ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
?


!



Самое читаемое:



» » Гранд-Шартрез и легенда св. Бруно
Гранд-Шартрез и легенда св. Бруно
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 21-08-2014 23:55 |
  • Просмотров: 2580

Stat crux dum volvitur orbis.

 

Во всех местах, отмеченных пребыванием человека, нас могут посетить внезапные исторические откровения. Вид этих мест, соединившийся с впечатлением от древней книги, со следом полузабытой легенды, иногда даже с описанием самих мест, открывает нашей душе, восприимчивой к легчайшим колебаниям, не только картины прошлого, но и самоё душу народов и человека и через эти видения позволяет нам проникнуть в тайные побуждения людей, познать глубинные причины событий.

Великие и малые явления природы, морские берега, возделанные нивы, необитаемые горы, города, церкви, ветхие крепости, роскошные замки, забытые могилы, полустертые изображения, вышедшие на свет дня из земли, руины, наполовину закрытые мантией зелени, в которую Кибела небрежно кутает свою наготу, и лилипутские произведения человеческого муравейника, – все это обладает необыкновенной способностью будить воспоминания и даже своим собственным языком. В любой стране, в любой местности природа накладывает определенный отпечаток на людей, и самые дерзкие их мысли подчиняются ее подспудному и неизбежному воздействию. Но есть совершенно особенные места, где все происходит наоборот. Человек или группа людей выбирают некий уголок земли и делают его символом своих мыслей, и уже природа избранного места принимает печать человеческую и несет ее веками. Здесь пейзаж становится отражением состояния души, и мистическая гармония человека и природы достигает своего пика, ибо природа становится живописным обрамлением наиболее глубокого чувства человека, его самых возвышенных устремлений.

Таково очарование большинства святилищ древности и современности, храмов, акрополей, монастырей, мест паломничества, освященных многовековым восхищением. Здесь соединяются и встречаются целые эпохи истории человечества. Эти места полны мечтами, страданиями и застывшими мыслями. И если каждое лето мы отправляемся в приморские города, в леса и горы, то делаем мы это только затем, чтобы там найти забвение и отдых от наших повседневных забот, усталости, бед и несчастий и впитать хотя бы малую толику вечной молодости земли. Но если мы случайно посещаем эти возвышенные места, не происходит ли это из тайного желания оживить чувства созданий более возвышенных, чем мы сами, чрез лишения, стремление или, возможно, надежду продвинуться еще на шажок в познании нашей собственной души, освещенной мерцающим светом вечной Души?

В разные периоды моей жизни я пережил благотворное воздействие одиночества монастырей на обеспокоенное сердце или смятенные мысли. Но что всегда удивляло меня, и этого не почерпнуть ни из одной книги, так это те мгновения духовных откровений и видений истории, которыми могут одарить нас эти древние святилища, чье расположение, строение и воспоминания, внезапно наполняющие нас, позволяют увидеть образ творца.

Первый раз подобное видение пришло ко мне много лет тому назад в Италии, сначала при посещении святилища Франциска Ассизского в Умбрии, а потом – в храме св. Бенедикта в Монте‑Кассино. – Мне кажется, что я все еще вижу пологий холм в Ассизи, равнину Умбрии, пышную зелень, купающуюся в лучах солнца, и окружающие все это очарование горы насыщенно‑фиолетового цвета, чьей бархатистостью наслаждается заходящее светило, пурпурно‑оранжевое вечернее небо, и меня охватывает восторг, столь свойственный южным душам, созерцающим подобное великолепие. У меня все еще стоит перед глазами темная крипта, где светятся фрески Джотто, ангелы и монахи, прорисованные столь отчетливо и прекрасно. Там я внезапно понял душу Франциска Ассизского, восторг милосердия и вселенской любви, давший мощный импульс средневековой религиозности и, вслед за этим, искусству Возрождения. – Не забыл я и громады Монте‑Кассино, окруженной глубокими ущельями Апеннин и увенчанной величественным монастырем, подобным крепости веры и учености. Июньской ночью, которую я провел в лощине у подножия монастыря, рои храбрых светлячков кружились искрами света в кустах, как ответ влюбленного мерцанию Млечного пути и небосводу, купол которого делался выше по мере восхождения на гору. Я был опьянен красотой древности и ее успокаивающих тайн. Я отдал бы все церкви мира за плиту музея в Неаполе и все монастыри земли, чтобы увидеть движение сердца Эсхила или Софокла. И все же той ночью, охваченный мириадами ощущений, я понял величие души св. Бенедикта, который в VI столетии от Рождества Христова удалился на эту гору, где был расположен античный храм Аполлона, чтобы здесь основать орден бенедиктинцев. Я не мог воспротивиться тому, чтобы представить себе фигуру смиренного монаха, перед которым жестокий король готов Тотила, завоеватель Италии, трепетал как ребенок.

Собор Сан Руфино в Ассизи

Собор Сан Руфино в Ассизи

После глубоких переживаний и откровений Ассизи и Монте‑Кассино я ощутил непреодолимое желание увидеть Гранд‑Шартрез, самый знаменитый монастырь Франции, насельники которого демонстрировали наивысшие проявления монашеского самоотречения и аскетического подвига средневековья. Осенью прошлого, 1879 года мне удалось осуществить эту мечту. – Я попытаюсь передать здесь то грандиозное впечатление, которое я получил от одного из наиболее благородных видов Альп провинции Дофине и одного из самых интересных памятников нашего прошлого. Возможно, в этот рассказ я совершенно неосознанно вплету свои размышления о душе современного человека, навеянные пейзажами окрестностей монастыря, или несколько мыслей о духовном и философском кризисе нашего времени. Они появляются среди случайностей дороги, как невинные колокольчики, что часто прячутся то в густой траве, то среди обрывистых скал. Когда вы путешествуете, раскройте глаза как можно шире и позвольте мыслям течь свободно. Ибо это самый надежный способ отгородиться от современности и проникнуть в глубины прошлого и дали будущего. И если подобные путешествия так приятно делать для собственного удовольствия, сколько радости доставит это усилие во имя коллективной души, широкой и многоликой, но от этого не менее реальной, самоидентичной и единой, принадлежащей всему народу. Тем более это приятно, если это твой народ!

I. От Экса до Гранд‑Шартрез

Я отправился в Гранд‑Шартрез из Экс‑ле‑Бэ. Быстрое, всего в несколько часов, путешествие в обрамлении горного пейзажа бросает вас от встречи с роскошной жизнью согласно последним веяниям моды к жестокому одиночеству и перемещает к подножию монастыря, где духовная атмосфера сохранилась неизменной с ХII века.

«Небольшой городок Экс, охваченный паром, шелестом и пахнущий теплой и насыщенной полезными минералами водой ручьев, поднимается широкими и быстрыми террасами на холм в окружении виноградников, лугов и садов». Достаточно прочитать только эту кокетливую зарисовку Ламартина, чтобы понять, что окрестности Экса уже давно стали модным местом. Так было уже в III веке, со времен Помпея Кампана. Он повелел возвести для своего семейства усыпальницу и арку в ионическом стиле. В этой постройке – восемь ниш, в которые патриций поместил урны с прахом своих родственников и их скульптурные портреты. Они приехали сюда, чтобы поправить здоровье водой из местных источников, и нашли здесь свой последний приют. Сегодня Экс – один из самых шикарных курортов. Здесь расположены Вилла Цветов, театр, есть система освещения, уже сложился круг постоянных посетителей, сюда приезжает оркестр из Кельна. Элегантная и галантная жизнь здесь соседствует с наглостью показного благополучия, безнадежные больные прогуливаются под падающими листьями тополей. Безнадежные? К счастью, надежда всегда есть. Ибо этот город купален, ленивых прогулок и возбуждающих контрастов с радостью возродит утраченные надежды угасающих и одарит новыми мечтами тех, кто еще не готов умереть. Вечером завсегдатаи Бульвара толпятся вокруг игорного дома, который сияет, подобно светящемуся улью. Эта шумная жизнь царит недалеко от озера Бурже, спящего неподалеку. Над озером господствует своими крутыми уступами скала Ша. Ничто не беспокоит ее одиночества. Здесь всегда царит тихая печаль. Нынешний век подходит к концу и вопрошает свое прошлое, озеро вспоминает о нем с чувствами поэта, очарованного им. [12] Благодаря волшебству его стихов этот меланхолический пейзаж всегда будет напоминать о поэте и женщине, увековеченной в его творениях. В истории поэзии озеро Бурже называется озером Ламартина. К его ушедшим годам, к его неподвижным водам устремле‑ны неизученные глубины этого лирического гения Франции ХIХ столетия. Греки, поклонявшиеся поэтам как полубогам, возможно, вспомнили бы о своем отношении к стихотворцам, поместив Музу Ламартина в одном из гротов на берегу озера, изваяв юную пылкую девушку, которая тянется, словно одержимая тень, алкающая жизни вечной, к «страницам годов двадцатых»: «Ее взгляд, – говорит тот, кого любила прекраснейшая из смертных, – кажется, обладает такой глубиной, какой мне не доводилось видеть в глазах ни одного человека». Фамильный склеп герцогов Савойских находится в аббатстве От‑Комб. Расположенный у подножия скалы склеп, подобно белому саркофагу отражается фиолетовой тенью в голубых волнах озера. Но она прошла, не оставив и следа, бледная Муза, загадочная Возлюбленная, будившая в великой душе поэта чувство Бесконечной Любви!

Эти грустные мысли посетили меня теплым сентябрьским утром, когда повозка везла меня по берегу озера, минуя Шамбери, в долину Иер, к Сан‑Лорен‑дю‑Пон. Долина ведет к высоким горам. Слева струи водопада Куз разбиваются о камни. Чуть дальше расположены карьеры, где добывают гипс и мрамор. Поток, в котором плещется форель, несет свои светлые воды по ложу из черных камней среди зарослей ольхи. Деревушки разбегаются по тенистым лужайкам и каштановым рощам. Пейзаж напоминает лики Шарметта, любимые виды шестнадцатилетнего Руссо, сентиментального мечтателя, собирающего ландыши или служащего мадам Варенн. Здесь все еще говорит о спокойной жизни сельских тружеников, о ничем не омраченном труде, о славном характере савойцев. Но вскоре пейзаж становится более грубым. Слева уже просматривается высокая горная цепь, самые высокие пики которой – Кошетт и Отеран. Это и есть Гранд‑Шартрез. Он тянется от Шамбери до Гренобля на восемнадцать лье и представляет собой полностью изолированную горную систему, расположенную почти в середине альпийского массива. Непроходимые леса, крутые обрывы, глубокие пропасти окружают Гранд‑Шартрез со всех сторон. Из долины Гревиводан, как и из долин Вореппе и Эшелле, он выглядит монолитной неприступной стеной. Эта высокая линия осады, естественное укрепление против внешнего мира, была предназначена стать монастырем из монастырей, убежищем монахов, наиболее приближенных к небу, или пристанищем жертв самого печальной, самой жестокой трагедии в жизни – крушения надежды.

На границе Савойи и Дофине пейзаж вдруг обретает тревожные черты невозделанных земель. Справа от равнины, приобретшей некоторую неровность, поднимаются скалы. Здесь растут чахлые кусты и скрюченные сосны. Освещенные лучами солнца, растения и камни отбрасывают причудливо изломанные тени. О таких местах говорят, что природа здесь содрогается и злится, чувствуя приближение пустыни. Вдруг дорога приводит вас в узкую долину. Гид предложит вам зайти в гроты, где вода медленно растит сталактиты. Спуститесь в пещеры, пройдите по деревянным галереям, освещая себе путь свечой. На глубине десяти метров можно увидеть заводь, выложенную булыжниками. Здесь поток прячется от непогоды. Воды промыли огромные пещеры в мягком камне. Что это, подземные часовни, храмы или пыточные подвалы? Воображение замирает перед странными фигурами, превращенными водой в камень глубоко под землей: детские личики, бюсты рыцарей в шлемах с опущенными забралами, коленопреклоненные фигуры, расположившиеся на наклонных участках дна пещеры или скорчившиеся под низкими сводами. Неужели есть то, чего боятся даже силы природы? Неужели ледниковые воды, стенавшие в каменных застенках пещер в доисторические времена, предвидели странные и ужасные сцены человеческой истории, ибо они работали над своими причудливыми скульптурами веками? На выходе из грота тропинка, как бы защищаясь от пропасти, жмется к скалам, где сливается с дорогой римской постройки времен Карла‑Эммануила. Вы вскоре забываете дьявольские видения подземного мира. Здесь, на поверхности, деревенька Эшелль и плодородные холмы Изера улыбаются солнцу. Преодолев Гиер‑виф, вы достигаете Дофине и через полчаса попадаете в Сен‑Лорен‑дю‑Пон. Эта деревня выглядит бедно, дома окружены деревянными галереями, в которых прорезаны слуховые окна, их остроконечные крыши покрыты шифером, что напоминает шале Оберланда в швейцарском кантоне Берн. Недалеко от селения угрюмый поток вырывается из ущелья, прорезающего невероятные горы. Это Гиер‑мор. Поток получил свое имя потому, что жаркое солнце иссушило все вокруг. Создается впечатление, что сюда принесены все печали тех свирепых мест, по которым Гиер‑мор прошел. В отличие от Гиер‑мора, Гиер‑виф, с которым первый вскоре соединится, смеется и радостно славит солнце. Таков вид дикого ущелья, которое ведет в Гранд‑Шартрез.

Две могучие скалы вырастают прямо из русла потока. Это врата в пэстынь, некогда перекрытые укрепленной стеной. Не один человек, услышавший зов отшельничества, прощался здесь с радостями мирской жизни, очищая душу для жизни небесной. Сегодня здесь можно свободно пройти по проезжей дороге. С первых шагов по ущелью путешественника чарует великолепие этих мест. Самые прекрасные леса Франции укрывают ковром стены глубокого и узкого ущелья. Говорят, пустынь приложила к украшению этих мест все свои таланты, стремясь удержать красоту в этой темнице. Мощный горный рельеф с любовью укрыт бархатом зелени. Буки даруют этому покрывалу живые нотки, а грабы, клены и ясени добавляют оттенков. Выше отряды темных пихт штурмуют отвесные склоны, достигая вершин, скрывающихся за облаками. Силы, вздымающие эти горы к небу, говорят о величии духа, а великолепие лесов свидетельствует о красоте и неистребимости природы. Редкие приверженцы аскетизма, идущие этой дорогой в поисках духовного пристанища в Гранд‑Шартрез, видят последние образы соблазна и искушений жизни в очаровательных цветах, растущих под защитой деревьев. Это темно‑красные дигиталины, желтые купальницы, орхидеи причудливой окраски. С ракитниками, свешивающими свои золотые сережки в пропасть, с кустами шиповника, захватившими пропасти, будущие отшельники могут попрощаться, как и с обманчивыми мечтами мира.

У моста св. Бруно пейзаж становится еще более впечатляющим и чем‑то напоминает монастырь. Высокая гора, заслоняющая горизонт, подобна белому собору, ощетинившемуся шпилями и звонницами черного камня. Это потому, что сосны захватили гору. У подножия контрфорсов, на которые опирается гора‑собор, расстилается океан леса, несущий свои зеленые волны до ложа потока, где рокочут воды, заключенные на головокружительной глубине ущелья.

Старый замок

Старый замок

Теперь дорога идет по длинному пологому склону, расположенному перпендикулярно горе. Вдруг прямо посередине ущелья возникает скала. Кажется, она пытается остановить путников. Это вторые врата в пэстынь, более надменные, чем первые. На самой вершине скалы поставлен железный крест. Он как будто говорит пришедшим: «Вы, кто дошел сюда, оставьте все надежды. Тот, кто достиг этого места, никогда не вернется». Дорога проскальзывает между горой и скалой Эгюйетт. Отсюда надо еще около часа идти вверх, а потом свернуть налево. И вот, наконец, Гранд‑Шартрез, окруженный непроходимыми лесами и будто затаившийся в распадке. Расположенный на наклонной равнине, монастырь напоминает небольшой укрепленный город. За стенами города теснятся длинные параллельные строения с высокими крышами, колокольни, крытые шифером, колоколенки трапециевидной формы, похожие на большие капюшоны. Но ни звука, ни слова не слышно из‑за стен. Это город молчания и смерти. Его молчаливость еще больше усиливается дикостью лесов и печальным величием окружающих гор. Сероватая белизна известняковых скал, вечером приобретающих синеватые оттенки, и чернота пихт, которыми заросли скалы, усиливает впечатление от грандиозной симметричности природы. Именно здесь погребают себя заживо те, кто покинул мир. Несколько монахов в белых рясах, работающих недалеко от стен монастыря в тени буков, дополняют картину.

Дорога огибает неприветливые стены монастыря. Мы стучим в северные ворота, единственный вход в обитель. Брат‑привратник приоткрывает калитку и пристально разглядывает нас. Из‑под белого куколя на вас смотрит прелестное лицо агнца Божьего. У этого молодого послушника открытый, немного удивленный взор. Через калитку попадаем во внутренний двор. За стенами та же недружелюбная нагота, что и снаружи. Ни скамейки, чтобы присесть и отдохнуть после долгой дороги, ни деревца, ни травинки, ни цветка, лишь черноватая земля. Поднимаемся по нескольким лестничным маршам и выходим в коридор длиной 139 метров. Сюда сходятся все бесконечные переходы, соединяющие монастырские постройки. В рефлектории нас принимает молодой монах. Он одет в белую рясу, как все насельники обители. У него бритая голова, черная борода, темные и приветливые глаза, скупые жесты. Очень трогательно наблюдать столь полное самоотречение в этом розовощеком молодом человеке, ибо это говорит о том, что он полностью отказался от мира. К сожалению, монастырский устав полностью лишает человека черт индивидуальности. Монах становится чем‑то вроде механизма, поскольку в нем не ощущается самый драгоценный дар души: непосредственность.

Брат проводит вас во внутренние помещения монастыря. Посещение обители – очень захватывающее мероприятие. Внимательный и впечатлительный наблюдатель сможет прикоснуться к самым глубинам жизни и попытаться понять душу отшельника. От белых оштукатуренных стен длинных сводчатых коридоров веет ледяным холодом. В одном из этих коридоров расположена галерея древних полотен, написанных маслом. На почерневших от времени полотнах изображены картезианские монастыри всего мира. Их больше тридцати, и расположены они почти во всех странах. Почти везде монахи построили удивительно похожие друг на друга крепости, укрывшись за их стенами от соблазнов и жестокостей внешнего мира. Гранд‑Шартрез – источник одиночества. Обитель стала прообразом для пустыней на всех континентах. Времени там не существует. Зал генерального капитула, где высится статуя св. Бруно из серого мрамора, подчеркивает это ощущение строгости. Портреты всех генералов ордена украшают плафон этого зала. Под их строгими взглядами вот уже три столетия собираются генеральные капитулы ордена. Вот пример проявления орденской дисциплины. Собирается капитул. На нем присутствуют все высшие чины ордена, в том числе и преподобный отец‑настоятель Гранд‑Шартрез. Их все просят об отставке. Это называется просить о милосердии. Это и есть железная дисциплина, которая ломает индивидуальности, чтобы сделать из них хороших братьев. Добродетель добывается ценой смерти. Монастырские историки сошлись во мнении, что за восемьсот лет, прошедших со дня основания ордена, дисциплина ни на йоту не ослабла, нравы не тронуло развращение. Все они могли бы согласиться с высказыванием: « Никогда не портится то, что никогда не меняется ». Остается только добавить, что внешний мир не имеет силы над этими монахами, как и они никак не влияют на происходящее за стенами монастыря. Они не пережили, вернее будет сказать, их плоть ничто не усмиряет лучше, чем они сами.

Но вот мы переместились в самое сердце обители. Огромный монастырь имеет форму трапеции, вытянутой с севера на юг и разделенной двумя галереями. Между этими галереями находится кладбище. Длинный коридор с готическими арками ХII века полого уходит под землю. Другой его конец теряется из виду. Сводчатые арки, опирающиеся на розаны стен, смыкаются в купол. Очертания свода теряются в рассеянном свете сероватого полудня. Неужели это и есть та самая дорога к небесам, мечта наивных легенд прошлого? Или это причудливо украшенный ход, пробитый в скале, что ведет в храм Святого Грааля? Нет, это всего лишь усыпальница душ, гробница для тех, кто уже пожил на этом свете. Ибо здесь, на левой стороне коридора, через равные промежутки расположены двери, покрашенные в коричневый цвет. За ними – кельи святых отцов. На двери закреплена железная цепь, чтобы в особо исключительном случае отшельник мог подать знак. В стене, на высоте метра от пола, проделано окошко, забранное решеткой. Через это окошко раз в сутки жители келий получают еду. Они насыщаются и живут в полном одиночестве, не считая часов еженедельных прогулок и участия в дневных и ночных службах. На каждой двери нарисована буква и девиз по‑латыни. Буква – это инициал имени живущего в келье, а девиз – выражение судьбы, избранной монахом при поступлении в орден и принесении обета. Как надгробная надпись, девиз служит выражением жизненного пути человека. Содержание всех девизов имеет отношение к разным аспектам созерцательной жизни, подобной постаревшей ткани. Я запомнил несколько из этих высказываний: Тот, кто не оставил всего своего, не может стать учеником Твоим. – Благоразумные, простые и спокойные. – О благословенное одиночество! О одинокое благословение!

В светотени галерей монастыря очарование уединенной жизни на мгновение овладевает вашим сердцем, на ум приходят стихи Тасса, который нашел окончательное умиротворение от разгульной и греховной жизни за стенами монастыря недалеко от Рима. С этой обителью поэт прославил свое печальное счастье:

Благородное пристанище мира и судьбы

Святых и сладостных трудов в тишине,

Молчаливые друзья и радостные свободные дворики,

Где час и день и вечера полны тайны. [13]

Да, эти строки должны найти отклик в некоторых душах, этих «молчаливых друзей» монастыря; сладостны «час и мистическая полутьма и вечер», когда печали или воспоминания, одно за одним, проходят перед глазами! Но сердце оставляет эти мечты, как только посетитель попадает в свободные пока кельи, готовые принять святых отцов. Они похожи на маленькие домики. Каждая келья состоит из двух помещений, освещенных тремя окнами. Одна из комнат служит молельней, а вторая – рабочим кабинетом. Снизу расположены дровяной подвал и столярная мастерская; сад окружает каждую постройку и отделяет жилище одного отшельника от жилища другого. Обстановка рабочего кабинета, выполняющего одновременно и роль спальни, состоит из кровати с соломенным тюфяком, стола, кресла, распятия, нескольких книг и песочных часов. Больше всего печалит даже не бедность этого пристанища, а ограниченность горизонта, сковывающего взгляд его обитателей. Монахи сами возделывают свои жалкие садики. Если посмотреть вверх, взгляд упирается в огромную стену горы Гран‑Сом. Одна из стен монастыря почти вплотную примыкает к склону этого гиганта. Вы чувствуете себя там как на дне огромной ямы, стены которой составляют складки горы, вздымающиеся к небу, рвущиеся вверх и вниз. Вечером, перед отходом ко сну, монах может увидеть, как теплый свет ласкает и золотит скалы, господствующие над обителью, в то время как сам наблюдатель все время скрывается в серой тени. Он может видеть, как на вершине горы преломляются и сверкают лучи заходящего солнца, – он приговорен смотреть в дали, к которым ему не суждено отправиться! Непроизвольно посетитель пытается найти в прошлом людей, пришедших сюда навсегда, причины этого поступка. Силой мысли он пытается познать эмоции, чувства и надежды, заставившие в наше время человеческие существа запереться здесь. В наше время редко случается, чтобы человек внял зову созерцательной жизни. Всем кажется, что надо подвергнуться страданиям или жестоким разочарованиям, чтобы это произошло. На сегодняшний день в Гранд‑Шартрез живет тридцать пять монахов. Мне сказали, что среди них есть русский генерал Николай, получивший разрешение от царя закончить здесь свои дни. Этот случай тем более интересен, что генералу пришлось перейти из православия в католичество, чтобы осуществить свою мечту, религиозную или поэтическую. Вот еще одно доказательство той странной притягательности и очарования, которое Гранд‑Шартрез оказывал на людей во все времена. Есть еще один случай, рассказанный мне в графстве Савойя. Это лишь мелкие замечания, но они достаточно красноречивы. Из‑за стечения обстоятельств, о которых я не буду рассказывать, один инженер, строивший мосты и дороги, потерял жену. Он был молод, поэтому мог жениться еще раз. Но смерть супруги повергла его в такое глубокое уныние, что он отказался от мира, не уходя из него полностью. И вот он получил заказ на строительство дороги к Гранд‑Шартрез. Работа над этим заказом дала инженеру новые силы. Он полностью погрузился в разработку проекта и переехал жить ближе к месту планируемого строительства. Он решил победить гору, которая, казалось, бросает вызов человеческому разуму. Горные террасы одели в строительные леса, к ним создали подъезды. Несколько летних сезонов взрывы отражались от скал и сотрясали горы, их повторяло горное эхо. Эти звуки сообщали всем редким обитателям гор, что цивилизация пробивает себе путь к самому Гранд‑Шартрез. Огромные куски скальной породы летели в Гиер‑Мор. Но по мере того, как дорога углублялась в ущелье, инженер все отчетливее ощущал, что его захватывает очарование густых лесов и высота горных пиков. Похоже, что, окруженный чарующим молчанием этих мест, он снова и снова углублялся в воспоминания о прошедшей жизни и утраченном счастье. Он обещал себе вернуться к миру, начать жизнь заново. Все это уже с нетерпением ждало его внизу, в предгорьях. Но как же велико было удивление его друзей, когда они узнали, что по окончании строительства инженер стал монахом! – Неужели гора, которую он разрушал, отомстила ему пленением? Неужели древний лес околдовал его своей мрачной магией, и он, подобно монаху из легенды, услышал в ветвях вековых деревьев песни птиц Вечности? Или сама смерть завлекла его в обитель? – Поищите ответы на эти вопросы у немых дверей келий монастыря. Вы найдете там лишь слова: О благословенное одиночество! О одинокое благословение!

II. История святого Бруно

Чтобы понять душу монаха ХI века, этого чистого созерцателя, одержимого одиночеством, основателя ордена картезианцев, следует посетить часовню св. Бруно, затерявшуюся в лесах.

Когда выходишь за ворота обители, взору открывается величественный амфитеатр Гран‑Сома, Пети‑Сома и Шармансон. Их высокие пики ограничивают ущелье, составляя дикий венец пустыни. У основания вершин громоздятся поросшие лесом холмы. Горная дорога идет по корабельному лесу, деревья становятся все выше и выше. Через три четверти часа оказываешься на поляне, где находится маленькая церковь Нотр‑Дам‑де‑Казалибю, возведенная на месте старого монастыря. В двух сотнях шагов, у истока ручья, в самой чаще леса на вершине скалы примостилась часовня. Силуэт этого приземистого строения, опирающегося на один из склонов горы и не доступного с остальных склонов, по внешнему виду напоминает изломанные линии предгорья. Три или четыре сосны растут прямо на голых камнях и бросают свою тень на белый, лишенный украшений фасад здания. У часовни есть лишь три окна в романском стиле и небольшой перистиль с двумя колоннами. У подножия скалы бьет ключ. Вода его чиста и обильна. Печаль этой часовни подчеркивает черный сосновый лес, поднимающийся вокруг. Он нависает над хрупкой постройкой, а густая тень как будто стремится раздавить его своей тяжестью. Дно ручья наполнено огромными камнями, отколовшимися от соседних скал и от самой горы еще в доисторические времена. За миллионы лет лишайники и папоротники укрыли эти обломки зеленым одеялом, а сосны встали вокруг них плотной стеной. Но их дикая разбросанность все еще свидетельствует о давней катастрофе.

Именно в этой зловещей тишине, в глубине этих чащ св. Бруно укрылся с шестью спутниками около 1070 года и основал братство, ставшее впоследствии орденом картезианцев. Войдите во мрак часовни, и вы увидите фрески на внутренних стенах. На них изображены последователи святого. Полутьма придает этим не особенно гениальным изображениям странную живость. Один из братьев, молодой человек, встретит вас печальным взглядом. Весь его вид говорит о том, что он все еще ищет учителя, который был вынужден покинуть своих учеников, чтобы удалиться в эти леса, повинуясь приказу папы.

Расскажем в нескольких словах о жизни человека, о существовании которого знают немногие. Это не легенда, это история, и из совокупности фактов отчетливо проступят самые яркие черты характера этого человека. [14]

Св. Бруно родился в 1035 г. в Кельне, в благородной семье. Душа нежная и мистическая, он с самого детства любил книги религиозного содержания, природу и одиночество. Этого прилежного, умного и рано повзрослевшего мальчика уже в десятилетнем возрасте часто видели склонившимся над молитвенниками и иллюминированными пергаменами в коллегии св. Гуниберта. У него, как у мадонн, которых много позже будут писать мастера Кельна, были чистые глаза цвета вероники и высокий лоб, который, казалось, с трудом вмещал невыразимые мысли и чувства. Плотно сжатые губы свидетельствовали о несокрушимой силе воли, а исхудавшее лицо – об аскетизме, достойном взрослого. Среди своих сверстников он напоминал лилию, взращенную в раю и упавшую в тернии. Такой цветок мог расцвести только в пустыне. Бруно стал каноником в Кельне. Потом он изучал теологию в Реймсе и философию в Туре у знаменитого Беранже, каноника церкви св. Мартина. В то время эти школы пользовались славой по всей Европе. Образованный, одаренный блестящим красноречием, способный вести за собой, Бруно, казалось, самой судьбой был предназначен для блестящей карьеры в церкви. Когда умер Гевре, архиепископ Реймса, молва прочила Бруно на это место. «Он нравился нам больше всех других кандидатов, – писал современник, – и он заслуживал этого поста. Он был милосердный, человечный, образованный, красноречивый, богатый и могущественный. Но когда все высказались за то, чтобы он стал архиепископом, он вдруг решил оставить все и последовать за Христом». Чтобы избежать ноши, которую на него хотели возложить, Бруно тайно покинул Реймс.

Что определило этот выбор? Какие страдания ему предшествовали? В жизни почти каждого святого были искушения. Как правило, главным искушением была женщина, и чтобы избавиться от этого наваждения, святые удалялись в пустынь. На память приходят известные слова Наполеона: «Лучшая победа над любовью – это побег». Если и это не помогало, они укрощали плоть самыми варварскими методами. В гроте Субиако св. Бенедикт, чтобы не уступить желанию воссоединиться с некоей римлянкой, воспоминания о которой его преследовали, катался по колючим кустам до тех пор, пока все его тело не стало одной кровоточащей раной. Зои, куртизанка Александра, решила во что бы то ни стало соблазнить молодого святого Мартиньяна. Она направилась в пустынь под видом старой нищенки и попросила приюта в келье святого. Однако утром она предстала перед ним полуобнаженной, блистательной и прекрасной. У святого от этого зрелища закружилась голова, и он почти сдался, но вдруг его охватил огонь, и он продолжал гореть до тех пор, пока с криком не упал на землю. Это, как говорит легенда, так удивило и поразило куртизанку, что она обратилась в христианство. [15] – Биографы Бруно не рассказывают о нем ничего подобного. Кажется, он не знал ни одного из трех искушений: ни женщины, ни гордыни, ни амбиции. Он с детства мечтал оставить мир и в одиночестве воплотить божественную жизнь. «Помните ли Вы день, – написал он своему другу Раулю де Веру, – когда я был с Вами и Фульциусом в саду, примыкавшему к дому Адама, в котором я нахожусь и поныне? Мы тогда говорили о ложных радостях и преходящих ценностях мира, как и о радостях вечной славы. Мы дали обет оставить мир как можно раньше и предаться монашеской жизни».

Ужасы ХI века лишь усилили это стремление св. Бруно. К тысячному году страсти несколько улеглись, но век милости так и не наступил, как и ожидавшийся конец света. Болезни, голод и войны опустошали земли в эту эпоху. Война французского короля и баронов, война между папой и германским императором, война бушевала даже в самой церкви. Папы и антипапы отлучали друг друга от церкви и осыпали проклятиями. Нравы были грубыми и чрезвычайно жестокими. Епископы добивались назначения на должность за деньги, они подкупали вооруженные банды, чтобы те врывались в дома их врагов и грабили их. Многие из них открыто жили с женами и конкубинами и раздавали своим детям церковные пребенды. Чтобы заставить всех священнослужителей соблюдать обет безбрачия, папа Григорий VII направил на них гнев людей, чей фанатизм поддерживался монахами. Нечестивцев с их детьми и женами изгоняли из храмов, толпа могла растерзать их на дороге. – Теперь понятно, что подобные зрелища подталкивали чувствительные души, подобные св. Бруно, к жизни в абсолютном одиночестве.

Итак, он удалился из Реймса с шестью учениками. Как и он, они отреклись от всех земных благ; как и он, они искали недосягаемого убежища, чтобы вести там отшельническую жизнь. Но они долго скитались, не зная, где преклонить голову. «Ибо в те времена, – сообщает нам биограф св. Бруно, – Гуго, епископу Гренобля, который следовал одно время учению Бруно, было видение. Он духовно перенесся во мраке ночи в горы Шартрез. Там, на поляне, окруженной темными лесами и высокими горами, в сердце пустыни, испещренной следами обвалов, ему привиделось, как Господь строит свой храм, исполненный великолепия. Тотчас же он увидел семь звезд, остановившихся над этим храмом и осиявших его неземным светом. На следующий день Бруно и его ученики бросились в ноги епископу Гренобля». «Убегая от скандалов и испорченности этого века, – сказали они епископу, – мы пришли к Вам, ибо нас достигла слава о Вашей мудрости и добродетелях». Бруно, которого бывший ученик узнал и принял с живейшим интересом, добавил: «Примите нас в Ваши объятия и проводите к убежищу, которое мы так давно ищем». Гуго, взволнованный этим зрелищем, поднял с колен своего учителя, обнял его и его учеников. Он оказал им милостивый прием и понял, что семь звезд из его видения предсказывали их прибытие и что звезды те обозначили место, где эти соперники Иллариона и Антония наконец‑то найдут то, что искали, и обоснуются там. Тем не менее, Гуго хотел проверить, насколько уверены его гости в своем решении, описав им во всех подробностях место, которое, согласно его видению, небо предназначило им для жизни: «Вы увидите там лишь ужасную местность, прибежище диких зверей. Вокруг – только непроходимые леса и горы, возносящие свои вершины к облакам. Земля, большую часть года покрытая снегом, не рождает никаких плодов. Шум потоков, тишина леса, часто наполняющегося шумом грозы или лавин, – все наполняет там ужасом, все навевает там грусть. Подумайте еще раз: чтобы остаться нам навсегда, нужно обладать особой милостью Господа». – Это описание не только не охладило путешественников, но и, напротив, укрепило их. Им показалось, что само Провидение нашло для них убежище, какого они искали. Несколько дней спустя епископ Гренобля сам проводил новых затворников в место, обозначенное семью звездами. Они шли через леса и пропасти в самую чащу, до места, где громоздились обломки скал. Именно там епископ оставил Бруно и его учеников, предварительно пожелав им, чтобы небо благословило все их начинания. [16]

После ухода епископа Бруно и его сподвижники построили себе хижины из жердей и веток и разместили в гроте молельню. Часто, рассказывает Мабиллон, Бруно уходил все дальше в лес в поисках более диких и запущенных мест, чтобы там предаваться размышлениям и познавать божественные тайны. Надо думать, что эта жизнь, напоминающая о самом тяжелом искуплении, была в радость как учителю, так и ученикам, и что полное погружение души в собственные глубины даровало Бруно видения и чудесные озарения. Иногда епископ Гренобля присоединялся к духовным занятиям затворников, чтобы отдохнуть от пастырских трудов. В этих занятиях он находил столько утешения и радости, что старался задержаться у Бруно как можно дольше. Семь затворников жили, как счастливая семья. Их мечта стала реальностью. Их небо отражало душу их учителя, его нежность, его кротость. Мистицизм его души был почти женским. Он говорил с Христом так, как чуть позже будет говорить св. Тереза: «Именно в одиночестве и молчании пустыни, – говорил он, – учишься смотреть на небесного супруга взглядом, проникающим в самое сердце».

Джотто. Св. Франциск Ассизский (роспись из церкви св. Франциска в Ассизи)

Джотто. Св. Франциск Ассизский

(роспись из церкви св. Франциска в Ассизи)

Однако ни ему, ни его ученикам не было дано наслаждаться обретенным счастьем до конца жизни. Один из старинных учеников Бруно, ставший папой под именем Урбана II, призвал своего старого учителя в 1089 г. в Рим, чтобы тот помог ему советом в войне с империей. А поскольку Урбан знал об ужасе, который Бруно испытывал перед миром, он, пользуясь своей властью предстоятеля церкви, приказал ему явиться к себе. Ангельской душе Бруно были противны методы, которыми папа пользовался для того, чтобы обеспечить Святому Престолу политическое и духовное главенство; ему был отвратителен мир и церковь. Но Бруно был добрым католиком, поэтому он подчинился. Можно представить себе душераздирающую сцену прощания Бруно и его любимых и любящих учеников, печаль учителя, спрятанную под маской безмятежности, и растерянность учеников, когда они смотрели ему вслед, в то время как его силуэт исчезал за мощными стволами сосен навсегда. К концу года несчастные, не выдержав разлуки, отправились в Италию, чтобы, преодолев Альпы, воссоединиться с учителем в Риме, при дворе папы. Когда Бруно увидел прибытие своей маленькой духовной семьи, подобной разрушенному кораблю, ищущему своего капитана, сердце его взволновалось. Он принял их с великой радостью, но пожурил за слабость и уговорил вернуться в пустынь в Дофине, чтобы там создать убежище для тех, кто пережил крушение жизни. Он поддерживал связь со своими учениками посредством переписки. Позже на основе этих писем был создан устав ордена. Слабо заинтересованный в делах церкви, Бруно испросил у папы разрешения основать еще одну картезианскую обитель в Калабрии и под конец жизни стал советником графа Роже Нормандского, сына Танкреда и завоевателя обеих Сицилий. Этот жестокий воитель был покорен монахом, его мягкостью и безграничным дружелюбием. Незадолго до смерти Бруно Роже засвидетельствовал явленное им чудо, спасшее, как говорил граф, его жизнь. Этот факт удостоверен самим Роже в письме. Роже осаждал Капую. Грек по имени Сергий перебежал на сторону правителя Капуи и за некоторую сумму денег обещал ночью провести солдат правителя в лагерь Роже. Близился час преступления. Роже глубоко спал, когда ему приснилось следующее: «Старец почтенного вида вдруг предстал передо мной; его одежды были разорваны, глаза наполнены слезами. Я спросил его, чем вызвана его печаль. Он же ничего не ответил, лишь расплакался. Наконец, когда я спросил его еще раз, он мне ответил так: ЈЯ оплакиваю множество христиан и тебя, который должен погибнуть среди них, шум потоков. Но встань, выйди на поле брани, собери свои войска и, возможно, Господь спасет тебя и твоих воинов“. Пока я слушал старца, я начал узнавать в нем черты моего драгоценного Бруно. Я немедленно проснулся, испуганный этим видением, надел доспехи и крикнул своим людям седлать лошадей и следовать за мной». Сергий был пленен, и Роже захватил Капую. Когда, несколько позже, Роже рассказал об этом сне Бруно, «святой ответил смиренно, что это не его я видел, но ангела Божия, которому предписано хранить князей во время войны». Авторы недавно вышедшей очень интересной английской книги «Призраки живых», собравшие множество рассказов, как современных, так и старинных, о подобных видениях, усмотрели здесь проявление полусознательной телепатии. – Доктор Карл дю Прель, очень рассудительный ученый и автор труда «Философия мистики», нашел здесь действие скрытого высшего «Я», в обычное время подавляемого сознанием и проявляющегося только во сне; брахманы и каббалисты утверждают, что в подобных случаях имеют место проявления астрального тела святого визионера, действующего силой сознания и отдающего себе отчет в происходящем. – Если оставить в стороне все чудесное и все оккультные попытки его толкования, это предание доказывает особое воздействие, которое основатель Гранд‑Шартрез оказал на душу жестокого норманнского воина. – Святой Бруно умер вскоре после взятия Капуи в Калабрии в возрасте шестидесяти одного года, привязанный душей к обители в горах Дофине, где он обрел мир и где его ученики продолжили дело его жизни.

Святой Бруно занимает совершенно особое место в истории монашества. Все великие проявления человеческой воли способствуют тому, что моральный и интеллектуальный уровень всего человечества поднимается. Все это равным образом интересует как психологов, так и мыслителей. Мистицизм святых – явление именно этого порядка. Но человечество восхищается теми, делая их святыми, кто был охвачен пламенем деятельного милосердия и кто, не довольствуясь обретением счастья для себя, не переставая помогал страждущим и страдающим во всех битвах человечества. Таковы св. Бенедикт, св. Франциск Ассизский и множество других. Св. Бруно думал только о спасении собственной души и душ небольшого круга избранных, т. е. своих последователей. Среди святых он является представителем совершенного квиетизма, отстраненным от мира и тягот человечества. Монашеские ордены всегда остаются верными духу основателя. Поэтому бенедиктинцы и францисканцы оставили свой след в истории цивилизации; первые прославились своей ролью в развитии наук, вторые – милосердием и теплотой религиозного чувства. Картезианцы, несмотря на суровость их устава, никак не повлияли на светский мир. Основатель и святой покровитель ордена – чистый созерцатель. Его главное достижение – создание убежища для лишившихся надежды, для тех, кто бежит от жизни. Его заслуженно называют звездой пустыни.

III. Ночная служба. – Восхождение на Гран‑Сом

Когда я вышел из часовни св. Бруно, длинные ночные тени уже спустились в долину. В рефлектории брат или служитель монастыря накрывал скромный ужин для чужаков. Это скудный рацион картезианца, цвет его такой же, как и у всего вокруг: вас охватывает сожаление, что никаких иных цветов здесь нет. Редкие посетители, решившие провести ночь в обители, собрались вокруг чадящей лампы на ужин. Они неизбежно подчинились влиянию этого печального места. Скатерть из грубого полотна, низкий потолок, голые стены, украшенные несколькими изображениями святых в черных рамках, – все здесь дышит монашеской суровостью. Сотрапезники почти не говорят. Нам кажется, что радость оскорбит здесь даже стулья, на которых мы сидим; меланхолия поражает всех. По окончании трапезы я возвращаюсь в отведенную мне комнату. Это настоящая келья. Стул, стол, жесткая кровать, распятие – вот и вся обстановка. Тяжелые размеренные шаги раздаются в коридоре. Это брат зажигает светильники. Потом на обитель опускается кладбищенская тишина. Ее нарушает лишь звук колокола соседней церкви, отбивающий четверти часа, заледеневшие промежутки времени.

И я засыпаю с этим впечатлением, с чувством, что вся жизнь моя разрушена, а сам я погребен под этой тишиной. В полночь брат‑привратник разбудит вас, чтобы препроводить на ночную службу. Следуя за ним, вы пересечете длинный, едва освещенный коридор и через боковую дверь попадете на хоры церкви. Все помещение погружено во тьму. Единственная масляная лампа, висящая под сводом, горит в глубине храма, подобная фитилю в склепе. Вскоре появляются святые отцы с тусклыми фонарями. Они скользят, как призраки. Сходство еще более усиливают их белые рясы. Они рассаживаются рядами и начинают петь псалмы. Голоса их глубоки и сильны, мелодия медленная и тягучая. Эти молитвы на удивление монотонны. Одна и та же музыкальная фраза из шести‑семи звуков может повторяться и пятьдесят, и сто раз. Время от времени молчание прерывает песнопения, и в полной тьме слышно, как монахи становятся на колени. Впечатление от всего происходящего, и от исполнения псалмов в особенности, остается самое тяжелое. Говорят, что это тени служат заупокойную мессу по себе.

Когда узнаешь, что каждую ночь без исключения картезианцы проводят в таких богослужениях с полуночи до десяти утра, удивляешься силе умерщвления плоти, присущей человеческой натуре. Пока я слушал эти бесконечные молитвы, во мне росло мрачное предчувствие. С неизбежностью мой дух проник в психологические и метафизические причины существования аскетизма подобного рода, свойственного всем религиям. Неужели моральному устройству человечества свойственен закон равновесия, согласно которому добродетели одних лишь фактом своего существования призваны уравновешивать слабость и преступления других? Неужели само по себе самоотречение и есть сила света и очищения? Услужливая память подсказала мне стихи одного поэта, ныне забытого абсолютно всеми. [17] В этих отрывистых строках – философское объяснение феномена картезианства:

Они рождены без желаний, чтобы говорить без слов.

Их формы – слова, их тела – символы

Ненужные и немые; монах должен показать,

Что лишь надежда может заставить человека жить;

Он решает, еще живущий, стать призраком

И победить смерть прежде, чем умрет сам. [18]

 

Молитвы продолжаются. Мои мысли принимают другое направление. Храм картезианцев разделен высокой перегородкой на две части. Та, что ближе к алтарю, предназначена для отцов, другая же – для послушников. На перегородке помещен черный крест. Как только я услышал пение псалмов и разглядел крест, христианство явило мне свою мрачную сторону. Я живо ощутил контраст между надеждами современной души и закостеневшими, все еще средневековыми, догмами религии. Дух нашей эпохи отгородился от религии, противопоставившей себя науке, доводам разума, красоте жизни, и не может дать человеческой душе ни одного светлого образа иного мира, которого эта душа так жаждет, образа того божественного мира, который был обещан душе по‑детски наивной мифологией. – С другой стороны, может ли современная материалистическая наука оправдать надежды души на улучшение жизни? Она бессильна даже дать объяснение и благословение существованию жизни вообще, отрицая или игнорируя божественную искру в человеке и во вселенной! – Эта мрачная часовня, эти угнетающие песнопения, черный крест, просматривающийся даже в темноте, показались мне знаком того, что и религия, и наука в наши дни одинаково бессильны, ибо одна говорит: «Верь, не вдаваясь в детали!», а другая заявляет: «Умри без надежды!»

Я возвращаюсь в свою келью, преследуемый этими черными мыслями и пением отцов. У меня уже не осталось времени, чтобы попытаться поспать, поскольку я решил подняться на Гран‑Сом до восхода солнца. На два часа ночи я назначил встречу с проводником, который должен ждать меня у ворот монастыря с мулами.

Какое это счастье, вдохнуть свежий ночной воздух за стенами обители! Не знаю почему, но когда я покинул это кладбище заживо похоронивших себя и увидел фантастический и вечно молодой ночной пейзаж, меня охватило совершенно языческое ощущение природы, неизъяснимое понимание ее созидательной силы, вечности и доброты, которое посещает нас очень редко. Именно это древние называли дыханием богов. В это время луна вышла из‑за темных масс Гран‑Сом. Такой она была и тогда, когда выходила из‑за гор в Фессалии во время орфических мистерий. Луч ночного светила посеребрил два источника и их чаши, и в тишине монастырского двора в их бормотании мне послышались радостные голоса двух горных нимф, делящихся друг с другом секретами бога Пана. «Погода великолепная, едем!» – говорит погонщик мулов. «Едем!» – говорю я, влезая на мула, и вот мы отправляемся. Никогда еще магия лунного света не казалась мне столь обворожительной. Никогда прежде я не чувствовал так отчетливо той магнетической зависимости от луны, в которой находится всякое живое существо и которая состоит в освобождении скрытых сил души и природы. Древние мечты, новые надежды, тайные ожидания – все это пробуждает луна лаской своего света. Говорят, что луна пробуждает души цветов, животных и людей. И эта непреодолимая сила, кажется, проникает в душу древней земли. Ведь лунные миражи с легкостью пробуждают в нас образы самого отдаленного прошлого. Когда Геката, немая волшебница небес, бросает любопытный взор на тайны гор и лесов, кто удивится, услышав призывные крики древних вакханок, блуждавших в ночи на Цитероне, стремящихся разбудить Диониса и все силы природы? Удивитесь ли вы, услышав голоса друидов, призывающих души предков в горах древней Галлии? Нет, ибо эти забытые древние призывы пронизывают вашу притихшую душу, молчание ночи и леса, и слышатся в них все утоленные желания, вся жажда жизни загробного мира. – «О смиренные монахи, боящиеся природы и самое себя, утомленные миром и желающие дождаться в мире вечности, не знающие ни любопытства, ни страстей, вы правы, опасаясь луны больше, чем солнца. Перекладинами и холодными стенами отгородились бы от этих призывов. – Пойте свои печальные гимны, и да будет дарован вам мирный сон! – Но ты, изменчивая Геката, будь милостива к смелому путешественнику». Я бормотал эту не вполне традиционную молитву, в то время как мой мул трусил, повинуясь погонщику и постукивая копытами, по булыжной дороге к часовне св. Бруно. Время от времени сквозь ветви деревьев проглядывала луна. Тогда серебряная река вторгалась во мрак леса. Потом все снова погружалось в темноту. Мы пересекали поляны. Деревья, окружавшие их, казались гигантскими призраками, собравшимися в круг под черным куполом неба. Иногда порывы теплого ветра проносились по лесу. Тогда деревья вырывались из оцепенения и каждое из них, охваченное дрожью, стенало и жаловалось.

Недалеко от церкви Нотр‑Дам‑де‑Казалибю под навесом, открытым всем ветрам, горит костер. На бревне сидит бедняга и греется у огня. У него нет иного жилища, и все ночи он проводит здесь. Он живет милостыней, которую ему дают те, кто приходит в часовню св. Бруно, и тем, что дают ему монахи за сбор желтых цветов, которые нужны для приготовления ликера. Есть что‑то трагическое в том, чтобы видеть забвение и отчаяние там, где св. Бруно обрел наивысшее счастье в созерцании. Тропинка, бегущая через лес, становится все круче и круче. Мул, как коза, прыгает по острым скалам, а погонщик, освещающий путь фонарем, похож на гнома. Наконец мы выходим из леса навстречу свежему альпийскому воздуху. Перед нами лежит глубокое ущелье, узкий коридор, карабкающийся на перевал, соединяющий Гран‑Сом и Пети‑Сом. Тут и там группки деревьев, крупные валуны; с двух сторон поднимаются белые пирамиды, поддерживающие вершины. С перевала до нас доносится лай собак, и мы видим, как к нам бегут вооруженные камаргскими посохами худые, утомленные честные пастухи. Мы достигли шале Бовино, устроившегося в распадке между двух вершин. Здесь мы оставим мула и продолжим восхождение пешком. Но перед этим мы сделаем привал в шале. Провансальский пастух, пришедший сюда на летние заработки, предложит путешественникам расположиться у огня, пылающего в открытом очаге, и угостит их кофе, кипящим в глиняном горшке. В одиночестве Альп пастух, кажется, мечтает о белом домике в Провансе, сияющем на солнце, о лошадях, пасущихся в Камаргии, о фарандоле, которую он танцует вечерами под золотистой смоквой.

Но вперед, к вершине! Ведь луна уже скрылась за горизонтом, и последняя звезда бледнеет на побелевшем небе. Надо покинуть этот гостеприимный дом, чтобы успеть добраться до вершины раньше восхода. Второй проводник, симпатичный, розовощекий и смешливый парнишка из Дофине, идет впереди меня. Его лицо дышит совершенным здоровьем и невинностью, будто освеженное девственным воздухом горных вершин, частым гостем которых он является. Мы штурмуем поросшие травой склоны, ведущие к гребню перевала. И чем выше мы поднимаемся, тем более странными и дикими кажутся окрестные вершины. Вот мы уже выше них, вот мы уже летим над равниной в пространстве. Долины, леса, ущелья – все теряется в темной воронке, и вот мы добрались до старого остова мира на вершине вершин. Из туманных глубин пики Альп тянутся к рождающемуся дню. Самые низкие из них все еще погружены во тьму, они черны. Те, что повыше, уже окрасились фиолетовым. По мере того как поднимается светило, из ночи появляются горные цепи, и их дерзкие вершины, увиденные с головокружительной высоты, похожи на армию титанов, остановившихся во время восхождения к небу и замерших без движения перед величием Бога Дня. Этот восхитительный вид мешает разглядеть пропасти, до которых добираются лучи солнца. Снова штурмуем поросшие травой склоны, и вот мы достигаем вершины. Недавно картезианцы воздвигли здесь крест из белого мрамора. Сегодня утром ветер особенно неистов. Держась за крест и наклонившись, можно увидеть в глубине бездны обитель Гранд‑Шартрез, расположенную как раз под стеной высотой в тысячу метров, на которую мы взобрались, обойдя ее. С этой высоты монастырь выглядит моделью из картона. Но на этой модели можно различить все части обители. Кельи отцов выглядят маленькими домиками, упирающимися в лес.

Но солнце встает с другой стороны, за Альпами, и прекрасная панорама проясняется под его лучами. На первом плане – массив Гранд‑Шартрез, настоящая крепость с высокими валами, глубокими рвами и донжоном. На севере находится пирамида Ниволе, долина Шамбери и озеро Бурже, спящее у подножия Кошачьего Зуба и похожее отсюда на лужу у холмика. Чуть дальше горные цепи Альп разворачиваются от Мон‑Бланка до Мон‑Визо и поднимаются неравномерными уступами. Блестят снежные вершины и вечные ледники. На западе расстилается, подобно бесконечному зеленому ковру, равнина Лионне, Рона пересекает ее. Горы Форез, Виваре и Оверни теряются за туманной линией горизонта. В хорошие дни можно различить даже холмы Фурвиер, похожие на слегка волнистую линию. Это Лион, промышленный и мистический город св. Потина, св. Мартина и Балланш, разместившийся, как говорил Мишле, на перекрестке дорог племен, веселый, красивый и легкомысленный. Именно через эту широкую долину Цезарь провел в Галлию свои легионы. Именно в этом городе Август создал первый галло‑римский центр, где Галлия увидела своих первых христианских мучеников. Именно с этого времени племена морскими волнами накатывали в эту долину! Варвары, крестоносцы и завоевательные армии современного Цезаря, возвращавшегося с острова Эльба, и схватка Франции и Германии во время последнего завоевания! Лишь Альпы не изменились. Этот край всегда суров и тверд, как Кибелла севера, мать множества рек. Бесконечные белые холмы, через которые прошло несметное множество племен, с презрением взирают на них с высоты своего величия.

Белый крест господствует над горизонтом, и поднимающееся солнце окрашивает его розовым. – Почему мне не удалось увидеть эту сияющую сторону черного креста, стоявшего передо мной во время ночной службы в храме картезианцев, где монахи пели гнетущие гимны? Черный крест привиделся мне знаком смерти религии, оказавшейся слишком тесной для современного духа, что воплотилось, некоторым образом, в ее непонятных символах, в букве догматов. – Белый крест, напротив, вознесся на эту вершину Альп и, освещенный солнцем с востока и смотрящий на запад, показался мне радостным символом распространяющегося христианства, символом вселенской и вечной религии Духа, смело раскрывшим все источники познания и вскричавшим: «Света! Еще света! Света внутрь! Света наружу! Господь везде, где есть свет!» Правда природы, разума и духа – одна правда. Она может исчезнуть в глубинах души, скрытая дымом материального, но, сияя, выходит на свет всякий раз, когда проявляется истинный разум человечества, всякий раз, когда душа просыпается и поднимается на заслуженную высоту.

Да, крест возносится над этими вершинами. Это не черный романский крест, означающий пассивное подчинение умов и сердец бесконтрольной абсолютной силе. Это белый крест, вселенский крест чистого мистицизма, древней мудрости, и он означает: свободное обновление душ достижимо через господство духовных истин, царство Бога на земле в общественных и религиозных установлениях. Будьте уверены, в этот момент человечество переживает, с точки зрения философии, религии и обществознания, самый тяжелый кризис. Сомнения современного человека тяжелы и велики. Религиозные учения, их дух и буква, гибнут под напором естественных наук. Нигилистское поветрие отравило самые светлые умы нашего времени и добралось до самых низших слоев общества. Но, между тем, тот, кто умеет слушать внутренний голос души народа, уже чувствует магнетические колебания, которые заставят компас мысли указать направление туда, где в глубине сознания человечества, да и в самой науке, уже зреют те новые явления, что вызовут религиозное и философское обновление. Еще рано знакомиться с великой Незнакомкой – Душой. Но ее существование больше не отрицается. Ей уже оказывают почести, пытаясь изучить ее. Уже ищут доказательства ее реальности в фактах исключительно психологического характера, отвергавшихся ранее и тщательно собираемых теперь. Наука прикоснулась к Невидимому! Юность предчувствует это, и ее охватывает дрожь нетерпения. Как недавно отметил замечательный исследователь нового поколения Эжен‑Мельхиор де Вогюе, «все эти юные скептики – исследователи, которые ходят вокруг тайны кругами». Признание того, что еще есть тайна, которую надо раскрыть, и что человеческая душа служит одновременно и главной загадкой, и ключом к этой загадке, – это начало новой мудрости и одна из сторон нового религиозного чувства.

Разве не знак нашего времени это обращение европейского духа к древним учениям Востока как к неиссякаемому источнику трансцендентальной истины? У всех великих исследователей Востока есть инстинктивное ощущение внутреннего единства религий. И разве не является это исконное единство обещанием возможного синтеза науки и религии? В христианстве эта возможность уже заложена традицией и вероучением, а основатель его показал, что в человеке есть частица Божественного и он может развить ее в себе. И неужели христианство, трансформированное, освобожденное, свободно общающееся с иными священными традициями человечества, не предназначено самой логикой исторического развития стать центром равновесия этого разностороннего учения, его культурного влияния, а также его основой? Над каббалистами XVI века, взывавшими к имени Розенкрейца, много потешались. Они избрали знаком своего тайного общества крест, оплетенный сверкающей розой, пять лепестков которой символизировали силу божественного Слова, являющего себя в мире, и десять лучей, символизирующих его разностороннее могущество. Чтобы понять язык символов, эти так называемые мечтатели обладали ясным пониманием религиозных потребностей современного человечества. Да, нужно сделать так, чтобы Роза цвела вокруг Креста! Если Крест означает мудрость и силу познания любовью, то Роза означает жизнь в содружестве с наукой, справедливостью и красотой. И именно это люди отныне требуют от своих проводников. Долгое время они были недовольны утверждениями веры и обещаниями небес. Сегодня они хотят доказательств и исполнения обещаний на земле. Они больше не признают учителями тех, кто не способен дать им этого.

Приветствуя таким образом белый крест, пришедший из глубин Востока и из тьмы веков на эту вершину Альп, я восхищался упорством символов в истории и могуществом их тайного языка. Неужели этот крест, чей возраст больше, чем век христианства, не означает божественности и вселенской жизни древних ариев? Не его ли находят на священных памятниках Египта в качестве знака наивысшего посвящения и эмблемы победы духа над материей? Своей величественной жертвой Иисус придал кресту новый моральный и социальный смысл, сделав его знаком любви и всеобщего братства. Но разве это причина забывать иные смыслы этого знака, как‑то: интеллектуальный, ученый и метафизический? Разве не в объединении всех высших идей, с которыми связывался этот символ на протяжении веков, его истинная сила и его всеобщий характер? И я сказал себе: пусть древняя и вечно молодая Правда Духа победит Материю и вознесется на достойные ее вершины разума нашей эпохи! Пусть ее Роза дарит свой свет и красоту всем новым поколениям! Пусть она пробудит милосердие, которое породит глубинное знание вещей, и возвышенный разум, который породит действительное милосердие! Пусть возглашает она, поднявшись над нашими распрями, со все возрастающей уверенностью веру бессмертной души в самое себя и духовное единение человеческого рода!

Когда я спускался на Гранд‑Шартрез по перевалу Бовино, горячее солнце уже забралось в мрачное ущелье. Волшебство лунной ночи испарилось. Лес утратил зловещую мрачность. Сосны и каштаны купались в солнечном свете и были похожи на огромные подсвечники, усыпанные золотыми листьями. Мириады насекомых кружились в их густых ветвях. Я решил передохнуть от холодного воздуха вершин и немного погреться на солнце. Я уселся прямо на мох у корней старого каштана недалеко от часовни св. Бруно. На мертвом дереве, разбитом бурями и омытом дождями, прогуливались блестящие жуки: пурпурная жужелица, грациозная ферония и фиолетовая шпанская мушка. Сколько красок жизни в лесу, бросившемся на штурм неприступных вершин! Вокруг меня цвело также несколько запоздавших летних цветов, бледных и нежных растений вершин: горный львиный зев, голубоватая жимолость, альпийский шпинат, печальная сольданелла и звездчатка. С каким счастьем душа отдыхает в бесконечно малых творениях природы, после головокружения от бесконечно большого, но во всем обнаруживается говорящая тайна жизни, все та же потаенная гармония души и вещей! Эти очаровательные цветы – последнее усилие природы удержаться под напором порывистого ветра Альп. Говорят, что в своем решительном наступлении на горные вершины растения одержимы жаждой более яркого света. Бедные замерзающие создания становятся меньше, но делаются более изысканными перед лицом засушливой пустоты вершин. Не это ли происходит и с человеческими чувствами, когда приближаются последние трудности? – Вершины открывают нам неизведанные горизонты. Они заставляют нашу кровь бежать быстрее, наполняя нас дрожью перед неведомым. Но цветы, эти милые дети земли, первыми улыбаются нам, когда мы возобновляем путь по каменистой дороге жизни. Они же наставляют нас своими нежными и печальными глазами: терпение и человечность!

Шюре Эдуард

Из книги «Великие легенды Франции», 1891

Примечания

12

Обязательно прочитайте морально‑этический труд м. де Помероля «Ламартин» (m. de Pomairol. Lamartin).

13

Nobli porto del mondo e di fortuna

Di sacri e dolci studi alta quiete,

Silenzi amici, e vaghe chistre, e liete!

Laddove e l’ora, e l’ombra occulta, e bruna.

 

14

Факты, о которых я сообщу вам, почерпнуты из замечательной книги Альбера Дюбуа «Гранд‑Шартрез» (Albert Duboys. La Grande‑Chartreuse. – Grenoble, 1845), основанной на лучших источниках. Это историческое описание монастыря.

15

Монталембер «Монахи Запада» (Montalambert. Les Moines d’Occident).

16

Дюбуа «Гранд‑Шартрез» (Duboys. La Grande‑Chartreuse).

17

Жюль Буассе (Jules Boissй). Около двадцати лет тому назад он издавал журнал в Латинском квартале, а потом сам стал картезианцем.

18

Ils sont nés sans désirs, pour parler sans paroles.

Leurs formes sont des mots, leurs corps sont des symboles

Inutile et muet, le moine doit montrer

Que l’espoir а lui seul peut faire vivre un homme;

Li accepte, vivant, de devenir fantôme

Et de vaincre la tombe avant que d’y rentrer.

 

 

Читайте также: