших мимо не подавал. Тогда Мартин разорвал свой плащ надвое и отдал половину нищему. Ночью к нему явился Иисус, одетый в половину того плаща, и сказал ангелам, окружавшим его: «Мартин, которого еще наставляют в вере, поделился со мной этим плащом». Эта глубокая и осознанная милость к смиренным была также чувством, царившим в душе Обера. Он раздал часть своего имущества бедным приходам и после отказа от мира перешел в церковное сословие. В 704 году народ и клир Авранша избрал Обера епископом. По натуре же он был склонен к одиночеству и созерцательной жизни.

 

Видение св. Обера (с манускрипта XII в.)

Видение св. Обера (с манускрипта XII в.)

В это время лес Сисси простирался еще до самой Горы Могилы, как во времена кельтов. Епископ любил удаляться в этот лес один или в сопровождении нескольких диаконов, чтобы там спокойно читать произведения отцов церкви или Евангелие. В тени высоких дубов и каштанов были слышны лишь призывные голоса зубров, гомон охоты или шум войны сеньоров. Туда направлялся епископ в длинном белом стихаре, расшитом золотом; голова его склонена, посох на плече. Несколько клириков, распевающих псалмы, сопровождают его, но, погруженный в свои мысли, епископ не слышит их. Он пересекает мистическую березовую рощу, где жрицы некогда развешивали маленькие галльские роты вместо эоловых арф, их звук навевал волшебные сны. Люди, верные древним традициям, продолжали поклоняться деревьям, которые они называли домами фей, и развешивали на них гирлянды. Так Обер добирался до Горы Могилы, где ученики Колумбана воздвигли две часовни во имя св. Евгения и св. Симфорина. Отсюда епископ отсылал клириков и оставался несколько дней в гроте Альбиона, предаваясь чтению священных книг. Епископ перемежал чтение и молитвы с долгими размышлениями о бедственном положении народа Галлии, чьи кровавые битвы печалили его сердце. Он отчетливо видел начало падения дома Меровингов, с варварской жаждой бросившихся в разгул, достойный времен императорского Рима. Мрачные времена! Предсказание одного монаха королеве Басине, матери Хлодвига, мудрой язычнице, исполнилось. На смену правлению львов, леопардов и единорогов пришло время медведей и волков, которые терзали друг друга. Теперь настало время собак, грызунов и визгливых животных. Куда ушли ум, сила, единство и крепость королевства? Несколько ночей кряду ему снился один и тот же сон со все более зловещими подробностями. Он видел черную лодку, похожую на огромный гроб. Лодка плыла вниз по течению одной из рек Франции. На этой лодке плыл один из королей дома Меровингов. Иногда это был старик, утомленный развратом, увешанный цепями и окруженный ужасными тварями, которые его терзали. Несчастный кричал, призывая св. Дени и св. Мартина, но тщетно. Когда лодка вышла в открытый океан, ее смела ужасная буря, а в другом сне это был вулкан, поднявшийся из вод океана, чтобы поразить судно огнем. В другой раз епископу приснился сильный молодой человек; его руки были связаны за спиной, а наемники вели его в монастырь, чтобы насильно постричь. Иногда он видел в лодке убитого красивого юношу, чьи прекрасные длинные светлые волосы, знак королевского достоинства, рассыпались по дну судна, а вокруг головы светился бледный золотой круг. Благочестивые рыбаки хоронили убитого. И человек в каждом из снов епископа был королем. Однажды осенним вечером св. Обер был печальнее, чем обычно. Небо было угольно‑черным. На горизонте поднимались пенистые волны. Отдаленному рокоту приближающегося шторма вторил стон леса. Потом небо ненадолго прояснилось. Епископ мирно заснул. Ему приснился замечательный сон, так не похожий на все предыдущие. Он видел ангела, одетого в сверкающие доспехи и золотой шлем. Ангел спускался к нему со скалы. Он прикоснулся мечом к вершине языческой скалы, и скала обрушилась в море. На ее месте возникла церковь, заполненная воинами в латах, над которыми хор ангелов из камня пел великолепную небесную мелодию. Когда епископ проснулся, он задался вопросом, что означал его сон, не в силах понять тайный смысл своего видения. Он постился три дня, после чего архангел‑воин явился к нему снова. На этот раз его латы сияли неземным светом. Его лицо горело, подобно солнцу, а его меч был подобен лучу. Ангел пристально смотрел на епископа. – «Кто ты?» – спросил епископ. Посетитель обратил на него свой меч, и епископа объял ужас. Он склонился к священному писанию, которое он держал на коленях. Вдруг ветер пробежал по страницам, быстро переворачивая их. Книга открылась на ХII главе Апокалипсиса . Острие меча задержалось на одном из стихов, и Обер прочел в свете ангела: «И произошла война на небе: и Михаил, и Ангелы его воевали с драконом, дракон же и ангелы его воевали против них… И услышал я громкий голос, говорящий на небе: ныне настало спасение и сила и царство Бога нашего и власть Христа его». – «Я – Михаил, и я защищаю тех, кто сражается за Христа. Ты построишь храм во имя мое здесь, чтобы дети этой земли взывали ко мне и я мог прийти им на помощь». И он исчез.

 

Часовня св. Обера

Часовня св. Обера

Обер был по натуре очень робким человеком, он побоялся подчиниться этому требованию. Почему от него потребовали строить храм? Для чего? И кто это был, этот Михаил? Может, это дьявольское наваждение, демон, которому тут поклонялись, и теперь он хочет восстановить свое святилище. Епископ припомнил место из творений апостола Иоанна, где тот советовал проверять духов. Обер плотнее закутался в стихарь и решил больше никогда не возвращаться на языческую гору. Он ужесточил пост и удвоил раздачу милостыни. Но нечто более сильное, чем все страхи, влекло его на Могильную Гору. Когда он вернулся туда и вновь заснул, архангел явился ему третий раз. Его лицо было строгим. «Почему, – спросил он, – ты путаешь знаки небесные и дьявольские? Почему ты не подчиняешься мне? Неужели я должен явить чудо, чтобы ты поверил?» Сказав так, ангел начертал свой знак на лбу епископа. Обер почувствовал легкое жжение в голове и проснулся от легкого удара, дрожа всем телом. Он вскричал: «Я сделаю то, чего ты хочешь!» Вскоре он почувствовал такой покой, словно в его душу вошла звезда, и ощутил, как ее тепло распространяется по телу. Именно вследствие этого видения, усиленного и материализованного историей церкви, [26] Могильная Гора была посвящена св. Михаилу (709 г.) и стала знаменитым христианским святилищем. Обер направил каноников в Италию, на гору Гаргано, единственное место, где уже существовал культ св. Михаила. Когда паломники вернулись в конце года, они принесли камень с алтаря Гаргано, как сообщается в хронике Горы. В тот же год часть леса Сисси, долгое время подмывавшегося океаном, обрушилась в высокие волны. Лес затонул, и Могильная Гора стала песчаным островом. Несколько келий, созданных на вершине Горы, дали начало городу.

Таково происхождение горы Сен‑Мишель. Очень небольшое число святилищ было основано в подобных обстоятельствах. Св. Михаил стал ангелом‑хранителем, символическим гением королевской и рыцарской Франции. Но в то время, когда миролюбивый епископ Авранша посвятил языческую гору воинственному архангелу, Франции еще не существовало. Латинская Галлия еще сражалась с Галлией германцев. Давайте посмотрим, что же означала в истории религий в общем и в иудео‑христианской мифологии в частности эта великолепная фигура, представшая перед душей благочестивой, но совсем не воинственной, перед добрым епископом Обером, в самом начале VII века.

В учении персидских магов, оказавших большое влияние на пророков Израиля (основные черты этого влияния прослеживаются в иудейской Каббале) [27] , есть девять категорий архангелов, или Элоим, представляющих иерархически силы предвечного Существа во вселенной. Низшую категорию представляют прославленные души, Ишим. Провидец с Патмоса, автор Апокалипсиса , в котором каждое слово наделено трансцендентальным символизмом, персонифицировал эту категорию духов в Микаэле, главнокомандующем небесного войска, направившемся в Ад и победившем дракона, символ низшей материи и зла. Микаэль освобождает Жену, одетую солнцем, которую преследовал дракон. Она же после освобождения чувствует, как ее подхватили орлиные крылья, и достигает высот эмпирии. Это образ человеческой Души, чьи силы умножены вновь обретенной Интуицией. [28]

Интересно отметить факт, что фигура архангела‑мстителя, символизирующая божественную справедливость, для магов Персии и Халдеи, как и для пророков Израиля, появлялась в видениях ясновидцев в периоды, предшествовавшие большим конфликтам на религиозной почве. Современная наука видит в этих проявлениях просто галлюцинации, основанные на господствующих идеях эпохи. Философы александрийской школы говорили, что видения, приходящие к человеку из мира духов, принимают форму, наиболее привычную для воображения соответствующего периода. Так, грек увидит Аполлона Дельфийского, а христианин в таком же состоянии увидит архангела Михаила. Эти видения, следовательно, являются пророческим внушением.

 

Битва св. Михаила с драконом (с миниатюры нач. XV в. из «Весьма поучительных часов герцога де Бери»)

Битва св. Михаила с драконом (с миниатюры нач. XV в. из «Весьма поучительных часов герцога де Бери»)

Провидец с Патмоса увидел перед собой фигуру Микаэля незадолго до конфликта христиан с Римом. В IV веке епископ Сипонта видел во сне св. Михаила, и тот приказал ему построить святилище на горе Гаргано. Это случилось накануне варварских вторжений; сами варвары вскоре после этого приняли христианство. В начале VIII века епископа Авранша тревожат те же видения, в которых архангел приказывает создать святилище на Могильной Горе, и благочестивый епископ подчиняется приказу после длительной внутренней борьбы. Настоящее значение этого события можно понять, если вспомнить, что за двадцать лет до этого произошла битва при Тестри (687 г.), после которой династия Меровингов стала быстро клониться к упадку, а через двадцать пять лет после этого произошла битва при Пуатье (732 г.), во время которой Карл Мартел разбил арабов, после чего была основана династия Каролингов и начала восходить звезда Франции. Много позже видение и его символизм переживут славный момент. Гора Сан‑Мишель станет маяком для идеального христианина и рыцаря. Она станет мистической звездой французской души и осветит своим светом героев и наивысшую судьбу народа. Карл Великий и Людовик Святой окажут горе почести. Луч ее света поведет крестоносцев до Гроба Господня. Во время Столетней войны гора Сан‑Мишель станет ядром сопротивления Франции завоеванию Англии. Дю Геслин будет искать там опоры и безопасности. Наконец, в лесах Лотарингии, в тени буков фей образ великолепного архангела явится ясновидящей пастушке и пробудит Францию сердцем Жанны д’Арк. Разве это не удивительно, что место языческого святилища на скале Бел‑Геола было посвящено гению рыцарской Франции за триста лет до ее рождения? В истории есть аналогичные случаи пророческого предвидения, подобные этому проявлению скрытого гения будущих народов, открытого для общения с Провидением.

Последнее завоевание, норманнское, было таким же страшным, как и все предыдущие. Карл Великий уже сталкивался с этими властелинами моря, «которые никогда не спали под закопченными балками крыш и не осушали рога с элем перед очагом жилища». Он становился задумчивым, когда видел этих пиратов с севера, которые на своих длинных кораблях, называвшихся «морскими змеями», разоряли берега и поднимались вверх по течению рек. Их корабли с вытянутым носом в форме дракона, с красными парусами, на которые был нанесен черный рисунок, напоминали фантастических животных, монстров, оживленных неведомой силой. Замечательно построенные, снабженные мощными веслами, эти «кони моря» – так сами люди севера называли свои суда – с легкостью поднимались на самые большие волны и, казалось, ржали от счастья во время жестокой бури. С середине IХ века разрозненные нападения, продолжавшиеся довольно долгое время, превратились в настоящее нашествие. Огромное число викингов, не пожелавших подчиниться королю Харальду Харфагару, покинули Норвегию в поисках нового дома. Они поселялись в устьях рек, где строили укрепленные лагеря, и время от времени по рекам проникали в глубинные территории и опустошали земли в самом широком смысле слова. Они приходили в блеске мечей и захватывали жителей. Потом они уходили с добычей, оставляя за собой пепелища, дым от которых серой змейкой поднимался в небо. Люди севера дольше остальных сохранили культ Одина, бывший некогда общим для всех германцев, но и они, придя в Нейстрию, сдались христианству и нарождающейся Франции.

Культ Одина, судя по всему, был создан скандинавом, ненавидевшим Рим, который приспособил религию Зороастра к нравам и страстям племени варваров и подготовил их к великому завоеванию. Все викинги вели свое происхождение от знаменитого Одина Фрига, который пришел в незапамятные времена, возможно, после смерти Митридата, из города Асгард, расположенного на нижней Волге и населенного народом асов. Этот князь завоевал побережье Балтики, основал Одензее и Сигтуну, город победителей, в Швеции. Один Фриг, обожествленный позже скальдами и соединившийся в их воображении с верховным божеством Воданом, определенно был организатором простой религии скандинавов и германцев. Это религия героических пиратов, войны и захвата обожествляла наиболее дикие инстинкты человека: смелость без страха, страсти без предела, свобода без ограничений. Это религия гордых и необузданных людей, не желающих склоняться ни перед чем. Один принимает в Вальгалле лишь воинов, погибших на поле сражения. Когда его спрашивают, почему он с таким нетерпением ждет Эрика, он отвечает: «Потому что в разных краях он обагрил свой меч и потрясал им, жаждущим крови». Скальд Эвинд вложил эти слова в уста бога. Дыхание дерзости, яростная независимость, вдохновившие эту мифологию, придали ей дикое очарование. Но этой мифологии не хватает нравственной глубины и принципа всеобщности. Единственное, на что могла подвигнуть религиозная система такого рода, – это война всех против всех. Воинственный правитель и жрец, изобретший ее, был гениальным человеком, ведь он постиг душу и предназначение своего народа. Но, как нам кажется, он осознал недостаточность своих идей, что проявляется в образе конца мира. В учении Зороастра, ставшей прообразом культа Одина, в конце мира добро побеждает зло. В учении же Одина именно зло оказывается сильнее добра, и вселенная гибнет в ужасной катастрофе, где даже богов поглощает бездна. Мрачное предсказание саг главенствует над криками радости викингов, печальное будущее обещано всем героям.

В 841 году бенедиктинцы горы Сан‑Мишель заметили приближение флотилии норманнов. Пираты сошли на берег, чтобы узнать, не могла ли скала стать их убежищем. Они вступили в беседу с клириками через переводчика сакса, который плавал с ними и знал почти все языки континента. «Почему вы живете здесь? – спросили норманны у проповедника. – Ведь здесь нет ни военного лагеря, ни полей, пригодных для пахоты». – «Мы служим нашему Господу». – «А где он?» Проповедник показал образ распятого Христа, написанный на деревянном медальоне, который каждый монах носил на груди на серебряной цепочке. Варвары удивленно переглянулись: «Но кто защищает вас от врагов?» «Невидимый воин, во имя которого построено это святилище, могущественный ангел Царя небесного», – сказали монахи. «Из всех людей, которых мы видели, – сказал вождь норманнов, – вы самые бедные и несчастные, а бог ваш еще более ничтожен, чем вы сами. Знайте же, что мы подчиняемся только себе самим! Мы разорим эту землю до самых истоков рек, и все, что сможем найти, будет нашим без остатка». «Ну что же, – сказал проповедник, – вскоре вы сами покоритесь этому богу и ангелу его». Пираты лишь рассмеялись и удалились с песней: «Мы разим мечом! Дыхание бури помогает нашим веслам; стенания неба, громы и молнии не наносят нам вреда. Ураган нам служит, он относит нас туда, куда мы пожелаем. Мы разим мечом!» И их песня растворилась в тишине.

 

Приезд герцога Роллана в Сан8209;Мишель

Приезд герцога Роллана в Сан‑Мишель

Целых сто лет норманны нападали на Францию. Они грабили монастыри и жгли города. Разбитые, наконец, французами, которые начали чувствовать себя единым народом, норманны осели в Нормандии. Итак, викинги приняли язык победителей и стали править страной. Когда Карл Простак предложил герцогу Роллану свою дочь в жены в обмен на принесение герцогом присяги на верность королю Франции и крещение, норманн без колебаний крестился в Руане с большой пышностью, свита последовала его примеру. Большая их часть, конечно же, осталась в глубине души язычниками. Но, будучи людьми рассудительными, они решили, что клирики им все‑таки нужны: чтобы управлять народом. С этого времени норманны стали брать себе в жены местных женщин, что ускорило их обращение в христианство. Это событие очень забавным образом отразилось в нормандской легенде. Монахи принесли в Гурне голову св. Гильдевера в коробке. Когда коробку хотели поднять с земли, ни у кого не хватило для этого сил. Она стала тяжелой, словно налилась свинцом. Люди пришли в смятение. Тогда норвежский вождь, оказавшийся в этом месте, Хок, сын Рангвальда, удивленный этим чудом, приказал, чтобы голову святого испытали огнем, как это было в обычае у варваров. Он приказал развести большой костер перед камнем правосудия, потом приказал своим людям бросить голову святого в пламя, что те сделали незамедлительно. Но голова святого Гильдевера, вместо того чтобы погрузиться в пламя и там сгореть, медленно поднялась над костром и перелетела в руки жене норвежского вождя. Она же благочестиво приняла голову в руки и передала ее монахам. Увидев это, Хок немедленно крестился. – Эта легенда символизирует, в форме простонародной и наивной, историческую и нравственную правду – то, что женщины стали посредницами между варварами и новой религией. Христианство нашло отклик в милосердных сердцах женщин и с их помощью смягчило сердца жестоких варваров. Итак, чтобы исполнилось предсказание отцов горы Сан‑Мишель, потребовалось сто лет. Потомок викингов, пират Роллан, был среди тех, кто помогал строить базилику на Горе, делая богатые пожертвования на строительство храма и на колокольню, с которой в случае опасности раздавался набат. Колокольня носит имя Роллана.

III. Эпоха рыцарей, война с Англией. – Дю Геслин. – Рыцарь Франции

Вальмики, Гомер, Вергилий, ле Тасс – все великие поэты, создававшие эпос, показывали нам невидимых богов сражающимися вместе со своими героями. В трагедиях Эсхила и Софокла этому соответствует роль хора, который часто напоминает глас судьбы или око бога, внимательно следящего за человеческой драмой. В идеях этих великих поэтов, обладавших великой интуицией и даром предвидения, это мнение было не плодом воображения, но поэтическим представлением духовной истины. Пусть эта истина невидима и относится к сфере оккультного, она от этого не становится менее глубокой и менее действенной. За всеми человеческими битвами стоят вечные идеи, концепции, живущие собственной жизнью, настоящие движущие силы любой схватки. Когда меч св. Михаила разогнал воронов Одина и поверг в прах полумесяц Магомета, из мрака и зловещего феодального хаоса появился новый тип человека. Он появился в сияющих доспехах, его боевой конь благороден и украшен королевскими лилиями, стяг в руке столь высокий и чистый, что практически недосягаем. Этим новым идеалом стал рыцарь.

Античные герои умирали за свой город, варвары – за независимость. Союз двух народов, обогащенный ценностями христианства, дал рыцаря, сражающегося за веру, то есть за идеал общечеловеческий и всеобъемлющий, за цель, превосходящую его земную жизнь и даже жизнь целых народов. Несет ли он цвета своей дамы, девиз короля, которому служит, знак Христа, рыцарь всегда сражается за вещи, которые в реальности лишь слабо просматриваются до тех пор, пока реальность же не опровергнет их со всей жестокостью. Рыцарь легко из серьезного становится смешным. Его можно счесть химерой, поскольку он идеалист в своих устремлениях. Но несмотря на все слабые стороны этот образ оставит в сознании человечества светлый след.

Если идеал рыцаря и самосознание христианина родилось во время крестовых походов, то самосознание французов появилось во время Столетней войны. Это самосознание проявляется уже в Песни о Роланде, в которой упоминание «сладкой Франции» вызывает особые чувства, когда витязи, возвращающиеся из Испании, видят с вершин Пиренеев реки Адура. Гастон Пари справедливо заметил по поводу этой поэмы: «Надо всеми механистическими конструкциями нашей централизации у единства французов есть мощная основа, проявившаяся столь ярко в нашей героической поэзии и выстроенная на наиболее глубоких и благородных чувствах человечества: на любви, честности и преданности». [29] Но потребовалась долгая и ужасная война с Англией, чтобы различные провинции, из которых состояла Франция, вместе поднялись против общего врага. Душе людей, как и душе любого живого существа, присущ инстинкт самосохранения. Когда цвет французского рыцарства пал в битве при Креси от руки английских лучников, когда король Иоанн, захваченный в плен у Пуатье, был вывезен в Англию, когда англичане захватили Кале и Бордо, Бретань, Гиень, почти все побережья, Франция осознала, что ей надлежит или погибнуть, или избавиться от нароста, проникшего в ее плоть и мешающего ей расти. Сопротивление началось в той кельтской Бретани, которая не хотела становиться французской. Однако ей еще меньше хотелось стать английской. Земли Мэна и Анжу, леса Иль‑и‑Виллен, обрывистые скалы Бретани, поросшие печальными цветами, стали укрытием первых партизан, которые открыли настоящую охоту на англичан.

В этой битве гора Сан‑Мишель сыграла огромную роль. После создания Ла Мервея в ХIII веке гора стала настоящей крепостью, а во время этой бесконечной войны крепость стала воротами в Нормандию. Король Франции, осознав важность этого стратегического пункта и преимущества обладания им, сделал Гору отдельным военным округом. Теперь Гора стала военным плацдармом, не переставая при этом оставаться монастырем, и держатели тридцати фьефов, выделенных здесь, должны были защищать Гору. Англичане трижды осаждали Гору, но так и не смогли ее взять. Последняя осада, во время которой Людовик Этутвиль провел против англичан блестящую контратаку во главе девятнадцати рыцарей, – самая знаменитая из всех. [30] Но самым яркой фигурой этой эпохи является, пожалуй, Бертран дю Геслин, в конце XIV века бывший капитаном Понторсона и горы Сан‑Мишель. Роль этого человека в событийной истории Франции, пожалуй, не самая большая, в отличие от истории становления самосознания французов. Это место, а он заслуживает одного из первых мест, он занимает по праву, поскольку был одним из первых среди тех, с чьей помощью кого Франция осознала и создала себя. Итак, задержимся же ненадолго перед образом этого гордого бретонца, который возвышается среди своих современников и соплеменников, как менгир среди невысоких камней.

Он родился в 1320 году недалеко от Ренна в замке Мот‑Брун и был старшим ребенком в семье, где помимо него было еще четыре мальчика и шесть девочек. [31] Родители не очень любили его из‑за некрасивой внешности и «в глубине души предпочли бы, чтобы он совсем не родился». Отсутствие родительской ласки вызывало в душе ребенка обиду, непослушание, бунт. Слуги дурно обращались с ним, а для его братьев и сестер у них всегда находилось доброе слово. Эта чудовищная несправедливость будила в душе маленького Бертрана бушующие страсти, поскольку нрав у мальчика был гордый и необузданный. В шесть лет его посадили на низкий стул в отдалении от стола, за которым собрались его братья и сестры с матерью. Бернар взял палку, вскочил на стол и закричал: «Вы едите в первую очередь, а я вынужден дожидаться, как крепостной. Я хочу сидеть за столом вместе с вами, а если кто-нибудь скажет хоть слово, я все переверну». Поскольку мать пыталась помешать ему сесть за стол при помощи хлыста, он перебил все тарелки. С этого момента его стали считать в доме сущим дьяволом. Но на самом деле Бертран был совершенно другим, под этой грубой маской скрывалась тонкая и ранимая душа. Спустя какое‑то время после этого происшествия в замке остановилась монахиня. Это была крещеная иудейка, помешанная на занятии медициной и хиромантией. Когда она увидела Бертрана, сосланного родителями в угол к пастухам и извозчикам, она сказала ему: «Дитя мое, пусть то, что причиняет Вам страдания, будет вашим благословением!» Бертран, думая, что монахиня издевается над ним, как и все остальные, не позволил ей обнять себя. Но монахиня взяла его за руку с выражением сочувствия на лице долго изучала линии на его ладони, а потом предсказала, что мальчик вырастет мудрым и счастливым и что во всем королевстве Франция не найдется более значительного человека. Сраженный такой непривычной для него доброжелательностью, мальчик переменил свое поведение. Мимо проходил слуга, несший на блюде жареного павлина. Бертран взял у слуги блюдо, поставил его перед монахиней и, извинившись за грубость, подал ей светлого вина и стал прислуживать ей как почтительный и благодарный паж. Удивленная произошедшей переменой, мать Бертрана стала относиться к сыну лучше, но его отец продолжал относиться к нему как к мужлану и порождению зла.

 

Рыцарский поединок (с манускрипта XIV в.)

Рыцарский поединок (с манускрипта XIV в.)

В шестнадцать лет дю Геслин был уже сложившимся мужчиной, мускулистым и крепко сбитым. Средний рост, темноватая кожа, курносый нос, глаза светлые, серые, широкие плечи, руки длинные, ладони маленькие. Когда началась война за герцогство Бретань, дю Геслин встал на сторону Шарля де Блуа, который поклялся в верности королю Франции. Противником де Блуа в этом конфликте был Симон де Монфор, признавший короля Англии. С этого момента жизнь Бертрана заполнили приключения: осады крепостей и городов, штурмы, засады, сражения, ночные вылазки. Он собрал вокруг себя небольшую армию, и вскоре по всей Бретани стали узнавать ее боевой клич «Геслин». В это время дофин Франции и Генеральные штаты отказались ратифицировать мирный договор, подписанный в Лондоне королем Иоанном, по которому Англии отходило две трети территории Франции. Чуть раньше король Англии Эдуард III отправил герцога Ланкастера восстановить власть англичан в Бретани. Дю Геслину было поручено защищать Динан. Один из эпизодов, связанных с этой осадой, позволяет восстановить нравы той поры и увидеть характер дю Геслина. Во время короткого перемирия Оливье, младший брат Бернара, отправился прогуляться за городские стены. Английский рыцарь Томас Кентербери, отличавшийся большой надменностью, вместе с четырьмя дворянами напал на Оливье и захватил его, несмотря на то что воюющие армии договорились о перемирии. Вскоре дю Геслин отправился в английский лагерь. Там обнаружил герцога Ланкастера, занятого игрой в шахматы со знаменитым Иоанном Шандо. При игре присутствовали граф де Монфор, Роберт Ноллс, знаменитые полководцы, и множество английских сеньоров. Бретонский рыцарь приклонил колено, как того требовали правила приличия той поры. Герцог приказал ему встать и предложил вина. Но Бернар потребовал от него справедливости. Вызвали Томаса, он холодно бросил Бернару перчатку. Тот ее поднял и сказал: «Лживый рыцарь! Предатель! Я заставлю вас признаться в содеянном перед лицом всех присутствующих или умру от стыда». Дуэль состоялась на городской площади Динана. На дуэли присутствовал герцог Ланкастер. Он прибыл в город со свитой и был с честью принят в городе, который осаждал. Пеноэ, правитель Динана, был назначен следить за честностью поединка. Дю Геслин появился верхом на лошади, сияющий, закованный в латы, на голове легкий шлем, пика в руке. Сэр Роберт Ноллс, предчувствуя, что битва будет тяжелой, решил предложить от имени своего друга решить дело полюбовно. Но Бертран ответил ему с возмущением: «Я призываю в свидетели Господа и Деву Марию, что этот лживый рыцарь не избежит расправы, что я явлю всю мою силу и мастерство. Я или поражу его, или умру здесь, если он не протянет мне свой меч острым концом и не скажет: Я к вашим услугам!» «Он не станет этого делать», – быстро сказал Ноллс. «Будьте уверены, – сказал Бертран, – в таком случае он совершит огромную ошибку, поскольку позора следует бояться больше, чем смерти». «Во имя св. Михаила и св. Дени! К барьеру!» – вскричали французские герольды. «К барьеру! Во имя св. Георгия и Ланкастера», – вскричали англичане. Фанфары прозвучали пронзительно, соперники заняли места по обеим сторонам барьера и понеслись в центр площади. «Щиты повреждены, копья изломаны, с обоих соперников посыпались искры, но ни один не уступил». Противники развернулись и взялись за мечи. На щит и кольчугу посыпались удары, и вот они уже вцепились друг в друга и не отпускали. Лошади под ними яростно ржали и кусались. Соперники задыхались. Наконец, англичанин уронил меч. Дю Геслин соскочил с лошади и подобрал оружие противника с земли. Увидев это, англичанин бросился на спешившегося противника, чтобы сбить его с ног. Бертран принял вызов и попытался снова вскочить в седло. Лошадь встала на дыбы, и всадник споткнулся и покатился по земле. Бернару все‑таки удалось усесться на коня, подобно «горному льву», и оглушить противника одним ударом. Ноллс вмешался: «Вы сделали достаточно для чести и славы. Я прошу вас передать вашего соперника герцогу. Этим вы проявите свою добрую волю». «Я последую вашему совету», – сказал Бертран. И обратился к герцогу Ланкастеру: «Благородный герцог, не сердитесь на меня и не обвиняйте ни в чем; не по моей воле он убит». «Он получил то, чего заслуживал, – ответил герцог, – а ваш поступок достоин похвалы и награды. Вашего брата Оливье выпустят из темницы». Эта яростная и рыцарственная битва дю Геслина за брата отражает его предназначение. После этого он всю свою жизнь сражался за то, чтобы освободить Францию от английского владычества.

 

Рыцарский поединок

Тифани Равенель, молодая дворянка, «краса Динана», предсказала дю Геслину эту победу. «Она, – сообщает нам хронист, – разбиралась в астрономии и философии, получила хорошее образование и была самой мудрой и сведущей во всей провинции». Несколько позже, между двумя войнами, он вспомнил о Тифани и женился на ней. Она отправилась к нему в округ Понторсон. Чтобы обеспечить супруге безопасность, дю Геслин построил для нее отдельный дом на горе Сан‑Мишель. Именно в связи с Горой вспоминает народная легенда эту мудрую и рассудительную женщину. Ее представляют одетой в белое платье со шлейфом, обрисовывающее ее тонкий стан, и в традиционном бретонском головном уборе. Она находится на террасе своего дома над молчаливым заливом и наблюдает звезды. Ничто не нарушает покой этого места, кроме редких вскриков чаек и пения псалмов, доносящегося из бенедиктинского монастыря. Вот она в своей комнате в окружении карт неба составляет гороскоп для своего мужа, который воюет где‑то в Испании или в Наварре. Возможно, образ верной жены, единственного элемента, не изменявшегося в его беспокойной жизни, приходил к нему во сне в виде мудрой девы с серебряной лампой в форме голубя в руке. Ее спокойный и добрый взор следил за ним издалека, а свет ее лампы был тем слабым лучом, что осветил из невероятной дали двери собора, на которых уже седой и покрытый шрамами воин прочел, дрожа от радости: Франция! Возможно, именно Тифани воспитала в муже чувство необходимости защищать слабых, присущее ему несмотря на природную грубость его воинственного характера. Это чувство укрепилось под воздействием весьма замечательных обстоятельств. Король Франции Карл V доверил дю Геслину трудное задание: освободить Францию от отрядов наемников, разорявших страну. Во главе отрядов наемников стоял ужасный английский кондотьер Хью Каверли. Дю Геслин взялся за это поручение и исполнил его как опытный дипломат. Он встретился с кондотьером, окруженным приспешниками, и произнес перед ними такую вдохновенную речь, что все наемники перешли под его команду и отправились воевать в Испанию с Петром Жестоким и англичанами.

Тем временем, папа Урбан V, находившийся в Авиньоне, узнал о приближении к городу больших отрядов. Он испугался и послал на встречу солдатам одного из своих кардиналов. «Кардинал, которому было бы много приятнее отслужить мессу, сказал своему капеллану: Я опечален тем, что на меня возложена эта миссия, поскольку меня отправляют к странным людям, у которых нет совести. Господу было бы приятнее, если бы сам папа отправился туда в своем замечательном облачении!» Наемники выслушали кардинала благожелательно, «потому что, – сообщает нам хронист, – среди них были те, кто с удовольствием снял бы с него его богатое облачение». Бернар провозгласил наемникам, перешедшим на его сторону, что они не будут наказаны за то, что воевали на стороне англичан, и пообещал им 200 000 безанов золотом. «Мы сделаем их честными, даже если они того не хотят. Скажите папе, чтобы он не поскупился, поскольку у нас нет иного выхода». Чтобы собрать такую большую сумму, кардиналы предложили обложить дополнительным налогом жителей Авиньона, каждого согласно его благосостоянию, «чтобы сокровищница Господа не была опустошена». Предложение было немедленно одобрено собранием кардиналов. Когда дю Геслин узнал об этом решении, он пришел в ярость и выговорил церковникам в малоблагочестивых выражениях, что он видит, как христиане полны сомнений и вредных верований, как Церковь охвачена бренными устремлениями, жадностью, гордыней и жестокостью, как те, кто должен отдать все свое имущество во имя Бога, грабят паству, сидя на сундуках, и не расстаются со своим добром. «Во имя веры в пресвятую Троицу, – сказал он, – я не возьму ни гроша с бедных людей этой страны». Когда прево доставил деньги, бретонец отослал его, сказав, что все следует раздать народу. Он настаивал на том, чтобы вся сумма была выделена из папской казны. «А еще, – добавил он, – не смейте забирать у людей деньги, которые им возвращены, поскольку, если я об этом узнаю, но буду далеко, я вернусь, и папа за все ответит!» Подобная твердость убеждений привела к тому, что дю Геслин добился всего, чего хотел. Из этого случая видно, насколько близко к сердцу он принял рыцарский долг. Народная бретонская песня называет его «справедливый сеньор» и приписывает ему такие прекрасные слова: «Тот, кого защищает Господь, должен защищать остальных». Сам же он в приступах праведного гнева называл Бога «ходящим по прямой дороге». Он сам был прямолинеен и справедлив в самом широком смысле этих слов. В это страшное и печальное время, XIV век, эпоху полнейшего запустения и разорения, оправдывающего кровавые бунты, в разгар ужасов Столетней войны и всеобщего уныния дю Геслин напоминает рыцаря Альбрехта Дюрера. Он движется вперед на боевом коне, задумчивый и бесстрашный, как и его Господин. На его дороге, проходящей среди изогнутых корней мертвого леса, встают два демонических существа: скелет и непонятная тварь с головой козла. Это Смерть и Дьявол, подстерегающие любого на дороге. Но рыцарь их не видит. Он продолжает свой долгий путь, крепко сидя в седле, его копье гордо поднято, поводья крепко зажаты в руке, голова слегка откинута назад, весь вид его выражает неприступность.

 

А. Дюрер. Рыцарь, дьявол и смерть

А. Дюрер. Рыцарь, дьявол и смерть

Карл Мудрый предложил ему пост коннетабля Франции. Дю Геслин принял это назначение после долгого внутреннего сопротивления, поскольку он чувствовал весь груз возложенной на него ответственности (незадолго до смерти дю Геслину пришлось узнать неблагодарность того, ради кого он сражался, а также еще более горькие сомнения в правильности своих поступков). Позже он неутомимо преследовал и гнал английские армии и с помощью Фабия Кунктатора отвоевал Сентонж, Руэрг, Перигор и Лимузен. Чтобы закрепись свою победу над Англией, Карл Мудрый решил добавить к своей короне богатый цветок Бретани. Но Бретань, всегда независимая, воспротивилась ярму Валуа так же, как и ярму Плантагенетов. Она почувствовала, как в ней пробудилась древняя кельтская кровь, и все население страны как один человек поднялось на борьбу с французским королем. Король отправил дю Геслина с небольшой армией усмирять его собственную землю. Его возненавидели и оставили все те, кто им восхищался. В первый раз его душа была охвачена нечеловеческим ужасом. Мог ли он с небольшим отрядом сломить волю героической страны, осквернить землю своей родины? Упрямый бретонец остановился на границе старой Бретани и запросил подкреплений у короля. Вскоре его враги оклеветали его, обвинили в предательстве, и Карл Мудрый имел слабость прислушаться к этим наветам. Узнав об этом, дю Геслин был оскорблен до глубины души этой несправедливостью. Это было самой большой обидой всей его жизни. Он немедленно отослал королю свой меч коннетабля. Карл Мудрый осознал свою ошибку и вернул дю Геслину меч, передав его с Карлом дю Блуа. Но старый воин был ранен в самое сердце, оскорблен в своем самом глубоком чувстве – чувстве преданного рыцаря, в вере всей своей жизни – в вере в короля Франции. Опечаленный, он отправился воевать в Лозер. При осаде Шатонефа он подхватил лихорадку, от которой умер. Последние дни этой жизни наполнены суровым и значительным величием. Чувствуя, что умирает, коннетабль приказал надеть на себя латы и лег на походную кровать. Через откинутое окно шатра он мог видеть обеспокоенных солдат с непокрытыми головами, катапульты, штурмовые башни, осадные машины, а вдали – стены Шатонефа. Гарнизон согласился сдаться, если король Англии не придет на помощь в течение одного дня. Тот день был кануном капитуляции гарнизона, коннетабль ждал, пристально следя за цитаделью. Он передал свой меч маршалу де Сансерру, попросив отдать его королю, «которого он никогда не предавал». Потом он обнял своих братьев по оружию, попросив их «всегда уважать женщин, детей и бедняков». Несколько минут спустя он умер. Командующий гарнизоном решил, что он сдаст свою крепость только дю Геслину; но столь велика была слава коннетабля, что, узнав о его смерти, он вынес ключи от города и положил их к ногам того, кто был первым и самым преданным рыцарем Франции. Пленник князя галлов сказал: «Если король Карл не сможет мне помочь, я осмелюсь похвастаться, что во Франции нет таких охотников за выкупом, кто захотел бы получить выкуп за меня».

Но кто мог бы рассказать, какие образы вставали перед глазами воина, раненного в самое сердце, кто мог бы поведать, о чем он думал в последние мгновения своей жизни? Подобно паладинам Карла Великого, он прожил всю свою жизнь ради «сладкой Франции» и ради короля, в котором она воплощалась. Пусть даже король сомневался в нем, а его Франция была похожа на вдову, сидящую посреди дымящегося пепелища и окруженную телами своих погибших детей. Что из нее получится, и ради чего было пролито столько крови? О, если бы его взгляд мог проникнуть в будущее; если бы в одном из видений, которые посещают умирающих, давая им возможность заглянуть в завтра, он мог бы раздвинуть завесу темноты, застилающую этот день, – странное видение открылось бы его взору, светлые знаки будущего. Он увидел бы скромную пастушку, ведомую голосами, которые она услышала в лесу; он увидел бы милую девушку, чья прекрасная душа светится на ее честном лице, склонившуюся над ним, чтобы принять из его рук меч коннетабля, который он оставил с сожалением. Он рыдал бы от радости и восхищения, наблюдая, как скромная крестьянка прижимает этот меч к сердцу, а потом поднимает его с такой силой и верой, что свет их озарит рождение Франции, настоящей Франции, той, что трепетала в сердцах, способных слышать и чувствовать!

Да, дю Геслин был предшественником Жанны д’Арк. Душа Франции, все еще связанная с феодализмом, но уже могучая и смелая, уже проявилась в сердце «справедливого сеньора». Она внезапно проявилась, свободная, необузданная, страстная, в доброй Жанне, которая, благодаря чистоте своей души, была великой ясновидящей, разглядевшей будущее своей родины, и явилась нам, благодаря своей необыкновенной и прекрасной смелости, воинственным ангелом Франции.

IV. Заключение. – Роль горы Сан‑Мишель в истории. Гений Франции и его Символ

Я рассказал вам о том, какую роль гора Сан‑Мишель играла в истории Франции с VIII по XV века, в эпоху, которая была временем героического и творческого формирования французской души. Гора сошла с исторической сцены в тот момент, когда Жанна д’Арк освободила Францию. Королевство буржуа, политиков и прозаиков, вздорных финансистов, Людовика ХI завершило эпоху рыцарства. Наступили новые времена. Тогда же святилище Нормандии потеряло значение центра вдохновения. Как если бы архангел выполнил свою идеальную миссию, он перестал являться монахам и воинам, ясновидящим и нищим. Трусливый, лицемерный и мстительный король совершал паломничества в монастырь и приказал основать рыцарский орден св. Михаила, но он смог лишь наслать проклятие на это место. Идея ордена оказалась мертворожденной, святилище зачахло, оскверненное нечестивыми замыслами. Людовик XIV, великий король, настолько не интересовался судьбой Горы, что сделал там тюрьму. Он заключил туда газетчика Дюбурга, оскорбившего величество, и несчастный умер от голода и холода в окружении крыс. Пример оказался заразительным. Конвент превратил гору Сан‑Мишель в государственную тюрьму. Наполеон сделал из нее воспитательный дом, во время Реставрации там разместили центральную тюрьму. Среди знаменитых заключенных, принесших туда свою горечь, бунтарский дух и мечты о переустройстве мира или потрясениях, достойны упоминания Барбе и Бланки. Барбе, храброе сердце, исковерканное мелочным духом, поставил рыцарственную душу на службу бунту и стал Дон Кихотом демократии. Бланки, замечательный дух, извращенный дурной душой, желавший, правда, безуспешно, стать новым Робеспьером, основатель философии социального дарвинизма, полностью выразится в максиме: « Человек человеку волк , а единственное братство, которое существует, – это помешать убить своего кровного брата». С 1793 по 1863 годы в тюрьме Сан‑Мишель было заключено в общей сложности сорок тысяч человек. И чему здесь удивляться, если аббатство впало в грех, базилика пришла в запустение, сумрачный зал ордена рыцарей св. Михаила подавляет, будто неся на себе печать упадка и проклятия! Сегодня гора Сан‑Мишель – лишь исторический памятник, чье величие и ни с чем не сравнимая оригинальность живо напоминают о древней славе народа и где немой дух рыцарской Франции оплакивает невозвратное прошлое.

 

Гора Сан8209;Мишель (с картины Гастино, XIX в.)

Гора Сан‑Мишель (с картины Гастино, XIX в.)

Неужели прошлое действительно невозможно вернуть? Неужели дух действительно умер? Или он спит в душе Франции, как полустертые воспоминания, которые являются нам лишь во сне? – Особый характер галлов, живущий в душе каждого француза, иногда прорывается на поверхность, чтобы повести их к новым завоеваниям. Если бросить взгляд на всю историю Франции, начиная от галльских корней до наших дней, этот факт поразит. Соседние народы, такие как англичане, итальянцы, немцы, развивались медленнее, но их развитие было более равномерным, более последовательным. Их история была непрерывной. События одного века вытекали непосредственно из случившегося в предыдущем. У нас же все происходило скачками. Четыре раза прошлое отвергалось, традиция прерывалась. Римское завоевание развеяло по ветру наши кельтские традиции. Потом германское нашествие разрушило латинскую Галлию. Возрождение XVI века вернуло наследие Рима. Представители элиты смогли первыми прикоснуться к великолепному искусству античности, как и к всеобъемлющей науке, которой предстоит бесконечно расширять границы познания вселенной. Средневековье было забыто как страшный сон. Революция разбудила древний кельтский дух, проснувшийся в невероятной суматохе тех дней. Он пронесся, как атлантический циклон, снеся со своего пути монархическое и феодальное прошлое. Эта ужасная буря разрушила многое; но сколько несправедливости уничтожено, какой свет залил все вокруг, сколько священных голосов человеческий дух услышал вновь! Ведомая собственной дерзостью больше, чем всеобщими движениями, Франция ХIХ столетия следовала за всеми новыми течениями. Символ, с которым ее можно теперь связать, это не белое знамя с золотыми лилиями, но корабль, герб ее столицы, судно, плывущее по открытой воде, девиз которого: Плывет и не тонет . Как корабль аргонавтов, как лодка Лютеции, вооруженная науками и искусствами, на который Франция сама взошла, команда этого судна забыла тот порт, из которого вышла в поисках непознанных земель, где она надеется разгадать магические и божественные секреты. Давайте не будем забывать ни о своем происхождении, ни о морях, которые уже пройдены! Как верно говорили друиды, у каждой души есть свой дух, к которому она должна возвращаться в круговороте жизней. Это справедливо и в отношении народов. У каждого из них есть особая миссия, но ее нельзя выполнить, если забыть о своем добром гении. Для Франции наступил момент, к которому вела ее вся ее история и история других народов: пришло время взять себя в руки, возродить свое прошлое, и я уже вижу, как это случится, вижу в проявлении первичных и исконных черт народа и самых творческих эпох, составляющих единство этого прошлого. Воссоединив настоящее и прошлое, Франция достигнет полноты своего идеала и поймет, в чем состоит ее миссия.

«Англия, – сказал Мишле, – это империя. Германия – народ. Франция – это человек». Гордые и благородные слова! Если у каждого народа есть душа и миссия, то душа и миссия Франции наиболее яркие, самые определенные. Кельтская доброжелательность, соединенная с латинской просвещенностью и свободолюбием германцев стала, превратившись в самосознание француза, общечеловеческим чувством, нуждающимся в широте и всеохватности разума. Другие народы были более последовательны, более приспособлены к жизни и более эгоистичны. В своих самых неудержимых устремлениях, крестовых походах, войне в Америке, генеральных штатах 89 года, Франция обрела редкий дар забыть о себе, думая обо всем мире. Она не станет по‑настоящему собой до тех пор, пока сражается за других. Вот почему она никогда не забудет архангела Михаила, стоящего у ее колыбели, держащего в одной руке сияющий меч, а в другой – весы правосудия. Ведь этот гений всегда останется другом слабого, защитником обиженного, рыцарем человечества.

Шюре Эдуард

Из книги «Великие легенды Франции», 1891

Примечания

19

Le Couёsnon, dans la folie,

A mis le Mont en Normandie.

Si bonne n’était Normandie

Saint Michel ne s’y serait mis.

20

Монастырь построен в 1228 г., с 1877 по 1888 г. в нем велись реставрационные работы, которыми руководил г‑н Коррое (Corroyer). Работы проведены с большим вкусом.

21

Beau mariner, qui marines,

Vive l’amour!

Apprens‑moi а chanter,

Vive le mariner!

Entrez dans mon navire,

Vive l’amour!

Je vous l’apprendrai.

Vive le mariner!

 

22

Quand la belle fut dans le navire,

Vive l’amour!

Elle se prit а pleurer,

Vive le marinier!

Et qu’avez‑vous, la belle,

Vive l’amour!

Qu’avez‑vous а pleurer,

Vive le marinier!

 

23

Перевод Адольфа Пикте (Adolphe Pictet), Женева, 1854. Аутентичность текста оспаривается. Считается, что эти высказывания были сочинены теологами в XVI века. Это мнение напоминает нам суждение о том, что в книге Гермеса нет ничего египетского, а Каббала была изобретена раввином в ХIII веке. Совершенно естественно, что традиция бардов за века претерпела определенное воздействие христианства. Но базовые идеи, составляющие основу и смысл учения друидов, такие, как идея о путешествии душ или идея о трех мирах не имеют ничего общего с христианской теологией средневековья. Происхождение этих идей может относиться только ко временам друидов и великой эзотерической традиции древности.

24

La chandelle de Dieu est allumée,

Au saint nom de Dieu soit alizée,

Au profit du maоtre et de l’équipage.

Bon temps, bon vent pour conduire la barque,

Si Dieu plaоt! Si Dieu plaоt!

 

Борепер «Исследование народных песен в Нормандии» (Beaurepaire. Étude sur la Chanson Populaire en Normandie. – 1856).

25

«Анналы Горы Сан‑Мишель» (Les Annales du Mont‑Saint‑Michel) опубликованы Преподобными Отцами в 1876 году.

26

История о том, что палец св. Михаила был помещен в голову св. Обера, история скалы, сдвинутой ногой ребенка, как и история с отметиной, заимствованная легендой Мон‑Гаргана, – явно суеверия более позднего времени. Но нет причины сомневаться в том, что именно видение стало причиной основания Сан‑Мишеля. Точно так же и многие другие святилища обязаны своим появлением психологическому явлению того же рода.

27

В замечательной книге о Каббале (второе издание вышло в 1889 г.) Адольф Франк утверждает и доказывает существование у иудеев тайного учения и устной традиции, независимой от письменной, сохранившейся до средних веков и отразившейся в книге «Зохар» и «Сефер Йецира». Франк обнаруживает корни этого учения в учении персидских магов.

28

Отк.12.

29

Гастон Пари «Средневековая поэзия» (Gaston Paris. La Poèsie du Moyen Áge.. – 1885).

30

Дом Гуго «Общая история аббатства» (Dom Hugues. Histoire Générale de l’Abbaye. – T. II, p. 115).

31

О жизни Геслина можно узнать из книги Фруассер, из хроники Кувелье и анонимной хроники.

Читайте также: