ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » » «Бесчинства» как управленческий концепт. к пониманию военно-бюрократической культуры советского оккупационного режима в Германии (1945-1949 гг.)
«Бесчинства» как управленческий концепт. к пониманию военно-бюрократической культуры советского оккупационного режима в Германии (1945-1949 гг.)
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 26-07-2015 11:40 |
  • Просмотров: 4026

Бесчинства (беззаконие, безобразия, безоб­разное поведение, издевательства, насилие, незаконные действия, произвол, самоволь­ство, самоуправство) в отношении немецкого населения — недопустимые, вызывающие осуждение начальства, подлежащие пресече­нию, наказанию и осуждению действия на ок­купированной территории.

Из словаря-тезауруса к документам Со­ветской военной администрации в Германии (СВАГ), хранящимся в ГА РФ. 1945-1949 гг.

Исторический и историографический фрейм концепта «бес­чинства в отношении немецкого населения». Осознание проблемы: «жесткий режим» для «них» и «строгий военный по­рядок» для «нас» (начало мая — июль 1945). Операционный код «оккупация» и советские когнитивные диссонансы (август 1945). Жуков: «немецкие смыслы» концепта «бесчинства» (конец авгу­ста — 20 сентября 1945). Сталин: «не бесчинства», а «мародер­ские действия» (конец сентября 1945 — весна 1946). «Плавающий» концепт и регулярная военно-бюрократическая лексика (апрель 1946 — конец 1948).

Публикуемый материал представляет собой фрагмент боль­шого исследовательского проекта «Язык советской бюрократии: эпоха позднего сталинизма», адаптированный к формату жур­нальной статьи. Проект в целом построен на изучении компакт­ного и хорошо сохранившегося комплекса документов Советской военной администрации в Германии (СВАГ), 1945-1949 гг., кото­рая представляла собой уникальный слепок советской реальнос­ти — «маленький СССР», оказавшийся в центре послевоенной Европы и вступивший с ней в политическое, социальное и куль­турное взаимодействие.

Исследование опирается на результаты десятилетнего труда большого коллектива историков и архивистов Государственного архива РФ (ГА РФ) при участии Федерального архива Германии (Бундесархив), Центра современной истории (Потсдам, ФРГ) и Университета Северной Каролины (Чепел Хилл, США), созда­вавших на протяжении 2001-2011 гг. Электронный архив фондов СВАГ, хранящихся в ГА РФ. В настоящее время Электронный архив СВАГ включает в себя около 280 тысяч описаний доку­ментов и соответствующих этим описаниям электронных изоб­ражений (многостраничные tif-файлы). Большая часть ресурса доступна online по адресам: http://svag.garf.su/SVAG/; http:// svag.unc.edu/[1].

Предметно-тематический тезаурус СВАГ насчитывает около 16 тысяч уникальных индексов, с которыми соотносятся более 270 тысяч дескрипторов, связывающих индексы (ключевые слова) с конкретными документами[2]. Большая часть индексов, включен­ных в информационно-поисковую систему Электронного архива СВАГ, является индексами-локализациями, т. е. связывает со­держание документов с конкретными воинскими соединениями, частями и подразделениями, управленческими структурами СВАГ и ГСОВГ, министерствами, ведомствами СССР и союзных республик, органами немецкого самоуправления разного уровня, советскими и немецкими предприятиями и учреждениями и т. д. Лишь около 1000 индексов указывают на практики, процедуры, явления и процессы, представляя собой обиходный бюрократи­ческий лексикон Советской военной администрации в Германии. Изучение именно этих индексов — главная цель нашего проекта, в рамках которого предполагается расширение уже созданного тезауруса к документам СВАГ до формата культурологичес­кого словаря, представление хранящейся в Электронном архиве фондов СВАГ исторической и культурологической информации в компактной форме конкретно-исторических концептов и токе­нов, раскрытых с максимально возможной прагматической и экс- тралингвистической полнотой.

Советская бюрократическая лексика пока не определена как культурологический феномен, хотя эвристические перспективы ис­пользования этого концепта для понимания механизмов управлен­ческой коммуникации следует признать достаточно многообеща­ющими. В культурологии и лингвистике активно разрабатывается проблематика официального советского языка и тоталитарного дискурса (пока применительно к пропаганде и публицистике)[3]; поставлен вопрос о специфичности религиозной лексики в русском языке[4]. Мы же попытаемся обозначить структуру и содержание советской бюрократической лексики в конкретно-историческом фрейме «Советская оккупация Германии, 1945-1949 гг.».

Производителем смыслов в бюрократическом языке СВАГ являлся «советский бюрократ в Германии», квазиличность, социально-культурный профиль которой можно идентифицировать по речевому поведению, семантике и прагматике созданных ею текстов. Сотрудники Советской военной администрации в Герма­нии, их «чада и домочадцы», а отчасти и тесно связанные с теми и другими немцы, представляли собой особый социум — «ма­ленький СССР», миниатюрное воплощение советских законов, обычаев, устоев и предрассудков. Язык, на котором победители говорили друг с другом и с побежденной Германией, с помощью которого воспринимали и оценивали происходящее, запечатлел в себе следы этого культурного взаимодействия. Нормативно-при­казная документация (коммуникация) Советской военной адми­нистрации была тем инструментом, который наделял «советским смыслом» явления и события, происходившие в оккупированной Германии. В процессе подобной коммуникации «начальство» приписывало (и даже предписывало!) событиям приемлемый для себя набор значений, формулировало бюрократическую «нор­му», пытаясь не только определить (предопределить) действия нижестоящих начальствующих лиц в стандартных управленчес­ких, социальных и культурных коллизиях, но и задать (создать) шаблоны действий и оценок. Реконструкция полузатонувшего в прошлом «советского смысла» этой семиотической Атлантиды, строго говоря, и является главной задачей нашего проекта[5].

Авторы исходили из того, что семантика одних и тех же терми­нов и понятий, используемых авторами и адресатами документов СВАГ, находящимися на различных уровнях бюрократической иерархии, допускала и различные интерпретации одинаковых на первый взгляд лингвистических событий, отраженных в доку­ментах и имеющих значимый конкретно-исторический контекст. Обычное при использовании исторических документов допуще­ние: бюрократическая коммуникация однозначна, «начальники» и «подчиненные» говорят на одном и том же языке, ошибки ком­муникации объясняются почти исключительно «извращениями практики» и не являются имплицитно присущими механизму уп­равления, — нуждается в экспериментальной проверке. Возмож­но коммуникативная лакуна между «подчиненными» и «началь­никами» не являлась дефектом механизма управления, а служила важной предпосылкой его мало-мальски эффективной работы.

В советской бюрократической коммуникации можно обна­ружить следы существования иерархических диалектов, обес­печивавших «перевод» указаний вышестоящего начальства на доступный подчиненным язык. Эти «диалекты» не только отличались достаточной лексической и бюрократической гибкос­тью и свободой. В ряде случаев бессознательное или умышленное нижестоящее недоумение вообще перекрывало каналы служеб­ного общения. «Часть пунктов из приказов Главноначальству­ющего СВАГ, — упрекал подчиненных начальник Штаба СВАГ М. И. Дратвин, — излагается противоречиво, часть упускается совершенно, а в некоторых даже не делается ссылки на прика­зы Главноначальствующего. Такая практика издания приказов по Управлениям провинций снижает значение приказов Главно­начальствующего СВАГ и приводит к неправильным истолкова­ниям их»6.

Мы не только допускаем наличие своеобразных бюрократи­ческих диалектов, обслуживавших советскую управленческую коммуникацию, но и существование специальных лексических «пакетов», наборов терминов и определений, предназначенных преимущественно для «начальников» и для «подчиненных». Язык, которым «начальство» разговаривало с «подчиненными» (русскими и немцами на территории Германии), — это в нашем случае язык приказов. Язык, на которым «подчиненные» сооб­щали «начальству» о выполнении приказов, реальном течении жизни и управленческих коллизиях, — это язык докладных запи­сок, донесений, сообщений и спецсообщений. Особым сваговским «диалектом» можно считать язык партийных собраний органи­заций ВКП (б), активов, заседаний партийных бюро, который формально был языком равного общения сотрудников СВАГ как коммунистов. Подобные документы также включены в сферу на­шего исследования.

Предварительный частотный анализ ключевых слов, исполь­зованных в «разнонаправленных» документах СВАГ — приказы («сверху») и докладные записки («снизу»), показал существова­ние лексем, свойственных только документам одного вида, а так­же наличие коммуникативных семантических «зазоров» между документами, создаваемыми «начальниками» и «подчиненными». Более того, в документах СВАГ имеются многочисленные сви­детельства «неправильного» исполнения приказов и распоряже­ний, вызванного не злым умыслом исполнителей, а смысловыми лакунами в текстах начальников, неясных подчиненным. Если документы СВАГ прямо или косвенно указывают на коммуни­кативные трудности, возникавшие в процессе бюрократического общения между современниками, то не будет ошибкой предпо­ложить, что временная прагматика, удаленность современных историков от интересующих их событий способны существенно увеличить лакунарность в восприятии сваговских текстов.

Историки не только новейшей, но и новой истории Рос­сии, точнее те из них, кто является носителем языка, обыч­но основываются на бессознательном допущении, что тексты исторических документов понятны без перевода. Что же ка­сается культурно-исторического контекста, интерпретации концептов, погружающих источник в современную ему эпоху и в то же время делающих ушедшее время понятным современ­ности, то по умолчанию считается, что подобные навыки выра­батываются у историков в процессе изучения документов и ис­пользуются в меру личного ума, таланта и профессионализма. Но так ли это на самом деле очевидно? Теоретики и практики перевода уже обратили внимание на необходимость особого рода прагматического комментирования художественных текстов. К. А. Касаткина показывает это на примере перевода романа Х. Консалика «Liebe in St. Petersburg». Она говорит о необходимости ликвидации смысловых лакун: например, «некоторое упрощение описания событий при переходе боль­шевика Erschov на сторону идеологических противников, что вряд ли могло соответствовать действительности в описыва­емый исторический период; наличие поместий в Сибири у лиц высшего дворянского сословия, несколько примитивное отож­дествление царской армии с казаками»[6]. Профессиональные историки, обратившись к тексту романа, наверное, нашли бы больше выпадающих из исторической реальности, но уютно чувствующих себя в художественном тексте лакун. Подобные вольности и ошибки обычно не задевают читателя художест­венного произведения, в то время как профессиональная исто­рическая реконструкция прошлого сама по себе должна быть корректной прагматической адаптацией текстов документов. Более того, отсутствие в арсенале историка необходимого для решения подобных задач инструментария способно породить значимые ошибки интерпретации, то, что в английском языке описывается емким словом misinterpretation.

Сказанное выше в полной мере относится к текстам, воз­никшим в результате бюрократической деятельности Советской военной администрации в Германии. Историки «по умолчанию» считают, что документы, созданные во второй половине 1940-х гг., т. е. чуть меньше 70 лет тому назад, казалось бы, не требуют специальных словарей, глоссариев и тезаурусов для правильной расшифровки смыслов и значений. Нашему современнику язык документов СВАГ кажется вполне понятным, хотя, может быть, и скучным. С традиционной точки зрения это бесспорно так — перевод со «сваговского русского» на современный русский не требуется. Но существует целый ряд тонких речевых бюро­кратических условностей, без знания которых никак не обойтись историку. Подобные условности (речевые коды), существенно облегчавшие бюрократическую коммуникацию, носили, как пра­вило, имплицитный характер и постороннему читателю не за­метны. Очень редко информация о подобных феноменах про­рывалась в «прямую речь» бюрократа. В качестве поясняющего примера приведем фрагмент выступления коммуниста Соловьева на отчетном собрании партийной организации Управления про­мышленности СВАГ: «Мне кажется, что сама система взаимо­отношений между управлениями СВАГ неверна. И начинается это с того, что все письма и распоряжения в У[правления] СВА земель и в комендатуры, идущие за подписью нашего начальства, начинаются: «Прошу и т. д.», — т. е. мы от нижестоящих Уп­равлений не можем требовать и предлагать, а только просить (курсив наш. — Авт.). В результате здесь уже говорили, как нас встречают в провинциях, как к нам относятся и как не выполняют наши поручения»8. Перед нами редчайший случай самоанализа речевого поведения сваговских бюрократов: нарушение речево­го бюрократического кода (обращение к нижестоящим органам управления в манере и стиле обращения к равным или вышесто­ящим) интерпретируются Соловьевым как значимый управлен­ческий момент — указание на неправильно выстроенную систему бюрократических отношений центральных управлений СВАГ с УСВА земель и комендатурами — ни больше, ни меньше.

Появление в последнюю четверть ХХ века новых подходов к пониманию текстов, которые О. И. Таюпова назвала «своеоб­разным коммуникативно-прагматическим “поворотом”», намека­ет историкам на необходимость если не перевода, то, по крайней мере, конкретно-исторического, культурологического и линг­вистического толкования «русского на русском» в историческом исследовании. Более того, лингвисты уже предприняли довольно смелые попытки перевода, например, русских экономических терминов XIX в. на современный русский язык. В свою очередь, те же лингвисты, рассматривая тексты с точки зрения намерений и целей их создателей, вынуждены включать в сферу лингвисти­ческого анализа множество «экстралингвистических факторов», в частности условия, в которых протекает коммуникативная деятельность[7]. Но тогда следует признать, что, строго говоря, та­ким «условием» является вся отраженная в тексте историческая реальность. Здесь лингвистика смыкается с экстралингвисти­кой — историей и культурологией. Возникает пограничная зона, в которой воссоздание условий коммуникативной деятельности, запечатленной в тексте исторических источников, является условием интерпретации сообщаемой документом информации о событии. Строго говоря, доведение до логического конца подоб­ного подхода превращает экстралингвистику, необходимую для понимания текста, в специфическое историческое исследование. В итоге формируются предпосылки нового подхода к тексту вооб­ще, к тексту исторического источника в частности. Появляются наборы специфических исследовательских инструментов истори­ка, в числе которых попадают, например, тезаурусный подход, идеография, психо-, социо- и прагмалингвистика, теория лакун[8] и т. д.

К сожалению, даже теоретически продвинутые и компетент­ные историки СВАГ, такие как, например, Я. Фойтцик, пока только пробуют на вкус все эти методологические и методические новинки. Но как бы то ни было, если продраться через ужаса­ющий перевод статьи Я. Фойтцика «Функциональные аспекты организации и деятельности СВАГ»[9] и сделать то, с чем не спра­вился переводчик, запутавшийся в «интенциях», «kryptopolilik» и т. д., то можно предположить (предположить, опять-таки, из-за смутности перевода), что немецкий историк уже почувствовал значение культурологических, семантических и экстралингвис- тических подходов к изучению Советской военной администра­ции в Германии. Он, во всяком случае, хотя бы упоминает «язык власти» или, как это звучит в переводе статьи Я. Фойтцика, «регулирование языка власти»[10]. Однако дальше признания спе­цифических коммуникативных проблем в работе советской бюро­кратической машины автор упомянутой выше статьи не пошел. Ряд лексических и теоретических новаций, которые попытался применить (точнее, постулировать) Ян Фойтцик и которые, воз­можно, действительно следует использовать в изучении языка советской военной бюрократии, остались непонятными и даже кажутся порой надуманными. Например, Фойтцик мимоходом (и безо всяких ссылок) использует термин «Kryptopolilik» в ка­ком-то необщепринятом его толковании. Читателю остается только догадываться, как современный термин, касающийся по­литики шифрования данных и присвоения электронных подписей клиентам в сложных электронных управленческих системах, мо­жет быть использован при изучении особенностей функциониро­вания СВАГ. Возможно, это попытка каким-то образом развить симпатичную Я. Фойтцику идею Роберта К. Мертона о «латент­ных функциях» управленческих систем, отмеченную историком в его ранней публикации[11].

В любом случае, читатель ждет объяснений теоретических «неологизмов» и, что гораздо важнее, показа «работы» объяв­ленного подхода в конкретно-историческом исследовании. Речь, например, идет о перспективах структурного и семантического анализа такой важнейшей лексической единицы, как «началь­ник СВА» федеральной земли или провинции. Фактически эту «должность без персоны» исполнял не специально назначенный человек, а командующий армией, дислоцированной в соответс­твующей земле или провинции, подобно тому как маршал Жуков совмещал в одном лице функции Главнокомандующего ГСОВГ и Главноначальствующего СВАГ. Я. Фойтцик в ряде своих текс­тов ошибочно соединил начальников СВА с начальниками Управ­лений СВА (УСВА)[12], а это не только разные люди, но и разные функции. В приказе Главноначальствующего СВАГ/Главноко- мандующего ГСОВГ №5 от 9 июля 1945 г., на который постоянно ссылается немецкий историк, говорится не о введении должности начальников УСВА, а о введении должностей начальников СВА и их заместителей по гражданским делам[13]. Вот этих-то замести­телей, в тот же день, но уже в другом документе (Временном по­ложении о работе начальника СВА провинции или федеральной земли и его заместителя по гражданским делам) маршал наделил должностью начальников Управлений СВА (УСВА), правом иметь собственную печать и отчитываться перед заместителем Главноначальствующего СВАГ по гражданским делам[14].

Проблема, однако, не сводится просто к технической ошибке, от которой не застрахован любой историк. Прекрасно понимая разницу между СВАГ и ГСОВГ, Я. Фойтцик не стал всерьез ана­лизировать управленческий смысл сосуществования двух струк­турных подсистем: начальников СВА и начальников Управлений СВА, а значит, лишил себя возможности раскрыть еще одну бюрократическую тайну СВАГ. Расшифровка роли и функций токена «начальник СВА» позволяет, например, уточнить время разделения среднего руководящего уровня СВАГ и ГСОВГ (за­дача, от решения которой Я. Фойтцик и его соавторы принци­пиально отказались[15]), понять бюрократический ритуал назначе­ния на должности (у начальника СВА была своя номенклатура должностей, то есть особый и дополнительный рычаг управления и контроля), объяснить статусную отдачу приказов Главнона­чальствующим СВАГ — отдельно начальникам СВА и отдельно начальникам УСВА.

Серьезной бедой некоторых историков СВАГ можно считать некоторый семантический нигилизм. В предисловии к справоч­нику «Советская военная администрация в Германии. 1945-1949» Я. Фойтцик, например, пишет, что ему так и не удалось понять «неприятие русскими коллегами, постоянно употребляемой в немецких текстах краткой формулы «приказ СВАГ» вместо «приказ Главноначальствующего Советской военной админист­рации в Германии», как пишут русские коллеги. особенно если принять во внимание, что в большинстве случаев формально кор­ректно это должно звучать как «приказ Главноначальствующего Советской военной администрации в Германии и Главнокоманду­ющего Группой Советских Оккупационных Войск в Германии»[16]. В этом утверждении, казалось бы, вполне понятном, содержится ряд смысловых лакун. Во-первых, нигде и никогда в «титулату- ре» нормативно-приказных документов не упоминался «Глав­ноначальствующий СВАГ и Главнокомандующий ГСОВГ». Единственно допустимым было использование тире в двойном наименовании должности. И это имело определенный бюрокра­тический смысл. Двойное «титулование» (через тире) не только подчеркивало дуализм положения единоначальника в иерархии СЗО (он не просто «совмещал» должности, а был «един в двух лицах»), но и придавало более важным документам особый бюро­кратический статус, распространяя сферу их действия не только на гражданскую администрацию (СВАГ), но и на дислоцирован­ные в СЗО войска (ГСОВГ).

Во-вторых, далеко не всегда документы, которые Я. Фойтцик включает в концепт «приказы СВАГ», издавались от имени Глав­нокомандующего — Главноначальствующего. Нормативно-при­казная документация СВАГ отличалась значимым типологичес­ким разнообразием: приказы «просто» Главноначальствующего СВАГ, Главноначальствующего СВАГ — Главнокомандующего ГСОВГ, Главнокомандующего ГСОВГ (они очень часто касались и СВАГ). Кроме того, иногда имела место рокировка должностей Главнокомандующего — Главноначальствующего в заголовках тех или иных приказов[17]. Приказы по личному составу до се­редины 1947 г. именовались приказами Главноначальствующего СВАГ — Главнокомандующего ГСОВГ, после чего Главнокоман­дующий ГСОВГ исчез из «титулатуры» этих документов. Явно, что за всем этим скрываются организационно-структурные, функциональные изменения, некая бюрократическая тонкость, требующая своего исследования[18].

Отнесение подобных исследовательских проблем к вкусо­вым предпочтениям или исследовательской традиции «русских коллег»[19], помешало немецкому историку увидеть за внешним бю­рократическим хаосом значимые подробности сложной, многоуров­невой системы управленческих отношений, выявить имплицитную информацию, заключенную в должностном именовании авторов приказов. К сказанному добавим, что если вслед за общими те­оретическими посылками об «интенциях», kryptopolilik, «регули­ровании языка власти» следуют misinterpretation, связанные с се­мантикой военно-бюрократических наименований, то можно смело утверждать: задача изучения языка советской бюрократии — тема не только назревшая, но и обязательная для дальнейшего движе­ния вперед в понимании механизмов советского бюрократического управления в целом и истории СВАГ в частности.

Исторический и историографический фрейм концепта «бесчинства в отношении немецкого населения»

В «Толковом словаре живого великорусского языка» В. И. Даль определяет «бесчинство» как «непристойность, буйство»[20]. Для него выражение «чин чином» означало «по порядку, как при­лично», а «бесчинство» — нечто, выходящее за рамки приличия, неправильное, подлежащее моральному осуждению. В середине XX в. «бесчинства» определялись уже по-иному — как «грубые нарушения общественного порядка»[21], что роднило их с хули­ганством.

«Бесчинства», «беззаконие», «произвол», «насилие», «самоуп­равство», «незаконные действия» — эти слова часто используют­ся в документах Советской военной администрации в Германии (СВАГ) и Группы советских оккупационных войск (ГСОВГ) как синонимы и выступают неким собирательным образом того, что нельзя делать по отношению к немцам. Очевидной негативно­запретительной семантике этих слов в документах СВАГ сопут­ствует размытость границ определяемого явления — то ли пре­ступление, то ли проступок, то ли озорство, то ли хулиганство.

Уголовный кодекс РСФСР 1926 г., действовавший до 1960 г., вообще не знал таких составов преступления, как «бесчинства» или «беззаконие». В ст. 74 (хулиганство) буйство и бесчинство названы лишь отягчающим вину обстоятельством, но не от­дельным составом преступления. Ст. 193 раздела «Воинские преступления» содержала два пункта, дающих частичную юри­дическую квалификацию некоторым действиям, определяемым руководством СВАГ как бесчинства. Пункт 17 говорит о маро­дерстве, «т.-е. противозаконном отобрании при боевой обста­новке у гражданского населения принадлежащего последнему имущества, с угрозой оружием или под предлогом необходимости его отобрания для военных целей, а также снятии с корыстной целью с убитых и раненых находящихся при них вещей». Пункт

18   квалифицирует «противозаконное насилие (курсив наш. - Авт.) над гражданским населением, учиненное военнослужащи­ми в военное время или при боевой обстановке».

В обоих случаях говорилось о «военном времени» или «бо­евой обстановке», что в первые полгода оккупации, вплоть до конца 1945 г., затрудняло применение этих статей УК РСФСР. Оставалось неясным, в какой мере можно считать «боевой обста­новкой» пребывание советских войск на территории Германии после капитуляции, а следовательно, и прибегать к упрощенной практике жесткого судопроизводства и суровых наказаний за содеянное. Лишь 14 декабря 1945 г. нарком обороны СССР объ­явил своим приказом № 86 постановление пленума Верховного Суда Союза ССР от 27 ноября 1945 г. «Об ответственности воен­нослужащих за преступления, совершенные ими за границей»: «ввиду особых условий, в которых находятся советские войс­ка за границей, военнослужащие этих войск за совершенные ими преступления несут ответственность по законам военного времени (курсив наш. — Авт.)»[22]. На практике это означало рассмотрение дел без участия сторон[23], в основном в закрытых судебных заседаниях; сжатые сроки судопроизводства; невоз­можность кассационного обжалования приговоров[24], дополни­тельные полномочия командования войсковых подразделений в уголовном судопроизводстве.

В годы Великой Отечественной войны понятие «бесчинства» было, по крайней мере, дважды использовано в приказах замести­телей Наркома обороны. В обоих случаях речь шла о незаконных действиях военнослужащих в отношении советского гражданского населения внутренних военных округов (Южно-Уральский воен­ный округ)[25] или прифронтовой полосы[26]. Использование концеп­та, то включавшего в себя такие противозаконные действия, как «преступления», «самоуправство», «грабежи», «хулиганство», «вооруженное сопротивление местной власти», то сопоставленно­го с ними, было мотивировано размахом и массовостью насиль­ственных действий военнослужащих тех или иных воинских частей против гражданского населения, превращавших «обыч­ную» воинскую преступность в почти безнаказанное терро­ризирование массы гражданских людей. Последнее, собственно говоря, и обусловливало издание специальных приказов, введение дополнительных организационных и карательных мер по пресече­нию бесчинств в отношении собственного населения.

На заключительном этапе войны солдаты и офицеры Красной Армии, так же как и соприкоснувшиеся со зверствами нацистов союзники, воспринимали Германию в духе эмоционально досто­верной апрельской статьи И. Эренбурга «Хватит»: «Самое худ­шее, что мы можем сделать с немцами, будет слишком хорошо для них (курсив И. Эренбурга. — Авт.)»[27]. Между тем полити­ческие резоны, сам по себе факт приближавшегося окончания войны настоятельно требовали перевода военных страстей в рус­ло оккупационной прагматики. Новые приоритеты было идеоло­гически обоснованы в статье «Товарищ Эренбург упрощает»[28], опубликованной через три дня (14 апреля 1945 г.) в газете «Прав­да» под редакционным псевдонимом Г. Александров. Именно с этого времени гнездо «бесчинства», на этот раз «бесчинства в отношении немецкого населения», начало заполняться весьма разнообразной лексикой.

Директива № 11072 Ставки Верховного Главнокомандования командующим войсками и членам Военных советов 1-го Белорус­ского и 1-го Украинского фронтов от 20 апреля 1945 об изменении отношения к немецким военнопленным и гражданскому населе­нию первоначально ограничила проблему бесчинств «жестоким обращением» с немцами, сосредоточив внимание на последствиях этого «жестокого обращения» — усилении сопротивления немец­ких войск наступающим частям Красной Армии[29]. Но в развива­ющем документе — директиве Военного совета 1-го Белорусского фронта от 22 апреля 1945 г. — явление было описано несколько более подробно, хотя отнюдь не исчерпывающе: произвол, са­мовольства, самовольное изъятие, незаконные самозаготовки продовольствия и мяса, выселение немцев из зданий без запаса продовольствия и личных вещей и т. д.[30] В поступавших наверх информационно-отчетных документах «номенклатура» бесчинств тоже была расширена, но в ряде случаев с тенденцией к неоправ­данному смягчению оценок: от «произвола», «изнасилований», «мародерства» через «отдельные случаи бесчинств», «отдельные случаи безобразий» к «недостойному поведению» и «случаям ис­ключительно плохого поведения военнослужащих».

В конце мая 1945 г. начальник политуправления 1-го Бело­русского фронта генерал-лейтенант Галаджев связал размах бесчинств с местью за убитых, замученных, изнасилованных родных, близких и друзей. Он откровенно признал, что «в частях фронта еще есть такие люди, которые никак не могут смириться с изменением отношения к немцам. Это в первую очередь те лю­ди, семьи которых сильно пострадали от зверств немцев и имеют к ним личные счета мести. Особо распространены настроения, выражающие недовольство тем, что для немецкого населения установлены высокие нормы снабжения. Говоря об этом, бойцы и офицеры ссылаются на то, что немцы в Берлине сейчас полу­чают хлеба и других продуктов больше, нежели некоторые семьи военнослужащих в Советском Союзе»[31]. Однако за немногими исключениями официальные документы молчат о таком побуди­тельном (и оправдательном?!) мотиве противозаконных действий в отношении немцев как месть.

Военно-бюрократический фрейм концепта «бесчинства» изначально отличался от своего идеологического и исто­риографического собратьев. Семантика рассуждений как российских, так и западных исследователей, расходящихся, иногда весьма существенно, в количественной оценке бес­чинств, изнасилований, мародерства, едина в признании мести важнейшим побудительным мотивом подобных дейс­твий, как бы перенесенным советскими солдатами с поля боя на гражданское население. Некоторые исследователи видят «в мотиве мести» чуть ли не главное различие между «за­падным» и «советским» отношением к немцам. Р. Болдырев, например, довольно упрощенно утверждает, что «если за­падных союзников обвиняли в финансовых злоупотреблени­ях и нелегальной торговле на «черном рынке», то советские солдаты ассоциировались у населения с пьяными дебошами, грабежами, убийствами, изнасилованиями немецких граж­дан по мотиву мести (курсив наш. — Авт.) за пострадав­ших родственников и друзей, вымогательствами продуктов у немецкого населения и др.»[32].

Именно личная месть, право на возмездие как главный побу­дительный мотив к бесчинствам на оккупированной территории оказались в фокусе многочисленных научных и околонаучных дискуссий. Вероятно, можно согласиться с мнением таких иссле­дователей, как Э. Шерстяной, который считает, что в письмах советских военнослужащих «первые наблюдения и оценки жизни в Германии были исполнены крайней ненавистью к ней»[33]. Но весь вопрос в том, можно ли считать «ярость благородную», «праведный гнев» или зафиксированные в документах СВАГ высказывания: «ненавижу немцев и капитализм, а поэтому и граблю»[34] — мо­тивом преступлений, а не попыткой психологического самооп­равдания? Действительно ли ненависть, сформированная годами войны, — это причина беззаконий в отношении немецкого населе­ния, а не их социально-психологический фон, долгое время предо­пределявший вялость борьбы и попустительство комендатур и во­инских начальников в борьбе с бесчинствами военнослужащих?

О мучительности перехода военнослужащих от операционно­го кода «война» к операционному коду «оккупация»[35] советское политическое и военное руководство догадывалось, но вглубь не заглядывало. Жуков, например, понимал, что запаса немецкой толерантности, основанной на простых фактах повседневного бы­тия: «немцы увидели, что мы их не расстреливаем и даем хлеб», — надолго не хватит. После Потсдама, когда бывшие союзники начали втягиваться в борьбу за влияние на Германию, «немцы стали более требовательны. Каждый акт беззакония и каждое бес­правное явление. больно отражается на взаимоотношениях»[36].

Подобная рефлексия опиралась «на солдатский здравый смысл маршала Жукова и, строго говоря, ограничивалась констатацией очевидного. Неудивительно, что в приказных и отчетно-инфор­мационных документах первого послевоенного периода весьма поверхностно анализировались важнейшие вопросы перехода оккупационной армии от войны к миру. Какова, например, ре­альная доля замешанных в бесчинствах и беззакониях советских военнослужащих, что представляли из себя основные группы риска в солдатской и офицерской среде, только ли солдаты и офи­церы советской армии ответственны за бесчинства на территории Германии, каковы факторы потери контроля за поведением во­еннослужащих со стороны командования, насколько эффективна была советская дисциплинарная и уголовная практика в борьбе с бесчинствами, почему советскому командованию так трудно было добиваться поставленных целей по наведению удовлетво­рительного оккупационного порядка в своей зоне, чем, наконец, объясняется глухота военных «низов» к, казалось бы, внятным и очевидным сигналам Главнокомандующего ГСОВГ — Главно­начальствующего СВАГ о прекращении бесчинств?

Аналогичный упрек может быть обращен к историкам и пуб­лицистам. Потратив 20 лет на дискуссии о бесчинствах военно­служащих Красной Армии в Германии, особенно в конце войны и в начале оккупации, на споры о количестве изнасилованных советскими солдатами немецких женщин[37], даже не включая сюда совсем уже глупые и бестактные споры о том, кто из союзников чаще насиловал немок, а кто — больше покупал их сексуальные услуги, исследователи так и не сумели показать/объяснить, почему правильные и строгие приказы советского командова­ния о прекращении бесчинств долгое время либо не доходили (в прямом и переносном смысле этого слова) до подчиненных, либо выполнялись ими избирательно и частично. Применительно к концепту «бесчинства» суть проблемы была сформулирована неким анонимным немцем следующим образом: «Приказы Стали­на и Жукова, направленные против бесчинств над нами, хороши, однако действительная жизнь страшна. Бесчинства не прекра­щаются, а увеличиваются с каждым днем»[38]. Анонимному немцу было невдомек, что он пытается описать извечную советскую бю­рократическую проблему, которая в сталинские времена воспри­нималась как «извращения практики». С конца войны «верхи» и «низы» говорили о бесчинствах на разных бюрократических диалектах: жесткости оценок и угроз «верхов» часто противосто­яло «мягкое», «понимающее», «извиняющее» лексическое поведе­ние «низов» в отношении бесчинств.

Так закладывалось одно из важнейших противоречий началь­ного этапа советской оккупации Германии. Значение семанти­ческого диссонанса между «высшими» и «низшими» трактовками концепта «бесчинства» в начале оккупации было обратно про­порционально глубине его понимания советским военным ко­мандованием. Коммуникационный аспект неполного исполнения апрельских директив 1945 г. был сведен к тому, что они не были доведены «полностью до всех бойцов и офицеров»[39]. По умолча­нию, предполагалось, что интерпретационных разногласий меж­ду командованием и подчиненными, «авторами» и «читателями», нет и быть не может.

Осознание проблемы: «жесткий режим» для «них» и «строгий военный порядок» для «нас» (начало мая — июль 1945)

В начале мая 1945 г. общая оценка ситуации с бесчинствами в отношении немцев грешила излишним оптимизмом, хотя по бо­лее поздним свидетельствам известно, что именно в первый пос­левоенный месяц масштабы явления, которое впоследствии будут уверенно определять как бесчинства, достигали пиковых значе­ний. Во всяком случае, ретроспективные оценки «последствий, оставленных 1945 годом», содержали в себе признание «больших возможностей для организации пьянок, насилия и грабежей», что наносило «большой ущерб дисциплине личного состава» са­мих военных комендатур[40]. В то время даже военный прокурор Яченин не видел противоречия между своим общим выводом о «значительном переломе» в борьбе с незаконными действиями военнослужащих, достигнутом, по его словам, уже в начале мая, и многозначительными, им же сообщаемыми деталями: «Если расстрелы немцев в настоящее время почти совсем не наблюда­ются, а случаи грабежа носят единичный характер, то насилия над женщинами все еще имеют место; не прекратилось еще и ба- рахольство, заключающееся в хождении наших военнослужащих по бросовым квартирам, собирании всяких вещей и предметов и т. д.»[41].

Из резолюции Г. К. Жукова на докладе военного прокурора следовало, что сам маршал прекрасно чувствовал политический контекст проблемы. «Тов. Шестакову[42]. — Писал маршал. — Я от Вас требую: немедля снять с комендантской работы всех не соответствующих своему назначению комендантов. Имейте в виду, что немцы, наблюдая комендантов и их работу и поведе­ние, судят о нашей армии. Потребуйте, чтобы коменданты не по­зорили офицерский корпус Красной Армии». Жуков 4.5.45 г.»[43] Очевидно, что Жуков, не всегда имея возможность указать пальцем на конкретных виновников, уже пытается подключить к внутренней бюрократической коммуникации голоса обижен­ных немцев. Маршал еще не начал формировать и наполнять новыми смыслами управленческий концепт «бесчинства», но уже испытывает потребность в выражении сильной бюрократической эмоции. Ему нужны были «новые слова», чтобы обозначить соци­альное явление, с которым он столкнулся не впервые, но впервые начал открывать для себя его (явления) вязкость и неподатли­вость (упругость!).

Жуков совершенно справедливо указал и на основное звено в цепи организационных проблем, порожденных оккупаци­ей. Именно комендантская служба, особенно на первых порах, должна была не только установить «жесткий оккупационный режим для немецкого населения», но и ввести «строгий военный порядок для военнослужащих Красной Армии»[44]. Поэтому среди документов, открывших период ожесточенной борьбы марша­ла Жукова с бесчинствами в отношении немецкого населения, оказался приказ войскам Первого Белорусского фронта № 0110 от 3 июня 1945 г. «О засоренности военных комендатур преступ­ными и малоустойчивыми элементами и о непорядках в работе военных комендантов», который, как отмечалось в сообщениях с мест, в установленные сроки (до 15 июня 1945 г.) выполнен не был. За неполные две недели комендатуры так и не удалось очистить от неустойчивых и разложившихся элементов[45].

В фондах СВАГ отложилось мало документов первых после­военных недель, а документы военных комендатур, хранящие­ся в Центральном архиве Министерства обороны (ЦАМО) РФ в Подольске, до сих пор недоступны исследователям. Но то, что все-таки сохранилось в ГА РФ, позволяет утверждать, что политические органы и комендантская служба Красной Армии фиксировали, по крайней мере, очевидные и вопиющие факты, связанные с бесчинствами. В доступных нам майских—июньских (1945 г.) документах «точки входа» в формирующийся военно­бюрократический концепт «бесчинства» располагались в доста­точно широком диапазоне: от «случаев мародерского порядка»[46] («случаи мародерства и насилования женщин, грубости и оскорб­лений гражданского населения»[47], «факты мародерства и насилия над немцами»[48]) до «аморальных преступлений»[49], «произвола, чинимого к немецкому населению»[50], «безобразий», «наведения беспорядков в городах»[51], «самочинства и произвола»[52], «про­тивозаконных действий». Допускались усиления, например: «терроризировали местное население». Но чаще использовались эвфемизмы и смягчения: «аморальные явления», «факты нездо­ровых явлений»[53], «ненормальности», «нарушения воинской дис­циплины», «случаи грубого отношения»[54], «позорные явления»[55], «грубость и оскорбления гражданского населения», «отдельные эксцессы»[56], «нехорошие вещи»[57], «атипичные случаи»[58].

Вместе с тем «нижестоящие», направленные снизу вверх до­кументы — донесения, отчеты и докладные записки — в мае — первой половине июня 1945 г. предпочитали использовать соста­вы преступлений из УК РСФСР (мародерство, изнасилования), либо описывать бесчинства как случаи нарушения дисциплинар­ных требований устава. При этом «возмутительное поведение военнослужащих, связанное с аморальными явлениями», могло означать как элементарное хулиганство, так и несопоставимые с ним по тяжести преступления, например попытку группового изнасилования и мародерство с убийством. Иногда общеупот­ребительный состав преступления «мародерство» понижали до малопонятного «барахольства» («барахольство и присвоение ценных предметов»)[59]. В ряде случаев концепт имел очевидный двухкомпонентный состав. Он соединял преступления (маро­дерство, изнасилование женщин) с «грубостью и оскорблениями» в отношения немцев[60], что в совокупности (и в перспективе) фор­мировало весьма сложную внутреннюю структуру «бесчинств».

11 июня 1945 г. последовало указание о замене во всех военных газетах воинственного девиза «Смерть немецким оккупантам!» на более сдержанный, политкорректный лозунг «За нашу Совет­скую Родину!»[61]. Практически одновременно (со второй полови­ны июня 1945 г.) «бесчинства» и близкие к ним «безобразия»[62], «беспорядки в городах» активно зазвучали в отчетно-информа­ционных и приказных документах. В июне же появилось при­знание высокой латентности бесчинств в отношении немецкого населения: «Несомненно, что фактов грабежей, насилия и бес­чинств несравненно больше, но в связи с тем, что в районных комендатурах большой некомплект рядового и сержантского со­става, нет возможности своевременно пресекать безобразия и за­держивать виновников их»[63]. Рядовые красноармейцы, занятые в комендантском патрулировании, высказывались откровеннее, понимая, что дело не только в нехватке кадров, но и в попусти­тельстве патрулей по отношению к «своим»: «недостатком наших военных патрулей является то, что они недостаточно принимают меры к военнослужащим, нарушающим порядок в городе». Бо­лее того, даже простая проверка документов и увольнительных у «красноармейцев, нетактично ведущих себя», «нарушающих порядок в городе», в то время была скорее исключением из обыч­ного порядка вещей[64].

Победители склонны были прощать друг другу и не такие прегрешения, особенно в отношении немцев. Они признавали за собой право на личную месть, реванш, моральную и матери­альную компенсацию за перенесенные страдания и испытания, часто закрывая глаза на происходящее. Разжалования, пониже­ния в должности, аресты на гауптвахте были в 1945 г. обычным наказанием, избираемым командирами воинский частей и под­разделений за деяния, которые по УК РСФСР вполне могли быть квалифицированы как преступления (изнасилование, наезд на пешехода со смертельным исходом, мародерство и т. п.)[65]. В мае—июне 1945 г. в деятельности военных комендатур фак­тически отсутствовали единые алгоритмы действий и оценок, относящиеся к бесчинствам в отношении немецкого населения. Если, например, в г. Таранте защита местного населения от про­извола проходящих воинских частей считалась главной задачей комендатуры[66], а комендатура г. Коттбус в июне 1945 г. удовлетворила все 36 поступивших от немцев жалоб в пользу жалобщи­ков, то в г. Ошатце, напротив, все жалобы немцев на произвол комендант относил к клевете и наказывал не военнослужащих, а жалобщиков69.

Пока представители военного командования смотрели на си­туацию через призму сдержанных донесений комендантской службы и политорганов, они оставались в счастливой увереннос­ти: директива об изменении отношения к немцам «подавляющей массой личного состава частей фронта» понята правильно, что их подчиненные слышат именно то, что им говорят начальники. В действительности в первые полтора месяца после Победы у со­ветского командования просто не было ни достаточной информа­ции, ни сколько-нибудь достоверной статистики о бесчинствах. В то же время на маршала Жукова действовали другие факторы принятия решений. Он видел, что по Берлину слоняется огром­ное количество неряшливо и разношерстно одетых военнослу­жащих. Войска не хотят следовать начальственным предписани­ям о наведении дисциплины и порядка. Им нравится жить без войны, но по-военному. Германия воспринимается как трофей, а собственность немцев — как законно завоеванное. Среди воен­нослужащих самых разных уровней действует круговая порука во всем, что касается отношения к немцам.

Жукову было ясно, что неспособность ряда командиров частей и начальников учреждений «навести должный порядок в своих частях» была особенно опасна в связи с предстоящими перемещениями больших масс людей через советскую зону окку­пации. В конце июня 1945 г. объявлена демобилизация старших возрастов, начинался вывод нескольких полевых управлений армий и частей в СССР, туда же направлялись походным по­рядком нескольких сот тысяч репатриантов. Маршал понимал, что подобные перемещения чреваты неизбежными, плохо кон­тролируемыми «контактами» с немцами. Он предполагал, что демобилизованные попытаются получить какие-то дополнитель­ные трофеи, чтобы по праву победителей увезти их в Советский Союз. Но особенно тревожили репатрианты. По пути следования этой озлобленной на немцев и плохо контролируемой массы лю­дей следовало ожидать вспышек мародерства и бесчинств. Ка­кое-то время репатрианты вообще были основной головной болью оккупационных властей. (По данным американцев, в их зоне эта категория послевоенного населения Германии давала наиболь­ший процент преступности[67]). Кроме того, повсюду можно было встретить группы военнослужащих и даже одиночек, законно, незаконно и полузаконно (отстали от частей, выписаны из гос­питалей) оказавшихся «без присмотра» — вне частей и под­разделений. Многие солдаты ехали на немецких велосипедах, происхождение которых ни у кого не вызывало сомнений. Сред­ние и младшие офицеры использовали трофейные мотоциклы, старшие офицеры — немецкие автомашины, часто безо всяких на то оснований.

Период сдержанного оптимизма различных уровней военно­бюрократического управления в оценке динамики взаимоотно­шений военнослужащих и немецкого населения закончился до­статочно быстро. Все предшествующие выводы о «значительном переломе», пусть и не «абсолютном», были дезавуированы дирек­тивой Военного совета ГСОВГ от 30 июня 1945 г. В документе, подписанном через три недели после создания Советской воен­ной администрации, Г. К. Жуков и К. Ф. Телегин категорически утверждали: «Несмотря на неоднократные и строжайшие тре­бования Военного совета о самой суровой борьбе с произволом и самовольством, Военные советы армий, командиры соединений и частей, военные коменданты и войска охраны тыла до сих пор по-настоящему этих требований не выполнили, порядка не на­вели и своей нерешительностью, мягкотелостью, по существу, поощряют преступное поведение своих подчиненных» [68].

Военный Совет ГСОВГ ни разу не сослался на, казалось бы, главные и достоверные источники информации о бесчинствах (доклады, докладные записки, донесения комендатур и политор- ганов), — слишком приглаженной и смазанной была рисуемая этими документами картина. Зато продолжили наполнение кон­цепта «немецкими смыслами». Они отослали исполнителей дирек­тивы к многочисленным жалобам органов немецкого самоуправ­ления, крестьянских общин и отдельных жителей на «произвол, насилия и отдельные факты прямого проявления бандитизма лиц в форме военнослужащих Красной Армии и репатриантов»72. Тем самым военное руководство советской оккупации Германии (СЗО) окончательно признало жалобы немецкого населения легитимным источником информации о бесчинствах, что само по себе уже поставило проблему бесчинств в принципиально но­вый — политический (!) — контекст. Поэтому суровая директива предполагала не только усиление и упорядочение комендантской службы, но и максимальное сокращение бесконтрольных кон­тактов военнослужащих с местным населением (запрет отпуска и увольнения со двора, запрет ночлегов и остановок передисло­цирующихся частей в населенных пунктах и т. д.).

Документ отличала почти всеобъемлющая множественность определений «бесчинств»: «произвол, насилие и отдельные факты прямого проявления бандитизма», «факты самовольства и произвола», «грабежи, насилие, произвол», «преступное по­ведение», — призванных включить социально-психологические механизмы негативной оценки/самооценки незаконных действий военнослужащих в отношении немецкого населения. В то же вре­мя серьезные противоречия в оценках субъектов этих действий фактически сводили на нет управленческий эффект директивы. Сначала Жуков и Телегин указали в качестве виновных в неза­конных действиях весьма узкий круг людей, названных «лицами в форме военнослужащих Красной Армии и репатриантами», а затем обвинил все уровни военного управления — от военных советов армий, командиров соединений и частей, войск охраны тыла до военных комендантов — в том, что они не только не на­вели порядка, но «своей нерешительностью, мягкотелостью», по существу, поощряли « преступное поведение своих подчинен­ных», т. е. существенно расширили номенклатуру нарушителей, по крайней мере потенциальных.

Отказ от описания сложившейся ситуации с помощью стан­дартной лексики (ЧП, преступления, нарушения воинской дисциплины и т. п.) означал признание коммуникативной не­достаточности стандартного военно-бюрократического языка. Маршалу необходимо было обозначить не просто нарушения закона и дисциплинарного устава, но политически опасное социальное явление. Жуков и Телегин попытались довести по­нимание критичности ситуации хотя бы до «ближнего круга» — командующих и членов военных советов армий и соединений, прекратить их попустительство происходящему, вывести живу­чую военную модель отношения к немцам за рамки послевоенной нормы. К сожалению, действительного размаха бесчинств, как и их глубоких корней, связанных с перенастройкой операцион­ных поведенческих кодов огромных масс людей, даже сами ав­торы директивы в полной мере еще не осознавали. Именно это привело к выбору неэффективных инструментов, а главное — нереальных сроков исправления ситуации, т. е. к серьезной управленческой ошибке.

Сделав «в последний раз» «строжайшее предупреждение», маршал потребовал от своих подчиненных невозможного: восста­новить должный порядок и прекратить грабежи ... «в ближайшие три—пять дней (курсив наш. — Авт.)»[69]. Конечно, это было неудачное и невыполнимое требование. Жуков своей директивой сделал лишь первый шаг — довел понимание критичности си­туации хотя бы до высших военачальников, призвал прекратить их попустительство вольнице в войсках. В боевых условиях та­кого рода приказ, может быть, и имел бы очистительный эффект. Однако сейчас он ложился на расслабляющую ситуацию перехода от войны к миру, от одного операционного кода к другому. В та­кой момент это была вполне безнадежная, т. е. заведомо неис­полнимая директива. Эйфория от победы, ощущение праздника и сопутствующее этому чрезмерное пьянство рождали почти кар­навальное ощущение вседозволенности: сегодня (это «сегодня» растягивалось для некоторых на месяцы) можно все, и ничего за это не будет. А если к этому добавить «дегуманизацию любой армии в ходе боевых действий» и «устойчивый силовой синдром», сформированный войной, не трудно предсказать результат, ког­да, как пишет Э. Шерстяной, «даже многие дисциплинированные красноармейцы, придерживающиеся уставных норм и инструкций об обращении с гражданским населением, вне всяких сомнений, вкусили, что означает быть «хозяином положения»[70].

Вероятно, запоминающиеся и абсолютно нереалистичные сроки прекращения бесчинств — «ближайшие три—пять дней», доведенные до сведения солдат и офицеров, стали впоследствии основой мифа о «трех днях», которые, якобы, Жуков дал сол­датам на разграбление Германии. Фактически маршал создал в сознании своих подчиненных всех уровней психологическую коллизию, именуемую когнитивным диссонансом[71]. Невыполни­мое требование о «пяти днях» было не единственным источником психологического дискомфорта исполнителей. Не менее, а, ско­рее всего, более глубокие переживания у подчиненных Жукова должно было вызвать то, что «начальство» фактически заступа­ется за врагов — «немцев» и грозит призвать к ответу «своих»: «раньше говорили «мсти немцу», а сейчас за них судят бойцов и офицеров, чью кровь они проливали»[72].

Множественность индивидуальных когнитивных диссонансов в сознании бюрократов СВАГ и ГСОВГ, офицеров и солдат со­ветских оккупационных войск сопровождалась социально-психо­логическим явлением, которое можно определить как ослабление «чувства вышестоящей инстанции»[73] (выражение члена Военного Совета СВАГ Телегина), попросту говоря, лукавое непонимание того, чего на самом деле хочет «начальство». Все это тормозило своевременное исполнение, казалось бы, ясных приказов об орга­низации «твердого порядка жизни»[74] (выражение того же Телеги­на). Военнослужащим приходилось напоминать даже очевидные вещи о порядке и дисциплине. В конце июля 1945 г. заместитель Главноначальствующего СВАГ генерал армии В. Д. Соколов­ский получил на подпись приказ № 024 от 31 июля 1945 г. о мерах по пресечению нарушений воинской дисциплины и установлен­ного порядка в городах оккупированной Германии. Документ был уже отпечатан и заверен подписями начальника Штаба и члена Военного совета СВАГ. Но Соколовский собственноручно вписал в п. 2 уже готового приказа: «Военнослужащих, совершивших преступления, предавать суду Военного трибунала». Фактически генерал армии повторил для своих подчиненных то, что в обычных условиях не нуждается в приказном «закреплении»: уголовные преступления военнослужащих на оккупированной территории не могут караться только тремя сутками ареста и строевой под­готовкой по 10 часов в сутки, как это можно было при желании понять из первоначального текста приказа № 024[75].

Операционный код «оккупация» и советские когнитивные диссонансы (август 1945)

2  августа 1945 г. завершилась Берлинская (Потсдамская) кон­ференция. Это историческое событие окончательно поставило вопрос о переходе на новый операционный код, о пресечении бес­чинств и преступлений военнослужащих и репатриантов против немцев как важном инструменте борьбы за авторитет различных оккупационных администраций в Германии. Уже на следующий день после конференции, 3 августа 1945 г., Главнокомандующий ГСОВГ Г. К. Жуков издал приказ № 063 о наведении строгого оккупационного порядка и о мероприятиях по борьбе с преступ­ными элементами и бесчинствами военнослужащих. Маршал снова указал на «безобразия и самовольства», «многочисленные факты бесчинств, творимых лицами комендантской службы и военно­служащими войсковых частей», и повторил основные положения директивы от 30 июня 1945 г. в части, касавшиеся «отсечения» военнослужащих от немцев, улучшения комендантской службы и патрулирования, повышения ответственности командиров за по­ведение подчиненных[76]. Фактически Жуков признал, что никаких успехов в прекращении бесчинств ни за предписанные им раньше «3-5 дней», ни за весь прошедший месяц достигнуто не было.

В целях наведения твердого порядка и жесткой дисциплины в гарнизоне и в комендатурах командирам частей и подразделе­ний было приказано анализировать факты нарушений под углом зрения вины командиров, чьи подчиненные творили безобра­зия, и принимать к этим командирам строгие меры, привлекая их в необходимых случаях к судебной ответственности. Во всех частях и подразделениях следовало установить строгий внут­ренний порядок, ввести утренний осмотр и вечернюю проверку, запретить отпуска военнослужащих из расположения частей без увольнительных записок. Был объявлен запрет на расквартиро­вание военнослужащих в частных домах. В городах следовало организовать офицерское патрулирование.

Разрешался свободный доступ населения к дежурным военных комендатур, чтобы немедленно ставить в известность коменданта о бесчинствах военнослужащих. В населенных пунктах, вдоль основных дорог следовало открыть дома для ночлега, в которых комендатуры обязаны были регистрировать «проходящих одино­чек и группы военнослужащих». В остальных населенных пун­ктах следовало установить вывески с надписью: «ночлег запре­щен». Населению надлежало разъяснить, что никто из местных жителей не имеет право без письменного разрешения военного коменданта принимать на ночлег военнослужащих. Всех воен­нослужащих без увольнительных записок или командировочных предписаний следовало задерживать при комендатурах на три дня и проводить с ними строевую подготовку по 10 часов в сутки, после чего направлять под конвоем в свои части. Военнослу­жащих, совершивших преступления, передавать суду Военного Трибунала.

Командиры частей и подразделений должны были мобили­зовать на борьбу с бесчинствами и произволом всю партийную и комсомольскую общественность, с этой целью во всех частях и подразделениях должны были быть проведены собрания пар­тийного актива, на которых следовало обсудить мероприятия по борьбе с мародерством, насилием и грабежами у местного населения. Приказ № 063 от 3 августа 1945 г. был объявлен все­му офицерскому составу под расписку, а сержантам и солдатам разъяснен перед строем. Мероприятия по наведению порядка военные коменданты должны были проводить вместе с команди­рами частей, дислоцирующихся в их районах.

Открывая новый раунд борьбы с бесчинствами, советский мар­шал существенно расширил фрейм концепта — конкретизировал перечень субъектов преступных посягательств на жизнь, здоро­вье и имущество немцев. Как следует из документа, изданного военным комендантом района Луккенвальде (провинция Бран­денбург) подполковником Безрученко во исполнение приказа № 063, бесчинства творили не просто «отдельные военнослужа­щие и репатрианты», а «главным образом, бывшие уголовники, пьяницы и хулиганствующие элементы из числа проживающих на территории Германии и находившихся в лагерях и на работах у немцев». Субъектами бесчинств были названы также «случай­но попавшие в Армию проходимцы из числа изменников Родины, служивших в «РОА» и, кроме того, бывшие военнослужащие Красной армии, дезертировавшие из ее рядов»[77].

Подобная конкретизация виновников бесчинств определила главную новеллу приказа Жукова. Оперативным средством ра­дикального улучшения ситуации в СЗО была объявлена широко­масштабная (с участием тысяч офицеров, сержантов и красноар­мейцев воинских частей, подразделений и военных комендатур, органов НКВД и СМЕРШ, немецкой полиции) многодневная (с 10 по 15 августа 1945 г.[78]) проческа территории Германии от пре­ступных элементов, многочисленных самовольщиков, дезертиров, незаконно находящихся в зоне репатриантов, а также от празд­ношатающихся военнослужащих, оказавшихся под различными предлогами вне своих воинских частей и подразделений[79].

В разгар широкомасштабной прочески территории СЗО от­крылся сбор заместителей начальников СВА провинций и фе­деральных земель, начальников отделов комендантской службы провинций, комендантов округов и крупных городов (14-18 августа 1945 г.). Предполагалось оценить первые шаги оккупа­ционного режима, установленного в соответствии с решениями Берлинской (Потсдамской) конференции. В ходе сбора обнару­жились существенные расхождения в интерпретации концепта «бесчинства», причем не только между «верхами» и «низами» ие­рархии СВАГ—ГСОВГ, это было известно и раньше, но и в среде самого высшего оккупационного руководства. Открывший сборы заместитель Главноначальствующего СВАГ по делам граждан­ской администрации И. Серов явно считал, что тема бесчинств в отношении немецкого населения находится где-то на перифе­рии актуальных проблем. Определяя главные темы сбора, Се­ров постарался задать максимально узкий фрейм для концепта «бесчинства». «Не основной вопрос, а попутно, — подчеркивал Серов, — вместе со всеми вопросами, это — вы должны указать на факты, особенно характерные проявления недисциплиниро­ванности со стороны военнослужащих, в частности отдельных командиров частей, не специально упор делать, а указать (кур­сив наш. — Авт.), чтобы мы могли принять меры в отношении этих людей. Особенно в провинциях Тюрингии и Саксонии есть случаи неблагополучия, скажем, в отношении использования захваченных ценностей, складов, трофей (так в документе. — Авт.) и т. д.»[80].

Судя по стенограмме сбора, представители руководящей вер­хушки СВА земель и провинций, отделов комендантской службы не только разделяли довольно беспечное отношение Серова к бес- чинствам[81], но и позволили себе какие-то весьма резкие высказы­вания в адрес немцев, впоследствии исключенные из стенограммы. Во всяком случае, выступивший утром следующего дня (15 августа) заместитель политсоветника СВАГ В. Семенов утверждал: «В вы­ступлениях начальников управлений можно было слышать, что не надо кормить немцев сахаром, что по отношению к Германии, к немцам все разрешается. Эти люди продолжают руководствовать­ся чувством мести. Всякое такое отношение к Германии товарищи склонны называть защитой своей чести. Нетрудно понять, куда может привести такая политика. Она приведет к невыгодной сто­роне. Она отбросит Германию в объятия третьих держав. Германия превратится в сателлита третьих держав, которые могут восполь­зоваться нашим промахом и используют Германию против нас. Я подчеркиваю, что такая политика могла бы нанести серьезный ущерб в будущем. Поэтому нужно серьезно и решительно бороться с произволом и насилием, привлекать виновных к ответственности. Эта борьба с насилием будет означать, что мы боремся также за честь нашей Красной Армии, за честь наших оккупационных войск в Германии»[82]. Семенов оказался единственным участником сборов, поднявшим проблему бесчинств на принципиальную политическую высоту. Остальные приняли его выступление «к сведению» и пере­шли к практическим проблемам: свободная торговля[83], топливо[84], ра­бочая сила[85], «финансовая денежная практика»[86]. Повода говорить о бесчинствах в отношении немецкого населения больше не было.

Так продолжалось вплоть до появления 16 августа на три­буне сборов маршала Жукова. Главноначальствующий СВАГ отметил, что в своем выступлении он остановится только «на не­которых политических задачах, которые нужно подчеркнуть»[87]. Из неполных 19 страниц собственноручно правленной Жуковым стенограммы больше трех страниц уделено борьбе с бесчинства­ми и нормализации отношений с немцами. Особая озабоченность Жукова видна даже по внесенной им в текст выступления правке: словосочетание «серьезный вопрос», прозвучавшее первоначаль­но на сборе, было поправлено в стенограмме: «очень серьезный вопрос»[88]. С самого начала выступление Жукова, который не при­сутствовал на совещании в первый день и не знал о содержании речей своих подчиненных, прозвучало диссонансом с позицией открывавшего сборы Серова. Напомним, что для заместителя Жукова по делам гражданской администрации «характерные проявления недисциплинированности со стороны военнослужа­щих» в Германии были «не основным вопросом, а попутно.»[89].

Жуков не только максимально расширил перечень «творимых бесчинств», связав их с уголовными составами преступления: «беззакония, грабежи, насилия, самоуправство и нарушение вся­ких законностей», — но и отказался от эвфемизмов, вновь ука­зав, что подобные действия допускают «оккупационные войска и репатрианты»[90]. Маршал лично потребовал от начальников СВА, «от всех военных и от нашего Штаба» «это прекратить и не считаться ни с каким сложностями этого вопроса. Если нуж­но пойти на самые крайности, если нужно кого-то расстрелять, то мы пойдем и на это, мы не остановимся перед расстрелами уголовных элементов, которые нам портят в наших основных вопросах. Мы не остановимся перед их уничтожением. Всякая мягкотелость, она нам может повредить»[91].

Главноначальствующий СВАГ лучше других понимал, что в новой «битве за Германию», которая теперь шла между быв­шими союзниками, вперед вырвется тот, кто быстрее добьется нормализации отношений с немцами, «выключит» операционный код «война» и прекратит связанные с действием этого кода бес- чинства[92]. Ведь практически одновременно с Жуковым коман­дующий британскими оккупационными войсками фельдмаршал Б. Монтгомери выступил с обращением к гражданам стран со­единенных наций в британской зоне и сообщил о своем приказе войскам «принимать строжайшие меры против всех тех лиц, ко­торые будут пойманы при совершении актов насилия или убий­ства, или которые занимаются планомерным грабежом»[93]. Жуков, как и Монтгомери, понимал, что любые беззакония в «его» зоне оккупации, кто бы их (эти беззакония) ни совершал, это «для нас очень невыгодно»[94]. Криминальная активность пусть даже «отдельных уголовных элементов», оказавшихся как вне армии, так и в ней самой, создавала неблагоприятный политический фон и допускала экстраполяцию немцами подобных «неприятных» впечатлений на весь советский оккупационный режим.

Когда 16 августа 1945 г. маршал Жуков выступал перед вер­хушкой СВАГ и ГСОВГ, итоги объявленной приказом № 063 «большой операции по очистке зоны от враждебных элементов»[95] еще не были подведены. Жуков не знал, что проческа не оправ­дала его ожиданий, что его удар, по крайней мере, частично ушел в песок. И проблема заключалась не только в том, что военные комендатуры просто не имели достаточных сил и средств для вы­полнения поставленной задачи[96], что координация и взаимодейс­твие между комендатурами и командирами частей и подразделе­ний оставляла, мягко говоря, желать лучшего[97]. В ходе прочески «враждебные элементы» из «своих» затерялись среди множества неправомерно задержанных, а потом отпущенных немцев. По­лучить полную картину этой масштабной операции практически невозможно. Часто о результатах прочесок сообщали «в целом», без конкретизации, но зато в сопровождении общих положитель­ных оценок: «после проработки приказа № 063 заметно повыси­лась дисциплина среди личного состава комендатур»[98].

Имеются косвенные свидетельства того, что исполнители про­чески восприняли новую акцию в контексте привычной очистки фронтовых тылов и, по крайней мере, в ряде случаев направили ее острие в первую очередь против немцев[99]. Нарушителей дис­циплины из военнослужащих было выловлено немного: в воин­ских частях об операции знали и своих, видимо, предупредили. Еще меньше было задержано тех, кто совершил какие-либо пре­ступления. Так, по отдельным сохранившимся в фондах СВАГ документам УСВА Мекленбург и Западной Померании соотно­шение различных категорий лиц, задержанных в этой провинции при проческе, выглядело примерно так: военнослужащие Крас­ной Армии (от 1,4% до 14,3% от общего числа задержанных), репатрианты (от 0,9 % до 35, 6 %), немцы (от 63,0 % до 92,9 %)[100].

Подобное доминирование «немецких целей» противоречило букве и духу приказа Жукова. Вместо того чтобы пресекать бес­чинства в отношении местного населения, военные коменданты и воинские начальники (по крайней мере, их заметная часть), продолжали чистить зону от потенциально опасных немцев, сле­дуя алгоритмам комендантской службы в прифронтовой полосе, в военное время. А со стороны военнослужащих воинских час­тей, привлеченных в проческе, имели место даже явные эксцессы в отношении немецкого населения[101].

Руководство СВА земель и провинций явно испытывало де­фицит «понимающих» военных комендантов. Примером «адек­ватного» (без «немецкого перегиба») оккупационного поведения при августовской проческе можно назвать алгоритм действий коменданта района Луккенвальде (Бранденбург) подполковника Безрученко. Задержанных немцев он быстро «фильтровал» и, при отсутствии криминала, немедленно отпускал по домам. Во­еннослужащих без документов — проверял и подвергал аресту на трое суток. Задержанных преступников — старался передать органам прокуратуры, хотя это ему не всегда легко удавалось[102]. При этом Безрученко и ему подобные жаловались на поведе­ние командиров воинских частей и подразделений. Некоторые не просто не желали наказывать «своих» за действия против гражданского немецкого населения, но и «всячески укрывали виновников, не останавливаясь при этом даже перед прямым об­маном комендантских работников»[103].

Доступные нам документы о результатах августовской массо­вой прочески территории Германии дают достаточно оснований считать, что направленность «большой операции», в которой приняли участие тысячи военнослужащих, была до конца не по­нята (или не принята) проводившими ее. Неудивительно, что начальник отдела комендантской службы провинции Мекленбург генерал-майор Еншин, докладывая 27 августа 1945 г. начальнику Управления комендантской службы СВАГ Горохову о результа­тах прочески, смог сообщить только общее число задержанных (7014) без разделения их на категории (немцы, репатрианты раз­ных национальностей, военнослужащие Красной Армии и т. д.), поскольку «представляемые донесения написаны общими фраза­ми без отражения реальности и разделения фактов»[104].

Подобное лексическое поведение низовых исполнителей при­каза — «общий» подход, скрывавший подлинные объекты и ре­зультаты проведенной акции, — было характерно и для военных комендантов провинции Бранденбург[105]. Все это свидетельство­вало о сбоях военно-бюрократической коммуникации — подчи­ненные не только делали, но и докладывали «наверх» — «не то» («не совсем то» или «совсем не то»!), что от них требовало началь­ство. Зато торопились сообщить, что со стороны личного состава, «участвовавшего в проческе, мародерства и насилия замечено не было». В подтверждение, чувствуя недоверчивость высшего военного руководства, представляли порой не предусмотренные никакими приказами «справки от бургомистров городов и насе­ленных пунктов»[106].

Жуков: «немецкие смыслы» концепта «бесчинства» (конец августа — 20 сентября 1945)

Приказ Главнокомандующего ГСОВГ Г. К. Жукова № 063 не принес ожидаемых результатов. 30 августа 1945 г. заместитель начальника СВА провинции Бранденбург генерал-майор Шаров среди факторов, отрицательно влияющих на настроения немцев, на первом месте назвал состояние снабжения, но на второе безоговорочно поставил «продолжающиеся случаи бесчинств по отношению к населению со стороны военнослужащих и репатриантов»[107]. В своем донесении заместителю Главно­начальствующего СВАГ И. Серову и члену Военного совета Ф. Е. Бокову от 10 сентября 1945 г. В. М. Шаров процитировал бывшего солдата Эрнста Хенске (Потсдам). Рассуждения Хенс- ке свидетельствовали: немцы не просто отправились от первого шока, но и начали оценивать, сравнивать и «выбирать» различ­ные оккупационные режимы на территории Германии. «Случаи бесчинств со стороны солдат к населению во время войны и вско­ре после нее неизбежны, — говорил Хенске. — Я это сознаю и не порицаю, так как сам был солдатом и делал это. Это же про­стило население и Красной Армии. Сегодня же прошло три с по­ловиной месяца, как закончилась война, но русская военщина ввела систему организованного грабежа и не думает прекращать злоупотребления. В настоящее время я являюсь противником Красной Армии, как и многие другие в Потсдаме. Если Красная Армия в ближайшее время не изменит своей тактики оккупации, то пусть не удивляется командование тому, что в некоторых районах провинции возникнут группы населения и начнут дейс­твовать против Красной Армии»[108]. Цитату из Хенске генерал- майор Шаров дополнил выдержками из коллективных обращений населения к властям с просьбой прекратить мародерство и бес­чинства. Назревал кризис доверия в отношениях с немцами.

19  сентября 1945 г. начальник СВА федеральной земли Саксо­ния генерал-полковник Катуков обвинит военных комендантов в том, что они все еще «недостаточно поняли» сущность приказа № 063, «не принимают никаких мер по задержанию преступников и ликвидации фактов мародерства, грабежа и насилия». Катуко­ву пришлось обратить внимание подчиненных на специфичность целей новой прочески, назначенной на 20-25 сентября 1945 г.: «вылавливание и задержание» именно «своих» нарушителей — «“отставших” военнослужащих, бежавших из лагерей репат­риантов, граждан СССР, незаконно прибывших в Германию»[109]. В октябре 1945 г. начальник Отдела комендантской службы про­винции Мекленбург продолжал настаивать на том, что военные комендатуры плохо выполняют приказ № 063 от 3 августа 1945 г.: «патрульная служба не организована, районы на патрульные участки не разбиты и патрулированием все населенные пункты не охвачены, жалобы от местного населения принимаются фор­мально, не расследуются, учет их ведется не всегда, меропри­ятий, кроме резолюций, не принимается, директива начальника СВА об усилении борьбы с бесчинствующим элементом и переда­ча всех задержанных органам прокуратуры не выполняется»114.

Весьма скромные результаты августовской «зачистки» окон­чательно убедили Жукова в пагубности для советской политики в Германии того масштабного явления, которое он определял концептом «бесчинства». Не полагаясь больше только на донесе­ния своих подчиненных, маршал, во-первых, попытался исполь­зовать для контроля над ситуацией прецедентные ЧП, дававшие возможность прибегнуть к стандартному бюрократическому нравоучению — объявлению личному составу частей и подраз­делений приказов о суровом наказании виновных (вплоть до угрозы расстрела перед строем). А во-вторых, предложил своим подчиненным взглянуть на неблагоприятное развитие событий через немецкий «микроскоп». 6 сентября Главнокомандующий ГСОВГ получил спецсообщение № 19 начальника отдела военной цензуры НКГБ в Германии подполковника Калинина о жалобах немецкого населения на тяжелое положение в связи с оккупаци­ей и на поведение отдельных военнослужащих Красной Армии. Из сводки Калинина, основанной на 2110 немецких письмах, отправленных в августе 1945 г., Жуков узнал «характерные вы­сказывания» немцев о русских. Суть этих высказываний своди­лась к эмоциональным обвинениям в «варварстве», к описаниям бесчинств, к констатации того, что прекрасные слова на пропа­гандистских плакатах расходятся с действительностью.

О распространенности подобных настроений советским окку­пационным властям было достаточно хорошо известно и из дру­гих источников. В уже упоминавшемся донесении зам. начальни­ка СВА провинции Бранденбург В. М. Шарова о политическом и экономическом состоянии провинции Бранденбург от 10 сен­тября 1945 г. обильно цитировались аналогичные «характерные высказывания»: «Ныне находящиеся в русской зоне оккупации советские войска совершенно разложились, и никакие приказы на них не действуют. Мы все надеемся, что Сталин пришлет сюда в скором времени новые дисциплинированные части, которые сменят разнуздавшуюся солдатчину»; «мы увидели носителей социализма в образе Красной Армии. После всего того, что мы перенесли от русских солдат и переносим сейчас, мы стали вра­гами русского социализма»[110]. Все эти инвективы выливались в вывод о том, что у американцев и англичан лучше: «Мы бы­ли бы рады, если бы русские со своими органами самоуправления отправились к чертям, а на их место пришли бы англичане и аме­риканцы и управляли нами. Мы были бы довольны и имели бы спокойствие»; «главное же (здесь и далее курсив наш. — Авт.) заключается в том, что англичане и американцы обеспечивают людям спокойствие»[111].

Это уже была «большая политика»!

7   сентября 1945 г. Военный совет ГСОВГ (Жуков и Телегин) издал директиву, адресованную командующим армиями, коман­дирам корпусов, дивизий и отдельных бригад. В директиве было всего три строчки: «Высылаю Вам выдержки из писем немцев. Прочтите их внимательно и подумайте, к чему это ведет. При­мите меры, чтобы немцы не жаловались на вас». Далее Жуков и Телегин просто воспроизвели упомянутое выше спецсообщение начальника отдела военной цензуры НКГБ в Германии подпол­ковника Калинина.

9 сентября 1945 г. был издан приказ № 00138 Военного сове­та ГСОВГ. Текст приказа № 00138, как и аналогичного приказа № 0020 по СВАГ, не сохранился. Оба документа были изъяты и уничтожены сразу после их отмены. Однако содержание до­кументов можно восстановить по изданным во исполнение этих приказов директивно-распорядительным материалам федераль­ных земель и провинций, поскольку «местные» добавления и кон­кретика занимали в них незначительное место. В основу нашей реконструкции положен приказ заместителя начальника СВА провинции Бранденбург № 027 от 15 сентября 1945 г., опублико­ванный во исполнение приказа № 0020 по СВАГ. Новая тактика борьбы с бесчинствами в отношении немецкого населения, назван­ная впоследствии «особыми мерами», сводилась к следующему:

  1. Перевести сержантский и рядовой состав на казарменное положение, запретить увольнения в город. Офицерский состав, имеющий в своем подчинении лиц рядового и сержантского со­става, должен быть «поселен вместе со своими подчиненными» и обязан «постоянно находиться» среди них. Предполагалось также «оборудовать специальные дома поблизости от управле­ний СВА для расселения среднего офицерского состава, а для всех вольнонаемных создать общежитие, куда переселить весь обслуживающий персонал». Увольнения в город были запрещены даже вольнонаемным.
  2. Взять на учет всех «антиморалистов» (выражение доку­мента. — Авт.), хулиганов, пьяниц, мародеров и лиц, «проявля­ющих бесчинство», и установить за ними особый надзор. На всех таких лиц следовало составлять именные списки и (ни больше ни меньше!) «представить для направления их в особые районы Советского Союза, чтобы они за границей не позорили больше наш Советский народ и Красную Армию в глазах наших союз­ников и германского населения». Тезис о депортации в «особые районы», скорее всего, был типичным перегибом, «расшифрован­ной» угрозой, возможно, бранденбургской самодеятельностью, поскольку подобные масштабные акции не были прерогативой командования ГСОВГ—СВАГ.
  3. Провести партийные, комсомольские и общие собрания «с целью разбора всех аморальных явлений, случаев бесчинства, грабежей и насилия, творимых военнослужащими в отношении немецкого населения», и на этих собраниях «заклеймить позором всех тех, кто своими гнусными делами до сих пор наносит нам большой вред»117.

Таким образом, изолировав военнослужащих от немцев, Жуков хотел взять хотя бы короткую передышку. Это время он собирался использовать для чистки войск и комендатур от «ан­тиморалистов», улучшения работы комендантской службы в СЗО и широкой агитационно-разъяснительной кампании в войсках. Такая экстраординарная мера как фактически полное (но, ско­рее всего, временное, вплоть до наведения порядка) прекра­щение всякого неформального общения с местным населением должна было не только дать выигрыш во времени и успокоить немцев, но и максимально повысить эффективность «прочесок» территории СЗО от различного уголовного элемента и праздно­шатающихся, поскольку «свои» теперь, как говорится, должны были сидеть дома. А с помощью концепта «бесчинства» Жуков не только описал массовые, плохо контролируемые преступные действия «антиморалистов» по отношению к населению Гер­мании, но и попытался сдвинуть «бегунок» логарифмической линейки военно-политической оценки «плохого поведения» во­еннослужащих в красную зону. На сей раз маршал предпочел привычный для него «размашистый» фронтовой формат.

На следующий день после выхода приказа № 00138 появилось закрытое письмо № 0962 начальника Политуправления ГСОВГ ге­нерал-лейтенанта Пронина — начальникам политотделов УСВА, заместителям военных комендантов по политчасти, партийным организациям военных комендатур. В письме говорилось, что «отдельные коммунисты военных комендатур» потеряли чувство партийной ответственности за порученную им партией работу и своим недостойным поведением порочат высокое звание члена партии Ленина—Сталина. Вместо того, чтобы с чувством высокой партийной ответственности, твердой рукой проводить в жизнь приказы Главноначальствующего СВАГ по наведению строгого оккупационного порядка в Германии, вести решительную борьбу с бесчинством и произволом со стороны отдельных военнослу­жащих по отношению к немецкому населению, «отдельные наши люди, в том числе коммунисты, творят произвол по отношению местного немецкого населения, разбазаривают материальные цен­ности, пьянствуют, сожительствуют с немками, ведут себя недо­стойно для советских людей и тем самым дискредитируют в глазах немецкого населения и союзных войск нашу Красную Армию.».

Подобные факты, сообщал Пронин об уже принятых мерах, были не единичными. Только за последнее время партийные комиссии соединений рассмотрели более 60 персональных дел и привлекли к партийной ответственности коммунистов военных комендатур «за развал работы, за пьянство, за произвол по от­ношению к местному немецкому населению»[112]. Политуправление ГСОВГ считало главной причиной всех аморальных явлений, имеющих место в комендатурах, «слабую требовательность ко­мандиров, отсутствие твердой воинской дисциплины и плохую организацию политико-воспитательной работы среди личного состава»[113]. Парторганизации на закрытых собраниях должны бы­ли обсуждать закрытое письмо совместно с приказом № 00138[114].

Таким образом, Жуков готовил серьезную акцию по наведению дисциплины и порядка на территории СЗО, в советских оккупа­ционных войсках, комплекс «особых мероприятий» — как по ко­мандной, так и по политической линии. Вполне возможно, что полная изоляция оккупационных войск от местного населения, введенная как временная чрезвычайная мера, как и решительные действия по наведению дисциплины в частях и подразделениях, помогли бы переломить ситуацию. С другой стороны, подобные огульные меры были чреваты массовым недовольством сотен ты­сяч воинов-победителей. Как бы то ни было, исполнение приказа Жукова было приостановлено Сталиным, который получил ко­пию приказа № 00138 от СМЕРШ, возможно, с комментариями о резко отрицательной реакции офицеров и солдат на угрозы Жукова и вынужденное затворничество в казармах.

Сталин: «не бесчинства», а «мародерские действия» (конец сентября 1945 — весна 1946)

20 сентября 1945 г. последовало указание Верховного Глав­нокомандующего № 11131 Военному совету ГСОВГ об отмене приказа № 00138. Сталин счел приказ неправильным «в виду его огульного характера и несправедливости, т. к. из-за мародерских действий отдельных военнослужащих огульно и несправедливо наказывается весь командный состав до командиров рот вклю­чительно», и вредным, так как он «не укрепляет дисциплину, а наоборот, ломает ее, дискредитируя командный состав в глазах рядовых»[115]. Опасался Верховный Главнокомандующий и возмож­ной реакции союзников на этот приказ: «Я уже не говорю о том, что если этот приказ попадет в руки руководителей иностран­ных армий, они не преминут объявить Красную Армию армией мародеров». Чтобы не бросать «тень на командование Группы», Сталин не стал издавать формальный приказ Ставки об отмене приказа, но потребовал, чтобы:

«1. Приказ был отменен немедленно с донесением об этом в Генеральный Штаб.

  1. Подобные приказы, имеющие серьезный характер, не изда­вались впредь без предварительного сообщения в Ставку о ваших соображениях.
  2. Копии всех ваших приказов посылались в Генеральный штаб».

«Советую вам, — писал Верховный главнокомандующий, — усилить политическую работу в войсках группы и почаще прибегать к суду чести, вместо того, чтобы пугать людей приказами и таскать офицеров в суд, как проворовавшихся уголовников. Я думаю, что это будет лучшее средство для ликвидации маро­дерских действий»[116].

Понятно, что в тот же день, 20 сентября 1945 г., был издан приказ Главнокомандующего ГСОВГ № 0207. Войска и комен­дантские службы с удивлением узнали, что, оказывается, «за последнее время», то есть всего за десять дней (и это при том, что не все части успели получить свой экземпляр отменяемого приказа!), Военные советы армий, командиры соединений, час­тей и политорганы войск Группы уже «провели большую рабо­ту по укреплению дисциплины и наведению порядка в войсках. В связи с этим надобность в проведении особых мероприятий, указанных в приказе № 00138, отпала». Взамен ранее обещанных наказаний, ужесточения дисциплины и казарменного положения Жуков приказал:

«1. Мой приказ от 9.9.45 г. за № 00138 отменить.

  1. Военным советам армий, командирам соединений, частей и политорганам:

а)   усилить политработу в войсках, с целью разъяснить всему личному составу необходимость полного изжития аморальных явлений и дальнейшего укрепления воинской дисциплины;

б)   шире использовать офицерские суды чести и товарищеские суды для воздействия на тех военнослужащих, которые своим недостойным поведением подрывают авторитет воинов Красной Армии;

в)   шире практиковать меры поощрениях офицерам, которые образцово работают и честным выполнением воинского долга добились хорошего порядка и дисциплины в своих частях и под­разделениях.

  1. Учитывая особую секретность моего приказа № 00138 и, во избежание его утери, этот приказ из войсковых штабов изъять, вернуть в Штаб Группы и уничтожить установленным поряд­ком.»123.

21 сентября 1945 г. был отменен, изъят и уничтожен «установ­ленным порядком» и соответствующий приказ по Штабу СВАГ № 0020. Об отмене обоих приказов было объявлено всему офи­церскому составу — до командира роты включительно, а значит, известие об отказе от «особых мер» широко разошлось по войс­кам. В результате дальнейшее развитие событий пошло по на­ихудшему варианту. Военные коменданты, командиры воинских частей были дезориентированы, а замысел Жукова дезавуирован. Отмена приказа № 00138 не могла быть воспринята массой воен­нослужащих иначе, чем признание status quo. Взамен, образно говоря, структурной реформы в отношениях с немцами (правда, за счет серьезного нажима на своих), борьба с бесчинствами ушла в сферу борьбы с конкретными виновниками, которых, к тому же, все еще неохотно ловили и еще менее охотно наказывали.

В конце концов стратегическая линия Жукова на максималь­ное ограничение неформального общения советских военнослу­жащих с немецким населением все равно была реализована — и в ГСОВГ, и в СВАГ, но гораздо медленнее, значит, и менее эффективно. Сокращение числа бесчинств пошло, можно сказать, «естественным» путем: через постепенное улучшение комендант­ской службы, отказ от стихийного комплектования комендатур и чистку их состава, плановое удаление из СЗО потенциально опасных контингентов — демобилизация «старых солдат», вывоз (и вывод) репатриантов в СССР; усиление взаимодействия с не­мецкой полицией, отселение военнослужащих в военные городки и «советские колонии», повышение судимости за преступления, входившие в пул «бесчинств»; упорядочение политико-воспита­тельной работы с новыми пополнениями ГСОВГ и СВАГ. Все эти факторы сами по себе положительно влияли на ситуацию и сопровождались постепенным сокращением бесчинств за счет удаления «групп риска» и уменьшения контактов военнослужа­щих с немцами.

Жуков с его «особыми мерами» немедленного прекращения бесчинств выпал из системы. В ход пошел иной алгоритм — по­степенное, довольно медленное возвращение деяний и проступ­ков против немецкого населения в «нормальное» русло воинских преступлений и дисциплинарных нарушений. Политику маршала (по совершенно разным причинам) не приняли ни Сталин, ни сред­нее, ни тем более нижнее звено военно-бюрократической машины. В итоге Жуков оказался чуть ли единственным деятелем, который в июне—сентябре 1945 г. попытался сформировать оценочный кон­цепт «бесчинства» (т. е. фрейм для идентификации серьезнейшей оккупационной проблемы) и выработать адекватные угрозе меры воздействия. Сначала Жукова не поняли его подчиненные — они «почему-то» не хотели слушаться и «правильно» исполнять при­казы. А потом жуковская политика (отделить армию от немцев, запереть солдат и офицеров в казармах) была быстро и грубо прекращена Сталиным. А проблему «бесчинств» пришлось решать не по быстрому (жуковскому) алгоритму, а по «органичной» мо­дели Сталина — замена солдат и офицеров, вывод бесшабашных ветеранов из Германии, усиление комендантской службы, и со­ветские благоглупости типа «судов чести».

«Переинтерпретация» бесчинств в заурядное «мародерство» в конце сентябре 1945 г. стала одним из факторов снижения ав­торитета советского оккупационного режима в Германии, подры­вавшим сталинский вариант ее объединения. Возникшее в конце лета — начале осени 1945 г. «торможение» борьбы с бесчинства­ми в советской оккупационной зоне было со всей очевидностью связано с конфликтом интерпретаций концепта «бесчинства» на всех уровнях советской бюрократической машины, вплоть до самого высшего: Сталин versus Жуков. Вряд ли можно вести речь просто об «ошибке Сталина» или о нереализованных достиже­ниях Жукова. Советская бюрократическая коммуникация проти­вилась быстрому решению массовых социальных проблем иным методом, чем массовые репрессии. А прибегать к таким репресси­ям в отношении солдат-победителей было смертельно опасно для режима, во всяком случае, в 1945 г. Сталинская диктатура, попав в ловушку собственной репрессивной природы, свела вничью первый раунд борьбы с политически опасным социальным злом и потеряла темп в борьбе за завоевание авторитета у немецкого населения. Управленческий концепт «бесчинства», наполненный «немецкими смыслами» и новой политической риторикой «заво­евания Германии» на свою сторону, был скомпрометирован.

Отменив действие приказа № 00138, Сталин, опасавшийся, возможно справедливо, отрицательной реакции войск и репу­тационных потерь в отношениях с союзниками, лишил Глав­нокомандующего ГСОВГ/Главноначальствующего СВАГ воз­можности воплотить присущую ему жесткость в «особые меры» борьбы с бесчинствами в СЗО. В то же время отмена приказа сама по себе не могла полностью заблокировать «жуковский» ал­горитм противостояния бесчинствам. Предложенные Сталиным паллиативные методы борьбы с тем, что Генералиссимус называл «мародерскими проявлениями», — агитация, суды чести и т. п., были весьма неубедительной альтернативой жуковским «особым мерам», изолировавшим военнослужащих от немецкого населе­ния и открывавшим путь к эффективному «отлову» и примерному наказанию преступных элементов.

Даже после отмены приказов № 00138 по ГСОВГ и № 0020 по СВАГ, на закрытых партийных собраниях продолжались об­суждения письма Политуправления ГСОВГ от 10 сентября 1945 г., вдохновленного жуковским приказом. Эти обсуждения обнару­жили неразбериху в головах коммунистов: «или всех немцев ко­сили под гребенку, или же начинали с ними панибратствовать»[117]. К счастью, политический main stream все-таки определился. Выступавшие стали подчеркивать, что «мирное население в на­ших войсках должно видеть культурных победителей, подающих пример»[118]. Бесчинства, как этого и требовал Жуков, расценива­лись как действия по подрыву авторитета СССР у немцев. «Что мы представляем в Германии здесь сейчас — это руки Советской власти, — внушали коммунистам на партийных собраниях, — а эти руки должны быть чистыми, мы должны чистыми руками поддерживать здесь авторитет Советского государства. Авто­ритет в глазах немцев для нас сейчас очень важен, как важной является дисциплина. А у нас что? «ЧП» за «ЧП», дебош за де­бошем.»[119].

Подобный фрейм концепта «бесчинства» не только превращал противоправные действия по отношению к немецкому населению во вредный (вражеский) политический проступок, но и устанав­ливал безусловную связь прекращения бесчинств с проблематикой «оккупационного поведения» военнослужащих, их способностью (и готовностью) «правильно», т. е. в соответствии с предписа­ниями высшего руководства выполнять «роль победителем над Германией (курсив наш. — Авт.) о[120]. В любом случае, в агитаци­онной практике проблема ставилась глобальнее, чем сталинские «мародерские действия».

Понимая сложность сложившейся обстановки, Жуков про­должал осторожно гнуть свою линию. В сентябре 1945 г. маршал ходатайствовал перед народным комиссаром обороны СССР, т. е. перед Сталиным, о разжаловании в рядовые и снижении в воин­ских званиях группы офицеров за систематические пьянки с де­бошами, самовольные отлучки, мародерство, рукоприкладство и недисциплинированность. Соответствующий приказ (приказ НКО № 0255) был издан 13 октября 1945 г. Однако объявлен он был по ГСОВГ только через месяц, 17 ноября 1945 г.[121] Объявляя приказ, Жуков предупредил весь офицерский состав, что за «про­ступки, порочащие звание советского офицера», он «и впредь будет строго наказывать, не считаясь ни с какими заслугами»[122]. Маршал, по-видимому, полагал, что такая показательная акция, одобренная на самом высоком уровне, поможет наведению поряд­ка. Приказ № 0255 был взят на вооружение политработниками, которые «широко использовали его в политико-воспитательной работе с офицерским составом»[123].

Были приняты дисциплинирующие меры и к сотрудникам военных комендатур. 28 декабря 1945 г. приказом № 0122 Глав­ноначальствующего СВАГ/Главнокомандующего ГСОВГ был поднят вопрос о низкой воинской дисциплине в военной комен­датуре г. Торгау. Ранее из комендатуры уже «было изгнано более 12 человек», но дисциплина не улучшилась. Было отмечено, что военный комендант и его заместитель по политчасти не ведут борьбы за наведение порядка и дисциплины не только в райо­не, но и внутри комендатуры. Пользуясь попустительством, личный состав пьянствовал и допускал самочинные действия по отношению к местному населению. Военный комендант и его заместитель по политчасти были сняты с должности, командир роты охраны и другие сотрудники комендатуры были аресто­ваны на 10-15 суток, один из сержантов разжалован, другой — предан суду Военного Трибунала. Приказ № 0122 был отпечатан в типографии в количестве 657 экземпляров и разослан по всем комендатурам[124]! Подобные шаги были предприняты и в УСВА земель[125].

Несмотря на отмену, исподволь продолжал «работать» и при­каз № 0020 по СВАГ. 1 октября 1945 г. начальник отделения комендантской службы и боевой подготовки провинции Бранден­бург подполковник Марченко переслал начальнику Управления военных комендатур округа Эберсвальде Валюгину резолюцию начальника Отдела комендантской службы провинции Бранден­бург генерал-майора Федотова: «Полковнику Валюгину!! Приказ 0020 не понят. Если из одного лишь района из штата отчислить 7 офицеров и 11 бойцов, то в комендатурах округа никого не ос­танется. Отчислению подлежат злостные хулиганы, пьяницы и мародеры, на которых никакие меры воздействия результатов не дали»[126]. Следовательно, в военных комендатурах не только продолжали чистку и составляли списки «антиморалистов», как этого требовал отмененный приказ № 0020, но даже ударились в перегибы[127].

Жизнь продолжала диктовать необходимость особых, «изо­ляционистских» мер, которые как раз и предусматривал приказ № 00138. Но к ним стали прибегать не «огульно», а «точечно», как к особой форме наказания, чтобы как-то разрядить обстанов­ку в «горячих точках». Например, в ноябре 1945 г., все шоферы УСВА федеральной земли Саксония были переведены на казар­менное положение из-за «бесцельной гонки машин по городу»[128]. 14 декабря 1945 г. и. о. начальника Управления военных комен­датур Берлинского округа доложил начальнику Отдела комен­дантской службы СВА провинции Бранденбург, что «для ликви­дации случаев мародерства, насилия над немецким населением и нарушением воинского порядка со стороны военнослужащих 266 СД при личном выезде к командиру 266 СД генерал-майору Красноштанову, намечены следующие мероприятия:

  1. Весь офицерский состав переводится на казарменное по­ложение (курсив наш. — Авт.), а не имеющие подразделений привлечены на учебные сборы.
  2. Рядовому и сержантскому составу запрещено увольнение со двора.
  3. Офицерскому составу запрещено посещение ресторанов и пивных, а хозяевам последних запрещен отпуск спиртных на­питков военнослужащим.
  4. Усилена комендантско-патрульная служба в населенных пунктах и, особенно, в районе общественных мест»[129].

Периодическое применение подобных «особых мер» говорило о том, что ситуация в воинских частях оставалась сложной. Неко­торые командиры были не очень заинтересованы в выявлении и за­держании проштрафившихся военнослужащих, не желали ронять честь мундира и продолжали сквозь пальцы смотреть на противо­правные действия своих подчиненных в отношении немцев. В от­чете за декабрь 1945 г. начальник Отдела комендантской службы СВА провинции Саксония Г. Д. Мухин отмечал «недостаточную требовательность и мягкотелость командиров и начальников частей к нарушителям»[130]. Об этом информировал 14 ноября 1945 г. на­чальника Отдела комендантской службы СВА федеральной земли Саксония и начальник Управления комендантской службы округа Цвиккау подполковник Тарасов: «Несмотря на то, что комендатурой обо всех задержанных и творимых безобразиях сообщается коман­дирам частей — результатов ни один командир части. не сообща­ет. Жалобы со стороны местного населения продолжают поступать не в меньшем количестве. Такое положение дальше не терпимо»[131].

Спустя три месяца, в марте 1946 г., тот же Мухин чуть ли не до­словно повторил свои претензии к командирам некоторых частей, рассматривавших задержание их подчиненных комендантскими патрулями «как факты репрессий»[132]. Квинтэссенцией такого отношения к действиям военных комендантов и их сотрудников по установлению твердого оккупационного порядка стали слова командира одной из стрелковых дивизий, прибывшего в военную комендатуру с претензиями на задержание подчиненных: «Вы, <.> вашу мать, сидите здесь и только пишете бумаги о том, что мои или другие солдаты <.> какую-то немку, а вопросами обслуживания воинских частей не занимаетесь»[133].

«Плавающий» концепт и регулярная военно-бюрократическая лексика (апрель 1946 — конец 1948)

Ко времени ухода Г. К. Жукова с поста Главнокомандующего ГСОВГ — Главноначальствующего СВАГ (март 1946 г.) пробле­ма бесчинств в отношении немецкого населения была еще далека от своего разрешения. Во всяком случае, она решалась медлен­нее, чем того хотелось бы маршалу. Следует, однако, заметить, что, несмотря на распространенное среди, по крайней мере, час­ти немецкого населения СЗО мнение («у американцев и англичан спокойнее»), ситуация у союзников тоже была далека от идеаль­ной. И Жуков, и военные администрации союзников сходились в общей интерпретации основных субъектов незаконных дейс­твий в отношении гражданского населения Германии. В марте 1946 г. Военная администрация Американской зоны в числе ос­новных проблем, стоявших, «как и в прошлые месяцы», перед блюстителями порядка, называла воровство, ограбление квартир и «беспорядки, создаваемые перемещенными лицами и, отчас­ти, американскими войсками (курсив наш. — Авт.)[134].

После ухода маршала Жукова командование СВАГ и ГСОВГ резких действий в борьбе с бесчинствами против немецкого на­селения старалось не предпринимать. На этот счет продолжало действовать недвусмысленное распоряжение Верховного Главно- командующего[135]. Решение проблемы бесчинств, как было показано выше, шло «естественным» путем и без всеобъемлющих «особых мер» — в рамках «прочесок», борьбы с самоволками, ЧП и воин­скими преступлениями и «изоляционистских» дисциплинарных ударов по болевым точкам. Борьба разворачивалась на фоне вто­рой очереди массовой демобилизации военнослужащих, чистки офицерского корпуса СВАГ и усиления комендантской службы в СЗО. В своей совокупности эти процессы улучшили ситуацию и существенно способствовали изжитию массовых бесчинств. Проблема стала медленно (хотя, может быть, и слишком поздно) утрачивать свой угрожающий для германской политики Сталина образ, а концепт «бесчинства» — обнаружил склонность «сузить­ся» до приемлемой бюрократической нормы.

В середине 1946 г специфически оккупационная проблема «бесчинств» попала в общевойсковой контекст. На основе при­каза Главнокомандующего Сухопутными войсками маршала Конева[136] Военный совет ГСОВГ выпустил свое постановление № 0048 от 25 июля 1946 г. о борьбе с ЧП и самоволками. Это постановление отсутствует среди рассекреченных документов СВАГ. Однако его содержание, как и содержание сопутствующей директивы начальника Управления комендантской службы СВАГ № 002825, можно частично восстановить по несекретным планам мероприятий, принятым в УСВА земель и провинций, а также по отчетно-информационным документам[137]. Помимо проведения обычных в таких случаях совещаний военных комендантов райо­нов и городов, изучения с офицерским составом (до командиров рот включительно) приказа Главкома Сухопутными войсками № 014 предусматривались следующие мероприятия:

  1. Проверка законности пребывания всех команд военнослу­жащих, проживающих в отрыве от своих частей, и отправка всех «незаконно проживающих и недисциплинированных» — в части с предписаниями, а не имеющих документов — в органы военной контрразведки СМЕРШ.
  2. Составление планов облав и прочесок населенных пунктов и увеселительных мест (ресторанов, кабаре и других питейных заведений).
  3. Ведение журналов учета разыскиваемых дезертиров, чем раньше военные комендатуры и воинские части откровенно ман­кировали.
  4. Предупреждение бургомистров населенных пунктов и лан- дратов районов о «категорическом запрещении, под страхом уго­ловной ответственности, приема военнослужащих на ночлег без ведома военного коменданта».
  5. Просмотр красноармейских книжек рядового и сержантско­го состава, внесение в них исправлений о прохождении службы и наклеивание в книжки фотокарточек. С конца августа всех ря­довых и сержантов без красноармейских книжек с фотокарточка­ми следовало задерживать и направлять под конвоем в части.
  6. Введение бланков увольнительных записок единого образца.
  7. Запрет увольнений в ночное время.
  8. Улучшение взаимодействия (взаимное информирование) между военными комендантами и командирами частей и соеди­нений «по каждому случаю нарушения воинской дисциплины военнослужащими дислоцирующихся частей».
  9. Арест и предание суду за незаконное пребывание за гра­ницей демобилизованных военнослужащих и гражданских лиц, уволенных из советских учреждений в СЗО, но продолжавших проживать в населенных пунктах свыше 5 суток.

Кроме того, были намечены тематические партийные, комсо­мольские и красноармейские собрания с разъяснением приказа

 

Главкома и постановления Военного Совета ГСОВГ, нового Дисциплинарного Устава Вооруженных сил СССР (1946 г.), политинформации о полузабытом довоенном Указе Президиума Верховного Совета СССР от 6 июня 1940 г. об уголовной ответ­ственности за самовольные отлучки и дезертирство.

Запланированные мероприятия в какой-то мере были частич­ным возвращением к замыслам Жукова, отвергнутым в свое время Сталиным. Но в новом приказном формате концепт «бесчинства» начал утрачивать свои «немецкие» смыслы, а также указания на массовую распространенность этой оккупационной болезни. Его все чаще стали заменять более привычными (уставными) концептами — «ЧП», «нарушения воинской дисциплины» и т. п. Основное внимание сосредоточилось на самовольных отлучках. Именно они были распространенным и опасным видом воинских правонарушений, часто сопровождались более тяжкими преступ­лениями. Объявленные меры, в большинстве своем не носили экстраординарного характера. Косвенно это свидетельствовало о том, что военное командование стремится поскорее вернуться к обычной армейской практике, более соответствующей условиям мирного времени, хотя и с использованием в ряде случаев угро­жающей риторики.

К сентябрю 1946 г. обычные дисциплинарные методы борьбы с ЧП были дополнены повышенной активностью оккупацион­ной власти, готовившейся к выборам местного самоуправления. В некоторых городах и населенных пунктах СЗО было отмечено снижение общего уровня бесчинств. И именно в связи с подго­товкой к выборам! В это время центр тяжести немецких жалоб на бесчинства начинает смещаться от указаний на вопиющие беззакония в сторону более мягких форм злоупотреблений ок­купационным преимуществом. По некоторым сведениям, нака­нуне выборов к борьбе с бесчинствами подключились офицеры отделений пропаганды, владевшие немецким языком. В городе Франкфурт-на-Одере, который, по оценке начальника отде­ления пропаганды майора Лернера, «заслужил печальную славу из-за непрекращавшихся бесчинств военнослужащих и репатриантов», где большая часть населения «в той или иной степени пострадала от бесчинств»145, стали практиковаться вы­езды на происшествия офицеров отделения пропаганды. «Если на место происшествия, — отмечал Лернер, — выезжает офи­цер, знающий язык, и если происшествие касается немецкого населения, то немедленно устанавливается виновник из числа наших военнослужащих. Бичом в июле месяце было хищение овощей и фруктов с немецких огородов и садов. Военным комен­дантом была установлена четкая система оповещения о проис­шествиях и немедленного выезда на место. В десятках случаях мы задерживали в немецких садах военнослужащих и аресто­вывали, или заставляли на месте заплатить за причиненный ущерб. Патрульная служба также была значительно улучшена и в результате к сентябрю месяцу (1946 г. — Авт.], с одной сто­роны, происшествия почти прекратились, и с другой стороны, население знает, что лучшим блюстителем порядка в городе является комендатура»[138].

Обозначившиеся осенью 1946 г. сдвиги в борьбе с бесчинства­ми были закреплены постановлением Военного Совета ГСОВГ № 0061 от 24 декабря 1946 г. «Об укреплении дисциплины и по­литико-морального состояния среди личного состава войск Груп­пы». Этот документ до сих пор находится на секретном хранении. Однако, судя по планам, принятым в его исполнение в военных комендатурах, постановление помимо обычных агитационных действий, «проработок на совещаниях», зачетов на знание Ус­тава внутренней службы содержало в себе дополнительные «изоляционистские» меры в духе сентябрьского (1945 г.) приказа Жукова № 00138. Увольнения в городские отпуска «одиночным порядком» были запрещены. Разрешались только организован­ные коллективные экскурсии и «прогулки командами» под руко­водством офицеров. Предусматривалось также увольнение «всех немцев с работы на пищеблоке» и сокращение до минимума «об­служивающего персонала немцев специалистов». Одновременно с насаждением «изоляционизма», пусть и в более мягком вариан­те, вернулась жуковская общеполитическая риторика, усиленная дискурсом о бдительности[139].

Через полгода, 14 июля 1947 г., Главноначальствующий СВАГ издал приказ № 0233 «Об усилении мер борьбы с пре­ступностью, ЧП и аморальными явлениями в частях, учрежде­ниях и военных комендатурах СВАГ». Судя по планам мероп­риятий, принятым в УСВА, приказ был воспринят прежде всего как сигнал об усилении агитационной работы, изучении Уста­вов, в первую очередь Устава Внутренней Службы, и контроле за их исполнением, т. е. как довольно рутинное мероприятие по укреплению дисциплины, соблюдению правил внутреннего распорядка и т. д. Столь вялая реакция на вышестоящий «сиг­нал» не устроила Штаб СВАГ. Он назначил проверку исполне­ния своего приказа и по ее результатам издал специальную ди­рективу[140]. Проверка охватила СВА земли Саксония-Ангальт, советский сектор оккупации г. Берлина и Транспортное управ­ление СВАГ. Она зафиксировала наличие серьезных проблем: неудовлетворительный розыск дезертиров, непродуманность и бессистемность облав и засад, наложение «начальниками всех степеней» взысканий на военнослужащих «без учета ха­рактера поступка», «попустительство к нарушителям воинской дисциплины и порядка», «спешное и поверхностное» зачитыва­ние приговоров военных трибуналов (без «должной разъясни­тельной работы»). Отмечалось также бездействие судов чести, рекомендованных в свое время Сталиным. В перечне наиболее распространенных ЧП и преступлений («дезертирство, убийс­тво, ранения и самоубийства») уже отсутствовали важнейшие «точки входа» в жуковский концепт «бесчинства» — мародерс­тво, насилия в отношении немецкого населения и т. п. Даже такое понятие из пула «бесчинств», как «безобразия», сущест­вовало уже в принципиально ином фрейме. Это были не «безоб­разия» в отношении немецкого населения, а организационные провалы сваговской бюрократии, способствующие ЧП и воинс­кой преступности[141].

Начиная с этого времени, объем использования концепта «бесчинства», так и не сыгравшего в сентябре 1945 г. своей роли в быстрой, «жуковской», реструктуризации отношений с немца­ми, начинает сокращаться. Косвенно это свидетельствовало о по­зитивной динамике перехода ГСОВГ и СВАГ на новый опера­ционный код, в котором управленческий концепт «бесчинства», экстраординарный по замыслу своего создателя Жукова, мог восприниматься уже как семантически избыточный. Незаконные действия военнослужащих по отношению к немцам во фрейме «обычной» оккупации уже нельзя было описывать как массовое явление. Следовало подчеркивать их исключительность, если не единичность. Продолжался процесс медленного вытеснения из нормативно-приказных документов, поначалу высшего уп­равленческого уровня, форсмажорной жуковской лексики 1945 г.

(«бесчинства», «безобразия» и т. п.) и ее замещение привычными военно-бюрократическими концептами — «ЧП», «преступления», «проступки», «нарушения воинской дисциплины» и т. п.

Тенденция к смягчению управленческих оценок вовсе не оз­начала, что проблема массовых бесчинств больше советское командование не беспокоила. Опасное социальное явление первого года оккупации удалось загнать в дисциплинарную резервацию, изолировав военнослужащих от немцев. Но оно отнюдь не полностью изжило себя «естественным» путем и продолжало наносить советскому оккупационному режиму в Германии репутационные потери. Так, в сентябре 1947 г. по­надобились все-таки особые (дополнительные) меры по борьбе с преступностью в СЗО. Во-первых, были объявлено о создании смешанных (из военнослужащих комендатур, местных воин­ских гарнизонов и немецких полицейских сил) постов, патрулей и оперативных команд. Основной задачей этих оперативных единиц Главнокомандующий ГСОВГ — Главноначальствующий СВАГ объявил охрану общественного порядка и безопасности на всех проездных путях, в населенных пунктах и лесных мас­сивах, «а не только там, где уже зарегистрированы уголовные преступления (бандитизм, убийства, вооруженные ограбления, изнасилования и др.)». Во-вторых, при начальниках УСВА надлежало создать (и созывать ежемесячно) «постоянно дейс­твующие совещания по борьбе с преступностью» в составе начальников отделов внутренних дел и комендантской службы УСВА, военного прокурора земли, военного прокурора армии или войскового соединения, председателя военного трибунала, заместителя начальника УСВА по политчасти и начальников политотделов войсковых соединений[142].

Если для описания срывов в поведении военнослужащих Советской военной администрации и военных комендатур, т. е. тех, кто сам был ответственен за поддержание правильного ок­купационного режима в СЗО, командованию уже не требовался концепт «бесчинства», то применительно к частям и подраз­делениям ГСОВГ жуковский концепт еще сохранял свое зна­чение. Во всяком случае, приказ Главнокомандующего ГСОВГ № 036 «О наведении должного воинского порядка в гарнизонах» от 20 ноября 1948 г.[143] вновь говорил о «борьбе с самовольными от­лучками, пьянством и бесчинством по отношению к местному немецкому населению (курсив наш. — Авт.)». Главнокоманду­ющий потребовал совместного расследования «случаев насилия, грабежей и других бесчинств», «совместных разборов жалоб местных жителей на военнослужащих, поступающих в полицию, местные органы самоуправления, военные комендатуры», уста­новления единого «порядка выявления виновных в нарушении порядка и дисциплины, привлечения их к ответственности» и, наконец, проведения облав, засад, периодических проверок тех мест, где было запрещено находиться советским военнослужа­щим, — немецких ресторанов, гостиниц и домов, находящихся на подозрении у полиции[144].

Вместо заключения

Концепт «бесчинства в отношении немецкого населения» представлял собой бюрократический неологизм, созданный под конкретную управленческую задачу — прекращение массовых противоправных действий против немецкого населения и для кон­кретного объекта управления — советской зоны оккупации Гер­мании. Он «работал» с перебоями относительно короткий период времени. Выбор «бесчинств» (и всей линейки синонимов к этому слову) в качестве важной оценочной категории в начальственной лексике СВАГ в целом ряде случаев предполагал значительный разброс в толковании и словоупотреблении. В послевоенной ситуации жесткий военно-бюрократический язык явно нуждал­ся в гибких определениях, заимствованных из «естественного» языка. «Плавающий» смысл концепта обнаружен нами даже там, где, по определению, должны были существовать единообразие и однозначность — в приказах, постановлениях и распоряжени­ях высших уровней советского управления. Если же опускаться ниже по бюрократической лестнице, то окажется, что жуковский управленческий неологизм допускал слишком большое количес­тво интерпретаций. Этим он был хорош, поскольку подходил для описания «пестрого сора» реальной жизни. Этим же был и плох, поскольку ограничивал необходимое для эффективного управле­ния единообразие оценок.

«Бесчинства» в документах СВАГ — это и факты насилия[145], и грабежи[146], и пьянство, и хулиганство[147], и даже бесцеремонные действия сотрудников комендатуры (требования предоставить им бесплатно «мебель и абажур»), самодурство военного комен­данта, ругающегося «похабными словами» и арестовывающего на трое суток немца за то, что тот не сумел достать подходя­щих ковров для комендантской квартиры[148]. «Бесчинствовать», по мнению сваговцев, могли и немцы. Так, один из выступав­ших на заседании партбюро УСВА земли Саксония заявил, что «немцы при выселении бесчинствуют в оставляемых ими домах, все разрушают и вывозят вплоть до дверной ручки»[149]. Расплыв­чатость определений, их общий характер, отсутствие четких указаний, что именно понимать под бесчинствами, беззаконием, насилием[150] и т. д., приводили к тому, что система наказаний за такие действия, особенно в первые месяцы оккупации, так же была неопределенна, размыта и произвольна. Все зависело от командира — именно он отвечал за первичное дознание и принимал по результатам этого дознания решение о передаче дела в воен­ную прокуратуру.

Вообще говоря, последовательности, логики и стройности в во­енно-бюрократическом использовании концепта «бесчинства», можно обнаружить ровно столько, сколько их было в реальной жизни, — мало. При описании подобных случаев привычная для историков «позитивная критика» источников, их сопоставление друг с другом в контексте «достоверности и репрезентативнос­ти», другие интеллектуальные манипуляции с текстом, в конеч­ном счете, каждый раз приводит к созданию несовместимых друг с другом исторических нарративов, от которых только политики могут лукаво требовать «всей правды» и однозначности оценок. Поэтому авторы, вопреки многолетней привычке, решили закон­чить свой рассказ не «итогами» и «выводами» (в конце концов, так пишут докладные записки, а не исторические очерки), а воп­росом, на который у них нет окончательного ответа. Возмож­на ли историческая верификация такого постмодернистского дискурса, в котором некий, всегда неполный, набор аутентичных (или не очень) высказываний и мнений служит основанием для правдоподобий, достигаемых за счет логической связности фраг­ментов авторского нарратива и манипулятивных цитатных под­тверждений — хотя бы после того как он (нарратив) будет очищен от идеологии простейшим способом — авторской самоцензурой? Или «плавающий» смысл любого исторического нарратива и яв­ляется отныне аутентичной реконструкцией прошлого?

В. А. Козлов, М. Е. Козлова

Из книги «Русский Сборник: исследования по истории России \ Том XIV. М. 2013

 



[1]      Научные руководители проекта — Дэвид К. Пайк (Университет Северной Каролины в Чепел Хилл) и В. А. Козлов (ГА РФ), координатор — В. А. Тю- неев (ГА РФ). Предметно-тематическое индексирование документов СВАГ было выполнено М. Е. Козловой под руководством В. А. Козлова. Создан­ный М. Е. Козловой предметно-тематический тезаурус основан на изучении de visu более 30 тысяч нормативно-распорядительных, отчетно-информаци­онных и партийных документов СВАГ и управлений СВА (УСВА) земель советской зоны оккупации.

[2]      Подробнее см.: http://svag.garf.su/svag — пункт меню «О проекте», подпункт меню «Тезаурус СВАГ» — критерии отбора документов, принципы и проце­дуры индексирования.

[3]       См. например: Купина Н. А. Тоталитарный язык: Словарь и речевые реакции. Екатеринбург. Пермь, 1995; Чудакова М. Язык распавшейся цивилизации: материалы к теме // Чудакова М. Новые работы: 2003-2006. М., 2007; Барсукова В. В. Об изменениях тоталитарного дискурса в советскую эпоху // Вестник Пермского университета. Пермь, 2010. Вып. 2 (8) (Российская и зарубежная филология); Серио П. Русский язык и анализ советского поли­тического дискурса: анализ номинаций // Квадратура смысла: Французская школа анализа дискурса. М., 1999; Ворожбитова А. А. «Официальный со­ветский язык» периода Великой Отечественной войны: лингвориторическая интерпретация // Теоретическая и прикладная лингвистика. Выпуск 2: Язык и социальная среда. Воронеж, 2000; и др.

[4]       См. например: Якимов П. А. К вопросу об определении и классификации ре­лигиозной лексики в русском языке // Язык и межкультурная коммуникация. Материалы Второй Международной научно-практической конференции. Т. 1. 19-20 мая 2011. Великий Новгород, 2011. С. 117-121.

[5]       Поучительной попыткой «семиотического взгляда» на исторический процесс, а также опытом реконструкции отдельных элементов культурных кодов пет­ровской и допетровской эпох можно считать главу «Historia sub specie semi- oticae» в книге Б. А. Успенского «Этюды о русской истории». (СПб., 2002).

[6]      К. А. Касаткина. Концептуальная картина мира и перевод // Вестник Гума­нитарного института Тольяттинского государственного университета. Толь­ятти, 2010. Вып. 1. С. 87-88.

[7]       Таюпова О. И. Ведущие направления исследования дискурса // Вестник Гуманитарного института Тольяттинского государственного университета. Тольятти, 2010. Вып. 1. С. 66.

[8]      См. об этом, например: Фуко М. Археология знания. Киев, 1996; Соро­кин Ю. А. Метод установления лакун как один из способов выявления спе­цифики локальных культур // Национально-культурная специфика речевого поведения. М., 1977. С. 120-136 и др.

[9]      Фойтцик Я. Функциональные аспекты организации и деятельности СВАГ // Советская военная администрация в Германии. 1945-1949. Справочник. М., 2009.

[10]     Там же. С. 46-47.

[11]     См.: Foitzik, Jan. Sowjetiche Militaradministration in Deutschland (SMAD) 1945-1949. Struktur und Funktion // Quellen und Darstellungen zur Zeitge- schichte / Hg. vom Institut fur Zeitgeschichte. Bd 44. Akademie Verlag, 1999. S. 13.

[12]     См.: Советская военная администрация в Германии. 1945-1949. С. 48, 69.

[13]     ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 8. Д. 1. Л. 9.

[14]     Там же. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 2. Л. 1-2.

[15]     См. Советская военная администрация в Германии. 1945-1949. С. 69.

[16]     Советская военная администрация в Германии. 1945-1949. C. 18.

[17]     См. например: приказ Главнокомандующего ГСОВГ — Главноначальству­ющего СВАГ № 0186 о ремонте и сдаче легковых трофейных автомашин по решению СНК СССР от 27 октября 1945 г. (ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 66. Л. 652-654).

[18]     Соответствующая статистика «титулатуры» документов, как и ее лексический анализ будут представлены в нашей книге.

[19]     Советская военная администрация в Германии. 1945-1949. С. 18.

[20]     В. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1991. Т. 4. С. 605.

[21]     Словарь русского языка / Сост. С. И. Ожегов. Изд. 3-е, под общей редакцией С. П. Обнорского. М., 1953. С. 38.

[22]   ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 2. Д. 4. Л. 8-9.

[23]     В докладной записке министра юстиции СССР Н. Рычкова Председателю Совета министров СССР В. М. Молотову от 4 мая 1947 г. содержалась сле­дующая оценка судопроизводства в Советской зоне оккупации Германии: «В связи с тем, что в нашей зоне нет советских адвокатов, военные трибуналы в настоящее время рассматривают все дела без защиты и обвинения, так как отсутствие адвокатов делает невозможным и участие прокуроров в судебных процессах». См.: ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. 49а. Д. 3429. Л. 6.

[24]     Только во второй половине 1946 г. был поставлен вопрос об организации сис­тематического судебного надзора за трибуналами земель и провинций. См.: ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. 48а. Д. 2600. Л. 11.

[25]     В приказе заместителя Народного комиссара обороны № 098 от 4 февраля 1943 г. о мерах по укреплению дисциплины в частях Южно-Уральского военного округа говорилось о вспышке «хулиганских, антиобщественных проступков со стороны лиц командного состава, выразившихся в форме самоуправных действий, буй­ства и бесчинства по отношению к гражданам, а также к колхозам и отдельным представителям местной власти». Речь, в частности, шла о самовольных рекви­зициях корма и соломы в колхозах, о самоуправном занятии квартир, грабежах и хулиганстве, применении огнестрельного оружия против милиции. Военному совету Южно-Уральского военного округа было указано на «серьезные недостат­ки воспитательной работы и возмутительные случаи дискредитирования Красной Армии, позорящие честь командирского звания». Предписывались весьма жест­кие отрезвляющие меры: немедленно завершить следствие по возбужденным уго­ловным делам, приговоры по этим делам объявить в приказе по войскам округа и провести по ним разъяснительную работу в частях. Впредь предлагалось не до­пускать «по такого рода делам никакой лишней следственно-судебной процедуры, т. к. за это время преступники успевают убыть на фронт, избегая наказания, и все дело теряет для окружающих всякое воспитательное значение» (Приказы Народного комиссара обороны СССР (1943-1945 гг.). М., 1997. (Русский архив: Великая Отечественная. Т. 13 (2-3). С. 57).

[26]     Приказ № 0150 заместителя Народного комиссара обороны Василевского о бесчинствах, вооруженных грабежах, кражах у гражданского населения и убийствах, творимых отдельными военнослужащими в прифронтовой полосе от 30 мая 1944 г. Существенно важен вывод Василевского о том, что «многие факты этих бесчинств и преступлений известны командующим армиями, коман­дирам соединений и частей, но решительных мер по борьбе с этой преступностью не принимается». Упомянутые в приказе «позорные факты бесчинств и преступ­лений» заместитель Наркома обороны относил к «отдельным военнослужащим», действовавшим бесконтрольно вне своих частей и подразделений — самоволь­щикам, дезертирам или просто «шляющимся проходимцам», а главным методом борьбы считал повышение «качества службы заградительных отрядов, дорожно­комендантских рот, контрольно-пропускных пунктов и комендантов» (Приказы Народного комиссара обороны СССР (1943-1945 гг.). С. 290-292).

[27]    «Красная звезда», 11 апреля 1945 г. Приведенное высказывание принадле­жало американским солдатам, увидевшим, «как немцы мучили русских воен­нопленных и еврейских девушек».

[28]     Правда. 14 апреля 1945.

[29]     Битва за Берлин (Красная Армия в поверженной Германии). М., 1995. Док. № 153.

[30]     Там же. Док. № 154.

[31]     Цит. по: Ржешевский О. А. Берлинская операция 1945 г.: Дискуссия продол­жается: http://gpw.tellur.ru/page.html?r=books&s=beevor

[32]    Болдырев Р. Ситуация в послевоенной Германии в оценках СВАГ // Послево­енная история Германии. Российско-немецкий опыт и перспективы. Материа­лы конференции российских и немецких историков. 28-30 октября 2005 г. / Под редакцией Б. Бонвеча и А. Ю. Ватлина. М., 2007. С. 59.

[33]     Шерстяной Э. Германия и немцы в письмах красноармейцев весной 1945 г. // Новая и новейшая история. М., 2002. № 2. С. 141. Аналогичные суждения высказывали Э. Бивор и Г. Померанц.

[34] ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 56. Л. 39.

[35] О понятии «операционный код» см.: Почепцов Г. Теория и практика комму­никации. М., 1998; Walker S. G. The Motivational Foundations of Political Belief Systems: a Re-analysis of the Operational Code construct // International Studies Quarterly. 1983. Vol. 27. М., 1987; Winter D. G., Stewart A. J. Con­tent Analysis as a Technique for Assessing Political Leaders //A Psychological Examination of Political Leaders. New York, 1977.

[36]   ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 14. Л. 128-129.

[37]     См., например: Бивор Э. Падение Берлина. 1945. М., 2004; Burds J. Sexual Violence in Europe in World War II, 1939-1945 // Politics & Society, March 2009, 37; Neimark N., The Russians in Germany: A History of the Soviet Zone of Occupation, 1945-1949. Cambridge: Harvard University Press, 1995; Be- Freier und Befreite: Krieg, Vergewaltigung, Kinder. Herausgeben von Helke Sander und Barbara Johr (см. также критическую оценку И. Петровым приме­ненной Барбарой Йор методики экстраполяции данных детской клиники «Им­ператрица Августа Виктория» на общую оценку общего числа изнасилован­ных немецких женщин в Берлине (http://labas.livejournal.com/771672.html) и др. Авторы сознательно ограничивают количество ссылок на имеющиеся публикации по теме. Во-первых, потому, что интересующий нас аспект после­военной оккупации Германии в профессиональной историографии не рассмат­ривался. А во-вторых, в литературе, публицистике и особенно в блогосфере и без наших ссылок достаточно сора и доморощенных суждений. Бесконечные дискуссии в Интернете об «изнасилованной Германии» и близкие к ним полу­профессиональные работы некоторых историков, может быть, и заслуживают того, чтобы стать предметом исторического изучения, но лишь в контексте анализа актуальных идеологем и мифологем, а также продолжающейся во всем мире схватки за «правильное прошлое»).

[38]   ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 27. Л. 73.

[39]     Битва за Берлин (Красная Армия в поверженной Германии). С. 246-247.

[40]   ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 106. Л. 369.

[41]     Битва за Берлин (Красная Армия в поверженной Германии). С. 246-247. Спустя месяц (31 мая 1945 г.) начальник Политуправления Первого Бело­русского фронта Галаджев сдержанно оговорится: «абсолютного перелома» ... добиться так и не удалось (Цит. по: Ржешевский О. А. Берлинская операция 1945 г.: Дискуссия продолжается // Мир истории. 2002. № 4).

[42]     Шестаков С. М. — начальник Отдела по руководству военными комендатура­ми Первого Белорусского фронта, в июне 1945 — августе 1948 — замести­тель начальника Управления комендантской службы СВАГ.

[43]     Битва за Берлин (Красная Армия в поверженной Германии). С. 247.

[44]     Битва за Берлин (Красная Армия в поверженной Германии). Док. № 149.

[45]   ГА РФ. Ф. Р-7399. Оп. 1. Д. 3. Л. 103-116.

[46]     Там же. Л. 390-391.

[47]     Там же. Л. 17.

[48]     Там же. Л. 90-96; там же. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 16. Л. 2-4.

[49]   ГА РФ. Ф. Р-7399. Оп. 1. Д. 3. Л. 104-107.

[50]     Там же. Л. 71.

[51]     Там же. Л. 142-146.

[52]   ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 16. Л. 2-4.

[53]    ГА РФ. Ф. Р-7399. Оп. 1. Д. 3. Л. 16-33.

[54]     Там же. Л. 89.

[55]     Там же. Л. 1-4.

[56]     Там же. Л. 11-15.

[57]   Там же. Л. 102-103.

[58]     Там же. Л. 104-107.

[59]   Там же. Л. 11-15, 43, 81-83, 217-218, 283-284 и др.

[60]     Там же. Л. 16.

[61]     ГА РФ. Ф. Р-7399. Оп. 1. Д. 1. Л. 2.

[62]     Заметим, что в русском языке «безобразие» — это непристойное, безнравствен­ное поведение, противоречащее морали, но не преступное. «Безобразие» по Да­лю (В. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 1. С. 67.) скорее недостаток красоты, стати, уродливость, неприличность, непристойность (это самое сильное выражение). У Ожегова — безобразник то же самое, что озорник,

а безобразничать означает «непристойно себя вести, озорничать» (Словарь рус­ского языка. Сост. С. И. Ожегов. С. 33); аморальный поступок — это поступок, противоречащий морали, безнравственный (Там же. С. 18). То      есть выражения, используемые штатными пропагандистами, смягчены, взяты из  области морали, а не права. Налицо их использование как эвфемизмов.

[63]     га РФ. Ф. Р-7399. Оп. 1. Д. 3. Л. 127.

[64]       ГА РФ. Ф. Р-7399. Оп. 1. Д. 3. Л. 46.

[65]     См., например: ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 63. Л. 8 об.

[66]   ГА РФ. Ф. Р-7399. Оп. 1. Д. 3. Л. 71.

[67]     Даже через год после начала оккупации «перемещенные лица, — как отмеча­лось в отчете Военной администрации Американской зоны оккупации Союзной контрольной власти Германии от 20 июня 1946 г., — представляющие около

3  % населения зоны США дали 12% арестов, что подтверждает прежние на­блюдения о ненормально высоком уровне правонарушений, совершаемых этой неупорядоченной группой меньшинств. Высокий процент преступности, воз­можно, частью объясняется совершением преступлений немцами, выдающими себя за перемещенных лиц» (ГА РФ. Ф. 10 134. Оп. 12. Д. 2. Л. 12). Во второй половине месяца этот вывод был подтвержден (Там же. Д. 3. Л. 8-9). В июле того же года «перемещенные лица продолжали производить беспоряд­ки и участвовать в насилиях и торговле на черном рынке». В августе «пере­мещенные лица были замешаны в незаконных действиях бандитских шаек, а неизвестные лица являлись зачинщиками ряда драк с применением оружия» (ГА РФ. Ф. 10 134. Оп. 12. Д. 5. Л. 6 об.). Лишь после ноября 1946 г. переме­щенные лица как значимый субъект беспорядков, драк, бандитизма, грабежей и других видов преступлений исчезли из отчетов.

[68]     СВАГ и немецкие органы самоуправления. 1945-1949. М., 2006. С. 99.

[69]     СВАГ и немецкие органы самоуправления. 1945-1949. С. 98-99.

[70]     Шерстяной Э. Германия и немцы в письмах красноармейцев весной 1945 г. С. 150.

[71]     См.: Фестингер Л. Теория когнитивного диссонанса. СПб., 1999.

[72]     ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 45. Л. 3-4.

[73]     Там же. Л. 79.

[74]     Там же. Л. 94.

[75]     ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 7. Л. 52.

[76]     Приказ № 063 до сих пор находится на секретном хранении, хотя, будучи рассекречен, он мог бы стать важным аргументом в дискуссии о бесчинствах в отношении немецкого населения в СЗО. Политическая линия советского ко­мандования на немедленное прекращение бесчинств выражена в этом докумен­те вполне отчетливо. К счастью, основное содержание приказа № 063 изложено в уже рассекреченных документах, изданных «во исполнение» приказа Жукова и Телегина на местах. Речь, в частности, идет о приказе военного коменданта района Луккенвальде Безрученко № 04 от 9 августа 1945 г. «О мероприятиях по борьбе с преступным элементом и бесчинством военнослужащих среди мест­ного населения» и о приказе Отдела комендантской службы УСВА провинции Мекленбург № 015 о мероприятиях по борьбе с преступным элементом и бес­чинствами военнослужащих среди местного населения на территории провин­ции Мекленбург и Западной Померании. См.: ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 90. Л. 195-196, Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 68. Л. 9-10.

[77]         ГА   РФ. Ф.      Р-7077.   Оп.   1.   Д.      90. Л.  195.

[78]       ГА   РФ. Ф.      Р-7077.   Оп.   1.   Д.      90. Л.  196; Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 77. Л. 62.

[79]       ГА   РФ. Ф.      Р-7103.   Оп.   1.   Д.      68. Л.  8.

[80]   ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 14. Л. 30.

[81]     Выступивший вслед за Серовым заместитель начальника СВА провинции Мекленбург и Западная Померания генерал-майор М. А. Скосырев зачитал заранее подготовленный текст, в котором вообще не нашлось места для бес­чинств (Там же. Л. 57). Начальник отдела комендантской службы провинции Мекленбург генерал-майор Еншин в силу своего служебного положения обой­ти острые углы не сумел. Но он обратил особое внимание лишь на районы расположения лагерей бывших военнопленных, которые «толпами бродят по деревням и совершают всяческие бесчинства, вплоть до перестрелки с ко­мендантским надзором, убийства, насилия и грабежи». Кроме того, Еншин отметил, что «в последние дни», т. е. в ходе массовой операции по проческе территории, «в ряде воинских частей имеются чрезвычайные происшествия вследствие ослабления контроля и недостаточной организации. Там есть ряд случаев отбора вещей у населения и прочих неприятностей» (Там же. Л. 34). Выступление начальника отдела комендантской службы провинция Саксония генерал-майора Мухина, завершавшее утреннее заседание, содержало лишь беглое упоминание о многочисленных жалобах местного населения: «там уби­ли, там ограбили» (Там же. Л. 37). Начальник отдела комендантской службы федеральной земли Тюрингия генерал-майор Карпелюк обошел тему бесчинств стороной (Там же. Л. 40-43), хотя даже Серов упомянул Тюрингию в качест­ве отрицательного примера. Военный комендант Дрездена генерал-лейтенант Добровольский не сказал о бесчинствах ни слова (Там же. Л. 44-50).

[82]     Там же. Л. 57.

[83]   ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 14. Л. 71.

[84]     Там же. Л. 73.

[85]     Там же. Л. 74.

[86]     Там же. Л. 75.

[87]     Там же. Л. 122.

[88]     Там же. Л. 127.

[89]     Там же. Л. 30.

[90]     Там же. Л. 128.

[91]     Там же.

[92]     В устном выступлении на сборе Жуков сказал буквально следующее: «Вы сами понимаете, что во время войны это («беззакония, грабежи, насилия, самоуправ­ство и нарушение всяких законностей» (Л. 128. — Авт). не так бросалось в глаза. Люди прятались от разрывов артснарядов в подвалах, отсиживались там, поэтому не так было заметно, когда квартиры обчищали наши войска (последнее предложе­ние Жуков из стенограммы вычеркнул. — Авт.) А вот сейчас, когда война кончи­лась, когда о войне народ начинает забывать, тогда недопустимо придти к немцам и запустить руку в карман. А это, к сожалению, до сих пор у нас («у нас» Жуков собственноручно заменил на «кое-где». — Авт.) продолжается».

[93] ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 12. Л. 116-117.

[94] ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 14. Л. 128.

[95]     Там же. Л. 129.

[96]    ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 14. Л. 32; 35; Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 68. Л. 132.

[97]     Некоторые военные коменданты сообщали, что «разоблачение лиц, виновных в совершении незаконных действий в отношении местного населения, в ряде случаев затрудняется тем, что командиры частей и подразделений, вместо оказания содействия органам комендатуры, всячески укрывали виновников, не останавливаясь при этом даже перед прямым обманом комендантских ра­ботников». См.: ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 84. Л. 97.

[98]    ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 76. Л. 84.

[99]     Так, например, в ходе прочесок по городу и району Висмар были задержаны тысячи человек, в основном немцы. Среди них — члены НСДАП, «СС», «СА», гестапо, «Гитлерюгенд», офицеры и солдаты немецкой армии, немцы за ноше­ние военной формы, без документов, без прописки. См.: ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 77. Л. 46.

[100]   ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 77. Л. 12, 33, 43, 62.

[101]   Так, много жалоб поступило от жителей деревень, находящихся недалеко от г. Лааге, «на произведенную проческу, выразившихся в заявлениях на слу­чаи насилия и грабежа», а также на незаконные задержания немцев. Факты подтвердились. Задержанных немцев освободили только после вмешательства военного прокурора. Одного из участников насилия поймали и собирались пре­дать суду военного трибунала. См.: ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 77. Л. 14.

[102]  ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 90. 193, 211.

7 ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 84. Л. 97. Тот же Безрученко спустя несколько дней после завершения прочески обвинил в грубом нарушении приказа Глав­нокомандующего ГСОВГ № 063 военнослужащих артиллерийской бригады, размещенной в районе Луккенвальде: «Мне поступают, — писал Безрученко ко­мандиру бригады, — многочисленные жалобы бургомистров и местного немецкого населения ... о грубых незаконных действиях военнослужащих вверенных Вам частей и подразделений ... по отношению к немецкому населению». По данным военного коменданта, всего за две недели — до -, во время и сразу после авгус­товской прочески — было 13 ночных и 4 дневных взломов с грабежами, 7 случаев нападений и изнасилований женщин, 6 случаев отнятия велосипедов у немцев. Имели место 2 крупные кражи, в т. ч. с избиением хозяев. «Забирают, — писал

Безрученко, — не только вещи, но стреляют свиней, овец, и увозят, берут сено из скирд на лугах». См.: ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 90. Л. 209.

[104]    ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 77. Л. 63.

[105]   См., например, донесение зам. начальника СВА провинции Бранденбург Шарова зам. Главноначальствующего СВАГ Серову и члену Военного сове­та СВАГ Бокову о политическом и экономическом состоянии провинции от

30   августа 1945 г. (ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 27. Л. 59).

[106]  ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 77. Л. 2, 48.

[107]  ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 27. Л. 51.

[108]    Там же. Л. 55.

[109]  ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 5. Л. 25.

[110]  ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 27. Л. 71.

[111]    Там же.

us ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1.  Д. 44. Л. 41-42.

[113]  ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д.     44. Л. 42.

[114]  ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1.  Д. 44. Л. 8-10.

[115]   Деятельность советских военных комендатур по ликвидации последствий войны и организации мирной жизни в Советской зоне оккупации Германии. 1945-1949. Сб. документов. М., 2005. С. 457-458.

[116]    Там же.

[117]                ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 63. Л. 8.

[118]                ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 44. Л. 54.

[119]  ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 63. Л. 8 об.

127  ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 62. Л. 63.

128 Приказ Главнокомандующего ГСОВГ № 0167 от 17 ноября 1945 г. См.: ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 66. Л. 438-438 об.

[122]    Там же.

13° ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 41. Л. 51.

[124]                ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 8. Л. 285-288.

[125]                ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 3. Л. 108-109.

[126]                ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 65. Л. 520.

[127]   Перегибы кадровой чистки отмечались не только в Бранденбурге. 20 декабря 1945 г. начальнику УСВА провинции Мекленбург генерал-майору Скосыреву пришлось издать приказ № 0100 о запрещении самовольного откомандирова­ния офицерского состава из военных комендатур. На лиц, не соответствующих службе, следовало представлять списки с аттестациями и характеристиками, но «откомандирование офицеров производить только по персональному вызо­ву». См.: ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 68. Л. 153.

[128] ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 5. Л. 60.

[129] ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 83. Л. 411.

[130]                        ГА РФ. Ф. Р-7317.   Оп.  9. Д.       1. Л. 5.

[131]    ГА РФ. Ф. Р-7212.                Оп.  1. Д.  119. Л.            284-285.

[132]                        ГА РФ. Ф. Р-7317.   Оп.  9. Д.       11. Л. 72-73.

[133]                        ГА РФ. Ф. Р-7212.   Оп.  1. Д.                     119. Л.                    286.

[134]    ГА РФ. Ф. 10 134. Оп. 12. Д. 1. Л. 8.

[135]   Отменив приказ № 00 138, Сталин указал: «подобные приказы, имеющие серьезный характер, не издавать впредь без предварительного сообщения в Ставку о ваших соображениях». Цит. по: Деятельность советских военных комендатур по ликвидации последствий войны и организации мирной жизни в Советской зоне оккупации Германии. С. 457-458.

[136]   Приказ Главнокомандующего Сухопутными войсками маршала Конева № 014 от 11 июня 1946 г. о мерах борьбы с дезертирством и укреплении воинской дисциплины в сухопутных войсках.

[137]            ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 103. Л. 395-397; Д. 98. Л. 234-235; Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 59. Л. 190-192.

146  Там же. Л. 110.

[139]                ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 62. Л. 36-37.

[140]   Директива № 6/0581 от 13 октября 1947 о результатах проверки выполне­ния приказа СВАГ от № 0233 от 14 июля 1947 г.

[141]                ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 30. Д. 53. Л. 89-90.

[142]   Приказ №0318 Главноначальствующего СВАГ — Главнокомандующего ГСОВГ о дополнительных мероприятиях по усилению борьбы с преступнос­тью в советской зоне оккупации Германии от 10/12 сентября 1947 г. См.: ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 48. Л. 379-381.

[143]   Реконструирован по тексту рассекреченного указания начальника военного отдела УСВА земли Тюрингия генерал-майора Карпелюка от 22 декабря 1948 г., изданного в соответствии с приказом № 036. См.: ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 100. Л. 339.

[144]                ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 100. Л. 339.

[145]                 ГА            РФ. Ф. Р-7184.                                         Оп.                        1 Д. 92. Л. 144-145.

[146]    ГА       РФ. Ф.      Р-7317.   Оп.                7. Д. 139. Л. 29-30.

[147]            ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 68. Л. 156-157; Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 14. Л. 33.

[148]    ГА       РФ. Ф.      Р-7184.   Оп. 1. 94. Л. 114.

[149]                 ГА            РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 57. Л. 123.

[150]   Под «насилием» понималось и изнасилование (ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 30. Л. 279), и неразрешенная рубка леса (ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 2. Д. 3. Л. 264). «Незаконные действия» трактовались не только как насилие и ма­родерство (ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 90. Л. 209), но и как выселение «новых крестьян» из жилых и служебных помещений, и как «потравы и поко­сы семенников трав, семена с которых подлежат отгрузке в Советский Союз» (ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 26. Л. 52). Под это понятие попадали также хищения с полей «необмолоченных копен зерна для кормления лошадей» (ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 83. Л. 25), изъятие автомашин, конфискация това­ров у немецкого населения (ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 22. Л. 42) и многое другое. Иногда вообще трудно понять, что подразумевали авторы документа, например, под словосочетанием «незаконные действия». Например, в отчете Отдела комендантской службы УСВА земли Тюрингии за сентябрь 1946 г. да­валась следующая градация чрезвычайных происшествий: «без документов»; самовольные отлучки; изнасилование; пьянство и хулиганство; мародерство; дезертирство; незаконный ночлег; нарушение формы и «незаконные дейс­твия», которые можно читать как «и т. д.», а можно продолжить словосочета­нием «в отношении немецкого населения» (ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 9. Д. 48. Л. 54-55).

 

Читайте также: