ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » » Страница 13

Вплоть до настоящего времени исследователи, обращавшиеся к теме мятежей туарегов в Мали и Нигере в конце 1990-1991 гг., в целом придерживались культурологического, идентификационного и этнического подходов.

Подобный выбор метода, который имеет свои преимущества и который привносит свой вклад в понимание феноменов 1990-х годов, основывается на стремлении детально анализировать конкретные исторические

Протоколы собраний организаторов (секретарей) коллективов (ни­зовых ячеек) РКП(б) — довольно своеобразный источник, особенно интересный для историков массового сознания в своей «сводочной» части. Ему присуще обычное канцелярское оформление: он близок по форме и содержанию к таким видам документов, как протоколы партийных комитетов разных уровней: губернского, городского, рай­онного. Протоколы собраний организаторов, обнаруженные в архи­вах, относятся уже к 1919 г.; возможно, они составлялись и в 1918 г. Они мало изменились за несколько лет — с 1919 по 1921 гг. Протоко­лы имеют, прежде всего, одинаковую структуру. Протокольная за­пись делится обычно на две части: «слушали» и «постановили». По­чти обязательной в первой части стала фиксация выступлений по следующему пункту повестки дня: «Доклады с мест». Традиционно именно ему отводилось основное место в протоколе, хотя на самом собрании организаторы решали и другие вопросы. Как правило, пред­варяло доклады с мест выступление организатора (секретаря) район­ного комитета партии. Здесь также иногда можно было обнаружить ряд сведений о настроениях рабочих, но в основном они были не­конкретны и предельно лаконичны.

Практика докладов с мест существовала уже с 1919 г. В протоколе собрания организаторов коллективов РКП(б) Смольнинского рай­она 31 октября 1919 г. можно, например, найти краткие записи вы­ступлений с мест, причем круг сюжетов, интересовавших ораторов, вычислить нетрудно: говорили о состоянии коллективов РКП(б), и чаще всего — об отношении к ним со стороны рабочих.1 Это можно заметить и анализируя протоколы собраний организаторов коллек­тивов РКП(б) Петроградского района, состоявшихся спустя несколь­ко месяцев, в феврале-марте 1920 г. — при том различии, что здесь фиксировалось лишь «общее» настроение рабочих, вне связи с их прямыми оценками партии.2 О последнем, правда, приходится гово­рить с оговорками. Несомненно, «общее» настроение должно было содержать и «партийный» компонент — это отчетливо видно из дру­гих политико-психологических документов, где запись сообщений информаторов не отличалась такой краткостью. Определенные мо­дификации содержания можно выявить и в протоколах собраний организаторов коллективов РКП(б) Василеостровского района. Здесь информаторы не ограничиваются краткой оценкой настроений, но сообщают и другие подробности чрезвычайных событий на пред­приятиях.3

Запись докладов с мест в протоколах 1921 г. (и особенно февраля- марта) более подробна, чем в протоколах предыдущих лет. Они не следуют какому-либо унифицированному вопроснику: ответы орга­низаторов менее однообразны, нередко содержат рядом с важной информацией и незначительные сведения, а характер сообщений оп­ределяется спецификой каждого из предприятий. Эти доклады, ра­зумеется, имели общую цель: сообщить о том, что происходит на фабриках и заводах, но каждый из их авторов выполнял свой долг, исходя из собственных представлений о том, что важно и что не важ­но. Уже протокол экстренного собрания организаторов коллективов РКП(б) Петербургского (Петроградского)4 района 25 февраля 1921 г. отчетливо обнаруживает ту разноголосицу, которая стала характер­ной особенностью и других документов такого рода, составленных в условиях социально-политического кризиса 1921 г.: «Трампарк. Было собрание. Есть недовольствие на почве продовольствия. Выступил эсер, требовал устройства общегородского собрания. Последнее со­брание прошло спокойно. Возбуждает массу эсер и группа, поддер­живающая его. Коллектив [РКП] подтянулся и работу свою усилил <...>. Завод Лангензиппен. Все спокойно. Отражается на массе не­своевременное получение продзнаков. Есть и нежелательный эле­мент среди красноармейцев <...>. Фабрика “Лебедь”. Настроение спокойное. Листовок нет. Коллектив [РКП] силен».5

В целом, однако, можно отчетливо выделить в протоколах собра­ний организаторов круг сюжетов, которые интересовал информато­ров. Фиксировал ли эти сюжеты, убирая «ненужные» из них, стено­графист собраний, или это делал еще сам докладчик с мест — ска­зать трудно. Отмечают прежде всего информаторы то, что было «событийно» — они сообщали о том, есть ли недовольство среди рабочих, действуют ли предприятия, сколько эсеров и меньшевиков там работает, проводятся ли собрания и каков их итог, имеются ли оппозиционные группы, прочны ли позиции коллективов РКП(б) и фабзавкомов и, наконец, о чем-то необычном, например, о получе­нии каких-то писем. Подчеркивалось, как правило, все то, что было за рамками производственной рутины, даже если это какие-нибудь мельчайшие происшествия, не имевшие никакого отношения к по­литике: «На заводе работают американцы, которым кто-то обещал в союзе увеличить паек».6 Можно предположить, что докладчиков про­сто попросили рассказать о ситуации на предприятии, и каждый из них это сделал, исходя из собственных представлений о том, что важ­но и что не важно. Отсюда и так хорошо заметный сумбур выступле­ний на собраниях. Но отметим здесь и другое. Столь частые отчеты докладчиков с общими оценками настроений, с обязательными рас­сказами о состоянии партячеек и охраны на фабриках и заводах — все это свидетельствует о том, что освещение ряда вопросов все же ини­циировалось районными структурами. Так, в протоколе собрания орга­низаторов коллективов РКП(б) Петербургского района 9 марта 1921 г. во многих сообщениях с мест можно обнаружить сведения о достав­ке на предприятия газет7 — они отсутствуют и в предыдущих, и в последующих протоколах собраний. Нетрудно предположить, что пе­ред началом заседания присутствовавших обязали высказаться по это­му вопросу. Примечательно, что, заканчивая собрание организато­ров коллективов РКП(б) Петербургского района 25 февраля 1921 г., председательствующий призывал «обратить серьезное внимание на охрану заводов и фабрик <...> принимать меры к ликвидации лож­ных слухов <...> всех меньшевиков и эсеров взять на учет и следить за таковыми».8 И в дальнейшем, на собрании 9 марта 1921 г. док­ладчики с мест особо подчеркивали состояние охраны, получение рабочими газет и т. п.

Полноту фиксации стенографистом сообщений докладчиков на собраниях организаторов коллективов РКП(б) выявить очень труд­но. Попробуем сравнить сведения, предоставленные на собрании орга­низаторов коллективов РКП(б) Выборгского района 9 марта 1921 г. и помещенные в сводке штаба внутренней обороны Петрограда 9 марта 1921 г. информацию о заводах «Нобель» и «Парвиайнен». В протоколе собрания читаем: «Зав[од] Парвиайнен: Были собрания, видна связь с “Арсеналом” и “Лесснером”, настроение склонно к волынке <...>. Зав[од] Нобель: Происходили собрания и было настроение не рабо­тать, но после доклада тов. Евдокимова постановили приступить к работе».9 В сводке ШВО о событиях на обоих заводах сказано так: «Завод Нобеля: Собрание постановило большинством двух третей приступить завтра к работе. Завод Парвиайнен: После 2-х час. было собрание по докладу делегации о текущем моменте с призывом под­держки Кронштадта. Собрание раскололось надвое».10

Как видим, в сводке штаба внутренней обороны Петрограда 9 мар­та 1921 г. нетрудно обнаружить такие подробности событий, какие отсутствуют в протоколе собрания организаторов, состоявшемся в этот же день. Можно поэтому предположить, что стенографист не отразил в протоколе все детали речей выступавших. Конечно, соста­витель сводки штаба внутренней обороны мог пользоваться и дан­ными, полученными от других информаторов, но это маловероятно ввиду следующих обстоятельств. Во-первых, секретарь (организатор) райкома РКП(б), который обычно председательствовал на заседани­ях организаторов низовых ячеек, как правило, являлся членом (и очень часто руководителем) районной революционной тройки (рев- тройки), откуда и поступали в ШВО сведения о происшествиях в районах. Можно предположить, что стенограмма заседания органи­заторов и была прототипом той сводки, которая дважды в день на­правлялась районным руководством в штаб. Иными словами, если ШВО и мог получить какие-либо сведения, то только из рук органи­затора райкома, а тот, в свою очередь, от докладчиков «с мест». Во- вторых, текст сводки, повествующей о событиях в Выборгском рай­оне, структурно и стилистически близок именно к тексту протокола собрания организаторов района; в нем заметны та же краткость и интерес к одним и тем же сюжетам. В-третьих, обратим внимание на особенности протоколирования речи. Такая краткость, обрублен- ность фразы едва ли возможна в устной речи; вряд ли в устной речи можно уловить и столь быстрые переходы от одной темы к другой, без каких-либо связующих их оговорок. Можно, поэтому, допустить, что здесь отсутствует стенографически точная фиксация речи — но необходимо выявить методику передачи и, что особенно трудно, сте­пень сокращения речей, предпринимаемого протоколистом.

Обратим внимание на те случаи, когда протоколист передает фразы выступавших, своей «живописностью» отличающиеся от про­чих речей, которые излагаются весьма кратко, стереотипно и с ха­рактерными канцелярскими оборотами. «Перевязочная мастерская — целиком интеллигентные барышни, боящиеся заморозить ручки» — читаем мы в протоколе собрания организаторов Петербургского района 25 февраля 1921 г. о положении на заводе военно-врачеб­ных заготовителей.11 Возможно, это «образный» штамп — с прису­щим ему почти фамильярным полупрезрением («барышни», «боя­щиеся заморозить ручки») — свидетельство перевода протоколистом переданной ему информации в общеупотребительный фразео­логизм. Другим сообщениям, помещенным в протоколе — отрыви­стым, кратким, скудным по содержанию — такая «образность» не была свойственна.12 Подобные фразеологизмы уже не встречаются в протоколе — они применяются только для описания событий на единственном заводе. Привычки излагать доклад фразеологизмами у составителя, как видно, нет. Поэтому увереннее можно предпо­ложить, что фраза о «барышнях» не имеет следов существенной ре­дакционной обработки и представляет почти дословный пересказ одного из «докладов с мест» — фразеологизм здесь может оцени­ваться как реликт прямой речи.

В протоколе обращает на себя внимание и то, что оценка настрое­ния рабочих, хотя и обязательно присутствует в записи «доклада», од­нако не имеет четко обозначенного места в составе этой записи. Такая оценка может подытоживать описание событий на предприятии или как-то иначе быть связана с ними, но может и предварять описание конкретных деталей происшествий и даже не иметь к ним никакого от­ношения. В некоторых записях докладов коллективов РКП(б) Петро­градского района 25 февраля и 16 марта 1921 г. вообще ничего не гово­рится о настроениях, а внимание сосредоточено на отдельных сторонах положения на предприятии. Такая разностильность компоновки изло­жений докладов заставляет предполагать, что приводя данные о настро­ениях рабочих, протоколист в ряде случаев не сам обобщает доставляе­мые ему сведения в виде краткой общей оценки, но пользуется оценка­ми и следует канве последовательного рассказа именно докладчика.

Этим, конечно, не преуменьшается значимость работы состави­теля протокола по унификации излагаемых им докладов — во многих текстах ее следы весьма ощутимы. Обращает на себя внимание по­следовательность многих «докладов с мест» — сначала приводится краткая оценка настроения, затем — подробности событий на пред­приятиях. Можно предположить, что такой порядок был определен председательствующим во вступительном слове; но трудно предста­вить, что выступавшие, не сговариваясь, не сбиваясь, только так и не иначе строго следовали жестко намеченной кем-то канве докла­да. В протоколе собрания организаторов коллективов РКП(б) Выборгского района 9 марта 1921 г. Такая унификация выявляется особенно рельефно — говоря о положении на местах, составитель протокола использует обычно два-три слова, причем часто повторя­ющиеся: «Металлический завод: работал все время, настроение удов­летворительно <...>. Старый Лесснер: удовлетворительно <...>. Завод Айваз: настроение рабочих удовлетворительное, работал зав[од] все время <...>. Зав[од] Оптический: работает все время, настроение удовлетворительное <...>. Выб[оргская] ниточная: работают все вре­мя, удовлетворительно».13 В протоколе собрания организаторов кол­лективов РКП(б) Петроградского района 9 марта 1921 г. обращает на себя внимание частое использование слов «неважное настрое­ние» и «получаются газеты».14

Только с особыми оговорками нужно признать, что эти словес­ные формулы могли одинаково использоваться различными людь­ми, присутствовавшими на заседании — если иметь в виду, что столь часто такие формулы встречались именно в этом, а не в других про­токолах собраний организаторов ячеек Петроградского района, и таким образом могли принадлежать тому человеку, который редак­тировал протокол.

Немаловажное значение для определения достоверности переда­ваемых протоколом сведений имеет и определение степени инфор­мированности «докладов с мест». Нередки случаи, когда о каких- либо событиях докладчик говорил весьма неопределенно, а порой и с чужих слов.15 Как правило, неотчетливо фиксировались действия, имевшие оппозиционную окраску и вообще все то, что рабочие пред­почитали маскировать, причем информаторы иногда узнавали о та­ких действиях лишь спустя несколько дней. В ряде случаев доклад­чик специально оговаривался, подчеркивая скудость своих сведений: «какое-то письмо», «кажется, одобрялась»,16 но обычно он уверенно рассказывал о тех или иных событиях, почти никогда не сообщая, был ли он их очевидцем или узнал о них от других людей. Ответить на последний вопрос, даже проведя детальный анализ текста, очень трудно, в первую очередь ввиду сугубой краткости записей.

В тексте сообщений о положении на местах исследователь без труда может обнаружить ряд противоречий, и это также должно быть учтено при определении достоверности докладов. Так, в сообщении о состоянии дел на Тюлевой фабрике 25 февраля 1921 г. можно об­наружить следующие оценки: «Волнуются из-за несвоевременного получения жалованья. В общем, все спокойно».17 В докладе о поло­жении на Монетном дворе за этот же день встречаем и такие выво­ды: «Рабочие недовольны, потому что много спецов. Недовольства нет. Настроение спокойное».18 Степень противоречивости текстов докладов можно выявить, во-первых, зная практику применения док­ладчиком оценочных клише, во-вторых — учитывая их контекст. Док­ладчик (или излагающий его речь протоколист) мог пользоваться оди­наковыми клише для обозначения разных оттенков значимости того или иного явления. «Недовольство» — это термин, который мог при­меняться при оценке и незначительных происшествий, и массовых социальных волнений. Другой термин докладчик обычно не упот­ребляет, но необходимость все же как-то отделить мелочное от важ­ного он понимает — отсюда и повторение термина для утвержде­ния разных оценок. Противоречие здесь имеет формальный харак­тер и может возникать вследствие скудости лексических средств информатора. Протоколист ввиду крайней краткости изложения способен даже утрировать это однообразие лексики — трудно все же представить, что противоречащие друг другу утверждения со­держались в соседствующих предложениях.

Наличие противоречий в текстах речи может в какой-то мере ре­конструировать и технику ее записи. Повторение обобщений в тек­сте, имеющих то негативную, то позитивную направленность, наво­дит на мысль о том, что протоколистом осуществлялся не столько синтез всего сказанного докладчиком в одной общей оценке, сколь­ко последовательная запись нескольких общих оценок, возможно, данных и докладчиком, — последовательная именно потому, что оценки логично уточняют друг друга. Это позволяет предположить, что протоколист мог дотошнее, чем обычно, следовать за речью док­ладчика, а не только суммировать ее выводы. Другой вопрос — на­сколько была четкой информация докладчиков, ввиду присущей им порой лексической невнятице. Ряд явлений информатор оценивал скороговоркой, и только зная особенности языка официозных ин­терпретаций той эпохи, можно правильно уловить содержание его вердикта. В протоколе собрания организаторов коллективов РКП(б) Петроградского района 9 марта 1921 г., в сообщении о положении на фабрике военного снаряжения мы встречаем фразу: «настроение в связи с происходящими событиями улучшилось»,19 которую можно трактовать двояко, поскольку это было сказано на следующий день после провала первого наступления на Кронштадт. Но во-первых, отметим, что сведения о том, что происходило в Кронштадте, были весьма скудными и передавались либо в виде неточных слухов, либо в составе сводок, публикуемых в официозных газетах — а в них мы не обнаружим и намека на провал штурма 8 марта. Во-вторых, термин «улучшение настроения» исследователь, знакомый с обычным слово­употреблением составителей сводок тех дней, мог оценить только как свидетельство упрочения просоветских настроений масс. Если бы дело обстояло иначе, информатор мог отметить и «ухудшение настрое­ния» — это был тоже часто используемый термин в сводках. В-треть­их, фраза об изменении настроений рабочих в первых числах марта как раз в связи с началом Кронштадтского восстания не была редкой в тогдашних политических сводках — а их, как уже отмечалось, тради­ционно редактировал и подписывал организатор райкома РКП(б), ру­ководивший и собраниями организаторов местных коллективов РКП(б). В сводках передавались наблюдения информаторов, фикси­ровавших «отрезвление» бастующих рабочих в связи с сообщениями о том, что восстанием якобы руководят «царские генералы».

Такого же чтения «между строк» требует и изложение в этом про­токоле доклада о положении на фабрике «Гот». Не очень ясная оцен­ка: «Ждут конца кронштадтских событий», предваряется и тем са­мым дешифруется фразой: «Настроение хорошее». С другой сторо­ны, имеет значение и трактовка докладчиком причин неприязни рабочих к мятежным матросам — в том случае, когда четкие и ясные оценки ими мятежа отсутствуют. На фабрике «Светоч», как переда­вал информатор 9 марта, «о кронштадтских событиях говорят: “но­сились с клешниками, вот и доносились”».20 Отчетливо виден, та­ким образом, негативизм и по отношению к матросам, и по отноше­нию к тем, кто использовал матросов в «революционных» эксцессах 1918—1920-х гг., превознося их деяния в «агитках». Употребление пре­зрительного прозвища «клешники» отчасти приоткрывает мотивы неприязни к матросам — она, возможно, имела и бытовой характер.

Говоря о четкости и ясности оценок докладчиков, нужно обратить особое внимание на их определения. О том, что считалось «спокой­ным», «хорошим» и «удовлетворительным» настроением и, главное, отражали ли эти дефиниции оттенки настроений или просто исполь­зовались как взаимозаменяющие слова — сказать трудно. С уверен­ностью можно только предположить, что они означали отсутствие заметной оппозиции на предприятиях и наличие хотя бы внешней лояльности рабочих. Без особых усилий можно выявить и значение фраз «настроение неважное» или «настроение повысилось» — не очень грамотные, они, однако, используют присущие просторечию клише, значение которых мало изменилось и до настоящего времени и которые поэтому могут быть адекватно распознаны. Труднее выя­вить значение других определений настроений: «среднее» и «пассив­ное». Можно, конечно, предположить их общую направленность, но в тех случаях, когда они не сопровождаются рассказом о каких-либо подробностях событий, оценка настроений рабочих будет все же весь­ма приблизительной. Употребляя столь экзотические дефиниции, информатор, конечно, не маскирует здесь бездоказательность своих выводов, но только выражает их присущим ему языком. Изучение его речевой практики и есть та лаборатория, которая позволит ис­следователю в одном слове разглядеть целый мир ушедшей эпохи.

С. В. Ярое

Из сборника «РОССИЯ В XX ВЕКЕ», изданного к 70-летию со дня рождения члена-корреспондента РАН, профессора Валерия Александровича Шишкина. (Санкт-Петербург, 2005)

Детское сознание, формируясь под влиянием окружающей среды, создает для себя некий положительный образ в качестве идеала для подражания. Выбор школьниками подобного идеала во многом спо­собствует дальнейшему формированию у них жизненных установок. Если обратиться к сфере детских религиозных представлений, то не­обходимо отметить, что данные как дореволюционных, так и после­революционных социологических обследований показывают скудость религиозных идеалов российских школьников всех возрастов. Это особенно заметно при сравнении с данными аналогичных обследо­ваний школьников других европейских стран. Так, у немецких детей в 1912 г. на первом месте среди идеалов подражания оказался Мартин Лютер (почти 9 % ответов), всего же они дали около 11 % ответов с религиозными идеалами. Опрошенные в 1913 г. русские деревенские дети (более 900 чел.) дали только пять ответов (0,5 %) с идеалами религиозного характера: Христос, Моисей, Иосиф, Лазарь и «свя­той» (без имени).1 Женщины обычно религиознее мужчин, и, следо­вательно, девочки чаще выбирают религиозные идеалы, чем мальчи­ки. Однако одно из дореволюционных обследований детских идеалов в России показало как раз обратное явление. И без того невысокий уровень религиозных идеалов русской молодежи у девочек оказался еще ниже, чем у мальчиков, — в целом он составил 1,2 %, а у девочек 0,5 %.2 По обследованию, проведенному в 1912—1913 гг. в москов­ских женских гимназиях, лишь 0,2 % ответов могли быть отнесены к религиозным идеалам, тогда как в ответах школьников шведского города Гетеборга — около 15 %. Даже у американских школьников, которым не преподавались религиозные предметы, количество биб­лейских идеалов насчитывало 3 %. Среди названных русскими детьми религиозных имен совсем не встречались упоминания национальных святых, кроме князей Александра Невского и Владимира,3 которых можно также считать и историческими лицами. На отсутствие у рос­сийских школьников сколько-нибудь заметной тяги к религиозным идеалам указывают и другие обследования, проводившиеся в 10-х гг.4 Та же картина наблюдалась и после революции. В 1920 г. из более чем 1.100 анкет, заполненных школьниками г. Тамбова, лишь в трех были указания на религиозные идеалы. Два 10-летних мальчика желали по­ходить «на Бога» и один 11-летний — «на ангела».5 В 1927 г. из 172 обследованных учащихся двух школ г. Саратова только один 11-лет­ний мальчик выразил желание походить на Христа.6

Конечно, из этого никак нельзя делать вывод о меньшей религи­озности русских детей в сравнении с западными. Скудость религиоз­ных представлений свидетельствовала о другом. Во-первых, она была отражением общей узости круга личных представлений (идеалов) рос­сийских детей в сравнении с их западными сверстниками, которую постоянно отмечали все обследователи в 10-х—20-х гг. Выбор ими идеала для подражания отличался ограниченностью кругозора и при­вязкой к кругу лиц повседневного общения.7 Во-вторых, это было следствием неудовлетворительной, формальной и схоластической постановки преподавания в школе Закона Божия (до отмены его в 1918 г.). В ответах деревенских школьников в 1913 г. на основной вопрос анкеты о Боге — «Что такое Бог?» — постоянно сказывалось следствие формалистики и зубрежки. Ответы не были изложением собственных (личных) религиозных чувств и представлений ребенка, а копировали формулировки, заимствованные из бесед законоучите­ля или из учебников.8 Ряд ответов анкеты 1913 г. указывает на одну очень интересную и характерную особенность. Эти ответы обнару­живают, что деревенским детям не чуждо было представление о Боге, как о Боге только одной земли, о «русском Боге». При этом в ответах прежде всего особо подчеркивались такие свойства Бога, как всемогу­щество, величина и т. п.9 Подобные ответы никак не вяжутся с хрис­тианством, а скорее должны быть соотнесены с примитивными пер­вобытными верованиями. Школьники не могли, разумеется, по­черпнуть эти представления из уроков Закона Божия. Они отражали определенный уровень восприятия Бога малограмотными и суевер­ными деревенскими жителями, сохранившими в своих религиозных верованиях следы язычества. В 1909 г. сельским учителям, слушате­лям московских летних учительских курсов, приехавшим из более чем 40 губерний России, было предложено охарактеризовать психо­логические особенности и поведение своих учеников, ответив на воп­росы анкеты. Педагог Н. В. Чехов, анализируя результаты опроса, писал: «Дети знакомы с суевериями и верят в них так твердо, что бороться с суевериями трудно <...>. Суеверия поддерживают взрос­лые: и родители и дети с громадным удовольствием слушают рассказы про колдунов, водяных, ведьм, верят в нечистую силу, в сатану, обо­ротней, в шептунов, в “страшные места”, в лешего <...>. Кладбища и покойников боятся огромное большинство <...>, думают, что покой­ники могут вставать из могилы. Значительная часть взрослого населе­ния в тех деревнях и селах, где школа существует уже много лет, про­шла через школу, но это не оказало заметного влияния на уменьшение суеверий».10 Суеверия органически входили как неотъемлемая и зна­чимая часть в религиозные представления крестьянских детей и под­ростков. Религия в русской деревне, как стержень всей сельской куль­туры, являлась главным элементом древних устоев, традиций предков. Церковные обряды и свято чтимые праздники, иконы и молитвы ок­ружали ребенка со дня рождения. Церковно-патриархальные обычаи регламентировали поведение деревенской молодежи. Близость к при­роде, отсутствие, в отличие от горожан, влияния разного рода сильных и разнообразных внешних факторов, ограниченные возможности раз­влечений и чтения, неторопливый и однообразный ритм жизни, — все это накладывало особый отпечаток на отношения деревенского школь­ника к религии. Эти отношения были более тесными и интимными, хотя и имели некоторый пантеистический оттенок.

Война, объявленная религии и церкви советской властью, оказала ощутимое влияние в первую очередь на молодое поколение. Однако это влияние в первые годы после революции не было таким массовым и глубоким, каким хотелось бы его видеть борцам с религией. Отмена преподавания в школе Закона Божия, несмотря на невысокую попу­лярность этого предмета среди учащихся, вызвала у большинства школьников, как и у их родителей, отрицательную реакцию. Осенью 1918 г., в начале первого «безрелигиозного» учебного года, было опро­шено около 500 школьников средних и старших классов г. Орла об их отношении к отмене Закона Божия. Уверенно поддержала отмену лишь четвертая часть опрошенных, и еще 12,5 % проявили безразличие. Ос­тальные 62,5 % высказались против отмены. При этом основная часть противников отмены (50 %) поддержала весьма популярную среди го­родского населения идею об оставлении преподавания религии в каче­стве факультативного предмета. Среди противников отмены встреча­лись даже те, кто считал этот предмет «скучной обязанностью», но и они высказались против, мотивируя свое решение осуждением «наси­лия» и «стеснения свободы».11 Но все же в городских школах отмена уроков Закона Божия и удаление икон были приняты учащимися в целом вполне спокойно. Иначе обстояло дело в сельских школах. Еще некоторое время после выноса икон ученики, приходя в школу, де­монстративно крестились на то место, где раньше висели святые лики. Антирелигиозные беседы, которые вели учителя, иногда превраща­лись в дискуссии. Учителям приходилось слышать такие высказыва­ния: «<...> Как это коммунисты могут велеть не верить в Бога. Откуда они знают, что нет Бога, раз мы все равно не можем всего знать, не можем даже еще знать, какова жизнь на других планетах».12 Эти дис­куссии особенно подхлестнула кампания по изъятию церковных цен­ностей. Иногда полемика принимала довольно горячий характер. Од­нако оппозицию безбожию оказывало лишь меньшинство, которое отличала стойкая вера в Бога. Некоторое представление о религиозно­сти других слоев деревенских школьников может дать обследование круга представлений 12—15-летних выпускников школы-семилетки Рыбинского уезда Ярославской губернии в 1924 г. Две трети опрошен­ных дали слову «Бог» такое определение: «Бог-дух» (некоторые добав­ляли: «невидимый»). Одна треть отвергла существование Бога: «вооб­ражаемый народом», «старческая выдумка», «ложное представление» и т. п.13 Мотивировки детьми своего критического отношения к рели­гии основывались на сугубо рационалистичных представлениях, по­черпнутых ими из антирелигиозной пропаганды. Школьники г. Весье- гонска Тверской губернии на вопрос анкеты о книгах Священного писания дали ответы, которые вполне определенно можно разделить на три категории: 1) эти книги неправда, 2) в них нет пользы, 3) они ненаучны. Один из ответов был даже сформулирован так: «Эти книги развивают не ум, а фантазию».14

Постепенно падала посещаемость молодежью церквей. Впрочем, материальные условия жизни были таковы, что в церковь перестава­ла ходить не только молодежь. В некоторых губерниях одной из глав­ных причин непосещения церкви (как и школы) в первой половине 20-х гг. была нищета и разруха, отсутствие одежды и обуви. «Мало народу стало в церкви ходить, — рассказывал священник церкви в деревне Измайлово Тамбовской губернии. — Хозяева не ходят сами, ходят женщины да дети, кому есть в чем ходить. Вместо ходивших до революции 600—700, ходит 150—200 <...>. Разве босой пойдешь».15 Но и там, где материальное положение крестьян было лучше, посе­щаемость церквей также упала. Безропотно исполняли религиозные обязанности лишь малолетние дети под надзором матерей. Конфор­мистское большинство оглядывалось на своих сверстников. Тон за­давали активные безбожники из организующихся то здесь, то там комсомольских ячеек. По их инициативе проводились акты «религи­озного хулиганства», вызывавшие возмущение крестьян. В присут­ствии верующих молодежь начинала «материть» Бога и всех святых, или же толпа подростков направлялась навстречу церковной процес­сии с пением похабных песен под гармонику.16 Дело заканчивалось взаимной руганью, а нередко и драками.

Отделение церкви от государства и школы от церкви, сопровож­давшееся широкой антирелигиозной пропагандой, способствовало складыванию новой нравственной атмосферы в среде деревенской молодежи. Этот новый дух передавался от подростков к детям. Пат­риархальное почитание предков и стариков, — и без того уже изряд­но поколебленное, — рухнуло окончательно. Дух отрицания тут же отразился в деревенском фольклоре:

«По деревне я иду,

Думаю, — по городу.

Я любому старику

Наплюю на бороду».

Все, что почиталось прошлыми поколениями: религия, тради­ции, — ныне предавалось поруганию официально, по настоянию вла­стей. То, что освящалось церковным обрядом, — стало делом канце­лярской записи. Раньше заключение брака составляло религиозное таинство с торжественным богослужением, связывающим пару мо­лодых «навеки», а теперь — минутную процедуру в сельсовете. Венча­ние в церкви являлось не только освящением, но и символом брака, — как же должна была восприниматься крестьянами отмена венчания. Такая эмансипация шокировала старшее поколение, но очень импо­нировала большинству молодых людей. На вечерних гуляньях 16—18­летние юноши и девушки весело распевали частушку:

«Теперь новые права

Не надо и венчатцы,

В комитете за столом

Только расписатцы».

А парни делали для себя еще и следующий вывод:

«Табаку вы не курите,

Не пейте больше самогон.

Больше девочек любите,

Это новый есть закон».17

Поведение молодежи русской деревни и раньше было достаточно свободным, но отношение к церковному браку, как основе семейно­патриархальных устоев, оставалось непреложным. Революция в этой области подрывала краеугольный камень старого деревенского быта.

Посещение церкви в среде деревенской молодежи становилось делом предосудительным. Даже религиозно настроенные ребята боя­лись мнения и насмешек своих ровесников.18 На разных территориях и в различных слоях подростков-крестьян отношение к церковной службе было неодинаково. Наиболее усердно ходили в церковь ста­роверы и молодое казачество.19 Более склонны были к посещению церкви девочки, чем мальчики. Некоторые шли к службе, чтобы не огорчать родителей или избежать семейных конфликтов.20 Но по цер­ковным праздникам, особенно крупным — Рождество, Пасха, Трои­ца и др., в церковь приходило большинство. В праздновании, кото­рое длилось иногда по три дня, участвовала вся деревенская моло­дежь.21 Церковные праздники, не только на селе, но и в городах, представляли самую большую проблему для богоборческого государ­ства. Бороться с ними было очень трудно. В целом можно сказать, что независимо от конкретных условий, существовавших в тех или иных губерниях, городах и селах, общим было то, что с возрастом посещение церкви школьниками становилось все более редким. Мас­совый опрос учащихся школ г. Весьегонска в 1923 г. дал следующие результаты: среди детей младших классов школ 1-й ступени (8—11 лет) продолжали ходить в церковь 62 %, старших классов 1-й ступени (11—14 лет) — 52 %, классов 2-й ступени (14—20 лет) — 32 %.22

Но можно ли считать посещение церкви непременным призна­ком религиозности? Воспроизведем высказывания двух старшекласс­ников из Нижнего Новгорода, которые в 1924 г. сходили на Пасху в церковь: «Раньше в ожидании исповеди я старался припомнить все свои грехи. В эту же Пасху перед исповедью я занимался разглядыва­нием исповедальцев, уделяя больше внимания молодым представи­тельницам женского пола»; «<...> Я ходил в церковь к заутрене, но не за тем, чтобы молиться, а сознаюсь, за тем, чтобы похристосоваться с девочками».23 Так же и в деревне религиозно индифферентная часть подростков с вызовом и бравадой признавалась, что ходит в церковь «похулиганить», «на свидание» или «покапать свечкой на голову».24 «Я в церковь хожу только на Пасху, меня никто не посылает, — писал в сочинении на тему об отношении к религии деревенский школь­ник. — Я стою в церкви с товарищами. На Пасхе мы ходим звонить на колокольню и баловаться, в шапки стреляем. В церкви не очень интересно, а только красиво, на стене висят доски, зачерченные крас­ками. Я в церковь ходить не люблю, а если пойду, то буду баловать­ся».25 Очень похоже сочинение другого юного жителя деревни: «Я в церковь хожу только на Пасху и на большие годовые праздники. Мы ходим все с товарищами вместе, а по одному мы не ходим никогда. Мы стоим с товарищами: с Пашей и с Васей и держим по свечке, жгем их и тушим друг у друга. Мы выходим из церкви, потому что там жарко и тесно. Интересно мне там иконы разные и красивые».26 По­сещение церкви подростками даже в 20-х гг. могло быть вызвано не только религиозной потребностью, но всякого рода другими привхо­дящими факторами: настояниями родителей, желанием поозорни­чать или пофлиртовать.

Однако и непосещение церкви, неисполнение религиозных обря­дов и даже критическое отношение к священникам и к самой церкви также еще не является признаком безбожия. Воспитанное с раннего детства религиозное чувство значительная часть подростков не могла изжить так быстро и просто. Это выразил очень искренне и просто­душно один юноша из староверов Тамбовской губернии, по внешним признакам, казалось бы, вполне отошедший от церкви: «В Бога все верят; как не веровать?».27 Из учеников выпускных классов школ г. Краснодара (возраст 16—18 лет), анонимно опрошенных в 1923 г. лишь 32 % уверенно объявили себя неверующими, 15,6 % колебались в вопросах веры; исполняли обряды 48,8 % опрошенных, притом, что верующих в Бога оказалось 52,3 %.28 Только 32 % старшеклассников г. Весьегонска продолжали ходить в церковь, но в то же время 59 % испытывали сомнения и колебания в религиозных вопросах.29 Этот процесс постепенной переоценки детских религиозных представле­ний переживали многие подростки, испытывая при этом различные душевные состояния. Приведем несколько отрывков из сочинений, написанных в 1924 г. старшеклассниками нижегородских школ о своих весенних (пасхальных) впечатлениях. Для одних процесс расстава­ния с религией был болезненным и мучительным: «Я здоров, совер­шенно здоров телом, но не душой, она от чего-то болит, если можно так выразиться. В душе, если только она существует, темно, неясно и неприятно. Бога нет. Следовательно вместе с религией погибли все старые идеалы. А новых нет. По новой философии выходит, что я могу убить кого-нибудь и это для моей личности ни что иное, как неизбежное следствие. Жить-то и не стоит — выходит ясный вывод». Другие, отрицая церковь, не могли решить для себя основной вопрос веры: «Это правда, что попы обирают народ и читают разные библии, а иконы — это идолы. Но Бог — я не знаю — есть или нет». Третьи боялись потерять религию, как источник всеобщей любви: «Встреча­ла Пасху дома... А мысли, мысли без конца. Хочется верить во что-то святое, хорошее; хочется верить в такое время, когда все будут друзь­ями. Ведь вот они там в церкви понимают друг друга, целуются; хоть не долго, но они друзья. Они любят друг друга, верят друг другу. И я верила, и мне было хорошо и легко». Некоторые пытались даже вы­разить свои сомнения в стихах:

«Как много, много впечатлений

Оставила ты, Пасха, мне.

Религия минувших поколений

Теперь на самом дне <...>.

Но как мне быть — я сам не знаю:

К религии иль от нее идти.

Хотя немножко понимаю,

Что новое получше на моем пути».30

Религиозные сомнения, в особенности у наиболее интеллектуаль­но развитых школьников, сопутствовали поискам истины и смысла бытия. «Уже давно, — писал в начале 20-х гг. ученик выпускного класса из бывших гимназистов, — года три тому назад, когда я впер­вые стал рассуждать, я стал задумываться над серьезными религиоз­ными, философскими и психологическими вопросами. Много пере­жил я религиозных сомнений, исканий; некоторые до сих пор еще мучают меня».31 В этих поисках подростки проявляли преимуществен­но не онтологический, а моральный и этический интерес, стреми­лись найти обоснование своим представлениям о сущности жизни и поступков людей. При этом их подход, как правило, был настолько же эмоциональным, насколько и догматичным, основанным на вере в возможность найти универсальный разумный ответ на все вопросы жизни. Но и догматизм, в свою очередь, опирался на юношескую наивность и эмоции, благодаря чему, случайное поверхностное зна­комство с каким-либо вероучением (не исключая и атеизма) приоб­ретало в сознании школьника значение откровения, конечной исти­ны бытия. «Я рано стал интересоваться вечными вопросами, — при­знавался другой бывший гимназист. — После двухлетних изысканий (в которых, впрочем, я проявил мало интенсивности, и по этим воп­росам прочел очень мало) я пришел к более или менее определенно­му выводу атеиста, хотя в последнее время, заинтересовавшись „йоги“, я принял много черт индусской философии и уверовал в вечность жизни».32 Говоря о своих религиозных переживаниях и сомнениях школьники обычно проявляли чрезвычайно смутное представление о Боге, крайнюю бедность мотивов веры и ограниченность религиоз­ного сознания. «Больше всего во мне развито религиозное чувство, — уверенно заявлял школьник-богоискатель. — В тяжелые минуты жиз­ни я всегда у ног Божества. Бог — это чувство; я так его и называю».33 Благодаря этой смутности и неразвитости религиозных представле­ний, сочетание веры и безверия у части молодежи принимало исклю­чительно противоречивые и путаные формы, доходящие иногда до абсурда. «Я к религии безразлична, — писала школьница. — Могла бы быть нерелигиозна, но <...> в школе и вообще нигде не могу найти таких доводов, которые бы меня уверили, что Бога нет. Почти ника­ких признаков религиозности нет, но <...> все-таки есть. Последний раз была в церкви накануне Пасхи, говела перед Пасхой. С религией бороться нужно, но, несмотря на это, она имеет хорошую сторону. Она как-то облагораживает человека. Уйдешь в церковь расстроенным, сердитым, а приходишь совсем другим человеком — там как-то забы­ваешься от забот, от неприятностей».34

Самой трудной и, пожалуй, неразрешимой для исследователя про­блемой представляется попытка определить количественное соотно­шение верующих в Бога (религиозных) и неверующих (нерелигиоз­ных) детей и подростков. Вопрос веры настолько тонок и сложен, что и взрослый индивидуум, сформировавшийся как личность, не всегда сможет без колебаний определить наличие в себе веры в Бога или ее отсутствие. Неизмеримо сложнее найти критерий веры в формирую­щейся детской душе. Малолетний ребенок в значительной степени подвержен родительской суггестии, юноша — суггестии той среды, которая соответствует его возрастному негативизму и устремленнос­ти в будущее. Поэтому можно лишь отметить динамику увеличения в 20-х гг. количества антирелигиозно настроенных школьников с уве­личением их возраста, притом, что из года в год и в младших возрас­тах эта настроенность также постепенно росла. Однако в подсозна­нии представителей поколения, с детства воспитанного в религио­зном духе, неизбежно оставались элементы или хотя бы рудименты веры в Бога (в которых иногда трудно было сознаться самому себе, а не то что другим) и вполне сочетались с новой верой. Вот один из примеров такого сочетания. Молодой московский инженер из ин­теллигентной семьи, который, по его собственным словам, «с 16 лет стал убежденным марксистом» признавался в том, что, терзаемый осознанием совершенных им нехороших поступков, «простаивал иногда половину ночи на коленях и молился Богу, а днем как ни в чем не бывало, днем я был атеист <...>. Но по существу я был религи­озен и во всех трудных моментах жизни <...> обращался к Богу; я выработал даже текст специальной молитвы<...>. При этом мое „ясное сознание“ считало молитву чепухой, но я боялся, что если я не помо­люсь, то мне будет плохо».35 В русской деревне даже самые безбожные и настроенные богоборчески молодые люди сохраняли веру в древние предрассудки и суеверия, впитанные, как говорится, с молоком мате­ри. Исследователь русской деревни, долгое время наблюдавший жизнь сельского юношества, писал: «То, что молодежь безбожна, не является ни для кого новостью. Но считать крестьянскую молодежь свободной от веры во всякую святость, мистику и чертовщину на основании этого было бы величайшей опасностью <...>. Молодежь полна религиозных суеверий <...>. Одни допускают существование нечистой силы, нехо­рошего глаза, чудодейственного уголька, способного вылечить от вся­кой болезни <...>. Другие <...> идут к гадалке или сами просиживают часами над разложенными картами <...>».36

Количественному определению поддаются лишь признаки внеш­него проявления веры или безверия. Репрезентативный опрос в 1927 г. более трех тысяч школьников на территории десяти губерний России дал следующие результаты. На прямо поставленный вопрос анкеты: «Надо ли верить в Бога?» более половины (51 %) опрошенных ответи­ли «не надо», 25 % — «надо» и 24 % совсем не ответили или ответили неопределенно. Пионеры дали почти вдвое больше отрицательных от­ветов в сравнении с обычными школьниками, мальчики в полтора раза больше, чем девочки. С возрастом число отрицательных ответов увеличивалось: 10-летние 47 %, 14-летние 52 %, 16-летние 88 %. Почти четверть промолчавших также определенным образом характеризует отношение к вопросу. Если у младших школьников отсутствие ответа обычно означает, что вопрос для них сложен, то у старших — нежела­ние отвечать. Еще более многозначительным фактом является необы­чайно большое количество анкет — 41,9 % (!), в которых ученики не пожелали ответить на вопрос «Что такое Бог?». Из остальных — 17,2 % ответили в традиционно-церковном духе и 40,9 % дали ответы, отри­цающие существование Бога. И здесь количество отрицательных отве­тов увеличивалось соответственно возрасту опрошенных.37

Проведенное в 1928 г. тестовое обследование учащихся школ Мос­ковской губернии, из которых почти 45 % составляли дети рабочих, показало, что 63,5 % школьников празднуют Пасху и даже посещают церковь, хотя явно религиозные взгляды высказали только 9,4 %.38 Две последние цифры представляют явление, очень типичное как для русской деревни, так и для города 20-х гг. Детей и подростков, в том числе и не верующих, привлекало радостное, светлое настроение церковных праздников, в особенности таких как Пасха и Рождество, которые проводились в семейном кругу за празднично накрытым сто­лом, уставленном обильными яствами. По сведениям из Орехово- Зуевского уезда Московской губернии в 1926 г. в обычные церков­ные праздники в деревнях школу посещало не более 20 % учеников, а в большие, храмовые праздники не приходило ни одного учени­ка.39 В 1927 г. в Ленинграде были отмечены случаи, когда в первый день Рождества (по старому стилю) учащиеся старших групп несколь­ких школ центральных районов в полном составе не явились на заня­тия. Ярославские учителя говорили, что, как правило, в эти праздни­ки от половины до двух третей школьников отсутствует.40 Церков­ный праздник символизировал для подростков теплоту и радость семейного очага. «Я не признаю Пасхи, как религиозного праздника, одержимого различными церковными предрассудками, — писал ни­жегородский старшеклассник. — Но я подчиняюсь против своей воли чисто праздничному, веселому настроению, особенно когда нахо­жусь в кругу родных и близких их знакомых. Там, где идет антирели­гиозная пропаганда: зимой в Рождество, недавно вот в Пасху, где общий гам, смех, театр, балет, — я чувствую неудовлетворенность. И я мысленно начинаю уноситься домой в свой родной очаг и я начинаю представлять праздничное настроение, родных, родной звон, родной и особенный колорит этого праздника».41 Церковные празд­ники у большинства школьников возбуждали не столько религиоз­ную веру, сколько чувства, порожденные бытовой приобщенностью к православной традиции, усвоенной с детства, и потребностью в праздничном сопереживании ярких, радостных событий в жизни. Очень показателен такой факт: ученики одной из школ Калужской губернии, желая подчеркнуть, с каким нетерпением они ждут празд­нования годовщины Октябрьской революции, говорили учителям: «Ждем этого праздника, как Пасхи».42

Но не менее типичным становилось другое явление. Молодежь от­ходила от религии, что сопровождалось иногда долгими колебания­ми и мучительной душевной борьбой. Такой духовный переворот был следствием присущего юношескому сознанию стремления к пере­оценке заветов прошлого, которое в моменты социальных потрясе­ний необыкновенно усиливается и может привести к восстанию про­тив всех традиций. Отход от религии сопровождался, как правило, резким и вызывающим бунтом. Характерно, что в наиболее острой форме это проявлялось у натур эмоциональных, отличавшихся посто­янным духовным брожением и поиском. Многие из них прежде силь­но веровали в Бога и даже отличались религиозной экзальтацией, а затем круто меняли сферу приложения своей духовной энергии. Так, московская студентка-комсомолка из крестьян вспоминала, что «в раннем отрочестве» мечтала «о монастыре; — поживу там, а затем пой­ду проповедовать по земле, больше всего меня притягивала их черная одежда <...>. Потом все эти мои мечты прошли, — я превратилась после всяких колебаний из религиозной в антирелигиозную, все старые тра­диции оставила позади себя; мне хочется быть другом народа, пропо­ведовать идею коммунизма».43 Восемнадцатилетняя слушательница рабфака писала, что она «в отрочестве была фантазеркой, мечтала пу­тешествовать. В юности была мистиком, мечтателем, не интересова­лась реальной жизнью; разбирала вопрос, есть ли Бог, стоит ли жить. Это в 1920 и 1921 г.! Потом сразу стала общественной, типичной ком­сомолкой <...>, хотела бороться [вместе] с пролетариатом за комму­низм».44 Студент, выросший в деревне, признавался, что в отрочестве был «религиозным парнем», но преодолел свои религиозные пережи­вания и «вступил в комсомол, в юности был в кружке безбожника и даже руководителем». Другой комсомолец-студент из крестьян писал, что после всяческих колебаний «лет в семнадцать сильно возненавидел ре­лигию и церковь, своей безбожностью сильно гордился и рисовался».45 Для религиозной в прошлом молодежи, порвавшей затем с религией, типичным было то, что она проявляла ненависть к Богу с такой же си­лой, с какой раньше ему поклонялась. Обычно переживания подрост­ка чередовались в следующей последовательности: сначала горячий, страстный поиск опоры и поддержки в религии, затем полоса сомне­ний и колебаний, потом наступал критический перелом и часто делал­ся решительный вывод — «долой религию». Неудовлетворенность ре­альностью, жажда романтики, необыкновенного и героического («про­поведовать», «путешествовать»), — с одной стороны, а с другой, — вражда и ненависть к религии за обманутые ею (как представлялось подростку) юношеские надежды, за не оправдавшуюся попытку найти в ней опору в поиске своего «я» и своих идеалов. А результатом стано­вился бунт, отрицание старой веры и поиск себя в другой вере. Юность, отвергая традиции, стремилась в будущее, поэтому люди, выступавшие от имени этого будущего, призывавшие к революционному переустрой­ству мира, быстро находили в ней отклик и поддержку. Это — типич­ный путь молодежи из православия в коммунизм, от традиции к ее от­вержению, от веры прошлого к вере в будущее.

Е. М. Балашов

Из сборника «РОССИЯ В XX ВЕКЕ», изданного к 70-летию со дня рождения члена-корреспондента РАН, профессора Валерия Александровича Шишкина. (Санкт-Петербург, 2005)

Литература

1    Рыбников Н. Деревенский школьник и его идеалы. Очерки по психологии школьного возраста. М., 1916. С. 15. Кроме этих идеалов, в качестве признака глубокой религиозной озабоченности можно привести ответы на другой вопрос анкеты: «Кем бы ты хотел стать, когда вырастешь?». Около 6 % девочек пожелали стать «монашенками» и 0,2 % мальчиков — «монахами». — Там же. С. 111.

2    Новосильцева А. И. Обзор работ о детских идеалах // Труды психологической лаборатории при Московском педагогическом собрании. М., 1911. Вып. 2. С. 8—9.

3    Рыбников Н. 1) Идеалы гимназисток. М., 1916. С. 6; 2) Биографии и их изучение. М., 1920. С. 38.

4    Сивков К. Идеалы учащейся молодежи (по данным анкеты) // Вестник воспитания. 1909. № 2; Ананьин С. А. Детские идеалы // Русская школа. 1911. № 9. С. 22—23; Богданов Т. Ф. Результаты пробной анкеты относительно идеалов детей //

Труды Психологической лаборатории при Московском педагогическом собра­нии. М., 1911. Вып. 2. С. 17; Колотинский П. Н. Опыт длительного изучения мировоззрения учащихся выпускных классов // Труды Кубанского пед. ин-та. Краснодар, 1929. Т. 2-3. С. 106.

5      Познанский Н. Анкета о детских идеалах. Саратов, 1924. С. 13.

6      Хаскин Г. В. д-р. Сравнительный анализ идеалов двух школьных коллекти­вов // Изучение современного детства и юношества. Саратов, 1927. С. 74.

7      См., например: Познанский Н. Анкета о детских идеалах. Диаграмма 3; Рыбников Н. А. 1) Деревенский школьник и его идеалы. С.61; 2) Идеалы совре­менного ребенка // Современный ребенок. М., 1923. С. 40-41; 3) Интересы со­временного школьника. М.; Л., 1926. С. 35.

8      Рыбников Н. А. Деревенский школьник и его идеалы. С. 87. Сухое, безжиз­ненное преподавание не вызывало интереса учеников. Результаты обследований показывают, что Закон Божий, как учебный предмет, по популярности среди учащихся находился далеко не на первых местах. В городских школах к нему проявляли интерес главным образом девочки, в сельских — он относился к са­мым непопулярным наряду с церковнославянским чтением и грамматикой. — См.: Ананьин С. А. Детские идеалы. С. 214-215; Богданов Т. Ф. Результаты проб­ной анкеты относительно идеалов детей. С. 21; Чехов Н. В. На пороге в школу и из школы // Вопросы и нужды учительства. М., 1911. Сб. 10. С. 26.

9      Рыбников Н. Деревенский школьник и его идеалы. С. 87.

10    Чехов Н. В. На пороге в школу и из школы. С. 21, 24.

11    Азбукин Д. Психология школьников в начале Октябрьской революции // Педологический журнал. (Орел). 1923. № 3. С. 71.

12    А. Г. Религия, мораль и половой вопрос у детей и юношества (из педагоги­ческих наблюдений) // На путях к новой школе. 1923. № 1. С. 80-81.

13    Гладков А. Сельский школьник // Наш труд. (Ярославль). 1924. № 4. С. 60.

14    Степухин Ф. Деды, отцы и внуки//Народный учитель. 1926. № 1.С. 60-61.

15    Яковлев Я. Нашадеревня. Новое в старом и старое в новом. М., 1924. С. 127.

16    Мурин В. А. Быт и нравы деревенской молодежи. М., 1926. С. 38.

17    Цит. по: Старый и новый быт. Л., 1924. С. 122.

18    Очерки быта деревенской молодежи. М., 1924. С. 16.

19    Как живет и чем более деревня. (По материалам комиссии по обследова­нию деревни на Юго-Востоке). Ростов-на-Дону. М., 1924. С. 87.

20    Очерки быта деревенской молодежи. С. 15.

21    Голоса крестьян: Сельская Россия XX века в крестьянских мемуарах. М., 1996. С. 66-67.

22    Степухин Ф. Деды, отцы и внуки. С. 59-60.

23    Цит.по: Зарослов А. Наши ученики и антирелигиозная пропаганда // Шко­ла и жизнь. (Н.-Новгород). 1924. № 2. С. 19.

24    Яковлев Я. Нашадеревня. С. 129.

25    Обыденный нэп: (Сочинения и письма школьников 20-х годов) // Неизвес­тная Россия: XX век. М., 1993. Кн. III. С. 284.

26    Там же. С. 285.

27    Яковлев Я. Нашадеревня. С. 130.

28     Райский Н. Анкета, проведенная среди учащихся выпускных групп школ II ступени г. Краснодара в конце 1922/23 учеб. года // Просвещение (Краснодар). 1923. № 3-4. С. 60.

29     Степухин Ф. Деды, отцы и внуки. С. 60.

30     Цит. по: Зарослов А. Наши ученики и антирелигиозная пропаганда. С. 18-19.

31     За сто лет. Воспоминания, статьи, материалы. (Петербургская быв. 3-я гимназия, ныне 13-я советская трудовая школа). Пг., 1923. С. 187.

32     Там же. С. 187-188.

33     Там же. С. 187.

34     Обыденный нэп. С. 286.

35     Цит. по: Рубинштейн М. М. Юность по дневникам и автобиографическим записям. М., 1928. С. 61.

36     Мурин В. А. Быт и нравы деревенской молодежи. С. 33.

37     Рыбников Н. Как советский школьник оценивает существующий порядок // Дети и Октябрьская революция: Идеология советского школьника. М., 1928. С.  145.

38     Ривес С. М. Религиозность и антирелигиозность в детской среде. М., 1930. С. 68.

39     Перегудов А. Гуслица // Народный учитель. 1926. № 12. С. 58.

40     Шульгин В. Н. О воспитании коммунистической морали. М., 1928. С. 16.

41     Цит. по: Зарослов А. Наши ученики и антирелигиозная пропаганда. С. 18.

42     Викторова А., Меленчук А. Проработка отдельных вопросов по осознанию Октябрьской революции и ее значение для жизни деревни // На путях к новой школе. 1926. № 1. С. 86.

43     Цит. по: Рубинштейн М. М. Юность по дневникам и автобиографическим записям. С. 60.

44     Цит. по: Рубинштейн М. М., Игнатьев В. Е. Психология, педагогика и гигиена юности. М., 1926. С. 150.

45      Цит. по: Рубинштейн М. М. Юность по дневникам и автобиогра­фическим записям. С. 59.

 

С. М. Киров«Я проверяла все версии, которые существовали, и лишь одна из них документально подтверждена. Николаев убил Кирова, руководствуясь личными мотивами». Этот вывод сделан исследовательницей самого знаменитого убийства в СССР в XX в. Аллой Кириллиной. Кто такой Киров и почему его смерть на протяжении десятилетий остается предметом яростных споров?

Коренное преобразование политической системы Чехословакии, на чавшееся с декабря 1989 года, привело к формированию многопартийно­сти и претворению в жизнь таких демократических ценностей, как сво­бода личности, независимость средств массовой информации и т.д. В числе первых шагов "бархатной революции" были реформа отноше­ний собственности, начало процесса разгосударствления и приватиза­ции, либерализация цен, проведение свободных выборов.

Факсимиле неотправленной телеграммы бывшего государя об отреченииВ 14 часов 47 минут 2 марта 1917 года от перрона Варшавского вокзала отправился экстренный поезд на Псков. К паровозу был прицеплен всего один вагон-са­лон. В нем ехали два человека: А.И. Гучков и В.В. Шульгин. Гучков, бывший пред­седатель Государственной думы, был известен как личный враг Николая II и цар­ской семьи. Шульгин слыл ярым монархистом, но именно «слыл», потому что ска­зать определенно, кем был этот человек в тот памятный день, довольно трудно. Свои политические симпатии он менял в зависимости от особенностей пережи­ваемого момента. События же развивались с такой быстротой, что ситуация ме­нялась не по дням, а по часам

В 1967 г. народы Советского Союза торжественно отпразднова­ли 50-ю годовщину Великой Октябрьской социалистической ре­волюции, а вместе с ними эту знаменательную дату отметили тру­дящиеся всех стран мира.

Значение Октябрьской революции не ограничилось рамками Российского государства, она явилась переломным моментом в истории всего человечества и оказала могущественное влияние на дальнейшее развитие революционной борьбы трудящихся всех стран, на национальное и социальное освобождение.

Октябрьская революция пробила брешь в мировой капитали­стической системе, вырвала Россию из блока империалистических держав Антанты и начала осуществлять марксистско-ленинскую программу социальной революции — обобществление средств про­изводства и освобождение трудящихся от экономического и поли­тического угнетения. «Призрак коммунизма», о появлении кото­рого писал К. Маркс в 1848 г., стал реальностью и овладел одной тестой частью мира. Социалистическая революция, о которой мечтали лучшие умы человечества, которую западные социал- демократы рассматривали как перспективу отдаленного будущего, совершилась в России и стала мощной опорой международного революционного рабочего движения и главным препятствием на пути реакционных агрессивных устремлений империализма, на­правленных против свободы и независимости народов.

Особенно велико было значение Октябрьской революции для славянских стран Восточной и Юго-Восточной Европы. Влияние преобразующих идей Октября здесь было в значительной степени обусловлено географической близостью этих стран к России, эт­нографическим родством населения этих стран с ее народами, сра­внительно одинаковой степенью их экономического и политичес­кого развития, историческими, культурными и политическими связями. Русский народ, вне зависимости от целей, преследуемых царизмом и господствующими классами России, а чаще всего и вопреки им, искренне сочувствовал борьбе западных и южных славян за национальное освобождение. Образование Сербского и Болгарского государств было непосредственно связано с помощью сербскому и болгарскому народам, оказанной народами России. Значительную роль в истории зарубежных славянских народов сыграли связи между революционерами России и славянскими революционерами, установившиеся с середины прошлого века Сильное влияние на подъем национально-освободительного дви­жения в славянских странах оказала первая русская революция 1905—1907 гг.

Свержение самодержавия в России в феврале 1917 г. было встречено зарубежными славянскими народами с горячим одоб­рением и дало мощный толчок развитию революционного и на­ционально-освободительного движения. Но свовг-о апогея рево­люционная и освободительная борьба в славянских странах дос­тигла лишь после того, как свершилась Великая Октябрьская социалистическая революция.

Победа Октябрьской революции оказала не только прямое влияние на рост массового революционного рабочего и освободи­тельного движения, она вызвала коренные изменения в междуна­родных отношениях, в политических позициях различных клас­сов и партий и тем самым содействовала победе национально- освободительной борьбы славянских народов, росту междуна­родного рабочего движения. Октябрьская революция сделала ана­хронизмом существование Германской и Австро-Венгерской импе­рий, содействовала их краху и создала благоприятные условия для образования независимых славянских государств. Советское пра­вительство с первых дней своей деятельности начало проводить новую внешнюю политику, основанную на признании прав на­родов на самоопределение, необходимости дружбы народов в ин­тересах свободы трудящихся, мира и прогресса. Безоговорочное признание независимости Польши и Финляндии убеждало, что Советская власть не ограничивается декларациями, а осуществля­ет принцип национального самоопределения на деле. Это мирное наступление идей Октября оказалось сильней политики импери­алистов, оно привлекло массы трудящихся и, став материальной силой, оказало определяющее влияние на ход исторических со­бытий в славянских странах.

Октябрьская революция и образование независимых славянских государств

Буржуазные западные историки пытаются умалить или вовсе отрицают значение Октябрьской революции в деле восстановления независимости славянских государств и приписывают все заслуги в этом странам Антанты и их политике, в частности придается чрезмерное значение Парижской мирной конференции 1919 г., хотя известно, что к этому времени славянские народы, вдохнов­ленные идеями Октября, сами добились национального освобож­дения и образования своих независимых государств [1]. Легенду о большой роли в славянских делах президента США Вудро Виль­сона особенно старательно развивали американские историки Га­рольд Фишер [2], Г. Кеннан [3] и др.

Буржуазные деятели славянских стран, исходя из своих клас­совых позиций, не хотели признать влияние Октябрьской револю­ции на завоевание народами этих стран независимости и охотно принимали версии о миссии западных держав. «Чехословакия является страной Вильсона»,— писал Т. Г. Масарик Б. Р. Дмов- ский также утверждал, что решающую роль в образовании поль­ского независимого государства сыграли страны Антанты [4], а Ю. Пилсудский придавал большое значение роли Германии, яко­бы «образовавшей самостоятельное польское государство» [5].

Советские историки и ученые других социалистических стран, объективно исследовав эту проблему, убедительно доказали, что утверждения буржуазных апологетов являются или мифами, или попытками сознательного искажения исторической правды. В настоящее время марксистской наукой убедительно доказано, что до победы Октябрьской революции ни одна из западноевро­пейских стран, так же как и царская Россия, не выдвигали задачи национального освобождения славянских народов, наоборот, они рассматривались ими как разменная монета для компенсации тех или других крупных держав за те или иные уступки и соглаше­ния. Франция, например, в 1914 г. обязалась поддерживать планы Николая II по захвату польских земель, находившихся под властью Австрии и Германии, и предоставила на его усмотрение установ­ление западных границ Российской империи. Ллойд Джордж в апреле 1915 г. обещал отдать Италии Истрию, часть Далмации и других югославянских земель в вознаграждение за откол Ита­лии от Тройственного союза. Он же при переговорах с представи­телем австрийского правительства графом Менсдорфом в декабре

1917    г. заявил, что расчленение Австро-Венгерской империи не входит в задачу Антанты. Наоборот, Ллойд Джордж высказывался за сохранение Австро-Венгерской империи при условии, что она будет опираться на Британскую империю и порвет свои связи с Германией. Более того, он заверил, что будущая Польша будет в «некоторой связи» с Австро-Венгрией, а Менсдорф потребовал, чтобы Польша была полностью втянута в орбиту габсбургской монархии. Спор шел лишь о югославянских землях, которые Ан­танта обещала отдать Италии [6]. Даже в позднейшем выступлении (5.1 1918 г.) Ллойд Джордж вновь подтвердил, что Антанта не намеревается нарушить территориальной целостности централь­ных европейских держав при условии п р ед ост а в л ejj ия ими авто­номии некоторым своим народностям. Что касается роли прези­дента США Вильсона в образовании новых славянских государств, то мифичность ее доказана рядом солидных исторических иссле­дований [7]. Впрочем, достаточно вспомнить, что в «скрижалях Вильсона» — его известных 14-ти пунктах — ничего не было ска­зано о независимости славянских народов, а в 10-м пункте говори­лось лишь об «автономии» отдельных народов Австро-Венгрии под короной Габсбургов[8]. Оторвать Австро-Венгрию от Германии Антанте не удалось, поэтому существование Габсбургской империи потеряло смысл, и с этого времени в западных странах начинаются разговоры о возможности ее раздробления.

«Друзьями славян» западные державы стали себя именовать лишь тогда, когда под ударами революционного движения масс, вдохновленных идеями Октябрьской революции, распад Австро- Венгрии стал неотвратим. Именно с этого времени западные импе­риалисты всячески содействуют установлению власти буржуаз­ных правительств в новых славянских государствах с целью пометать им стать союзниками революционной России и создать из них «барьер», «санитарный кордон» против проникновения большевистских идей на Запад.

В самом деле, как же в действительности проходило восстанов­ление новых независимых зарубежных славянских государств? Прежде всего необходимо сказать о Польше, важнейшая часть которой — Королевство Польское — входила в состав Россий­ской империи и в первую очередь самым непосредственным обра-, зом испытала на себе влияние революции в России. Как уже вы­ше говорилось, Антанта продала Польшу Николаю II за участие России в войне против Германии, и царь, хотя и обещал Польше автономию (что было вызвано неудачами на фронте), вовсе не ду­мал предоставлять ей независимость. Такие же намерения были и у Германии," пытавшейся создать «самостоятельную» Польшу, подчиненную Германской империи, а ее союзник Австро-Венгрия лелеяла планы подчинения всей Польши Габсбургам. Австрийс­кий дипломатический представитель в Люблине Э. Хеннинг 3 ян­варя 1918 г. доносил министру иностранных дел Чернину об ус­пешной «пропаганде проавстрийского решения польского вопро­са», причем указывал, что «присоединение ее (Польши.— И. X., Т. С.) к Австрии должно произойти без задержек», что необхо­димо создать ситуацию «fait accom pli» (совершившегося факта) [9].

Даже после свержения самодержавия Временное правитель­ство, обещая рассмотреть в Учредительном собрании вопрос о предоставлении Польше независимости, выдвигало условие за­ключения военного союза между Польшей и Россией. Что каса­ется контрреволюционных «правительств» различных белогвар­дейских генералов, то они не давали даже и таких обещаний и боролись за «единую и неделимую Россию». Несмотря на это, польские буржуазно-помещичьи круги, руководствуясь своими корыстными классовыми интересами, сотрудничали с белогвардей­цами и называли «своими» польские воинские части, боровшиеся против Советской власти в армиях Колчака и англо-американских оккупантов в Мурманске и Архангельске[10]. Более того, премьер Польши Падеревский предлагал Антанте бросить на Москву 500-тысячную польскую армию при условии, если Антанта согла­сится платить 600 тыс. — 1 млн. фунтов стерлингов за каждый день военных действий [11]. Борясь против Советской власти, польские господствующие клагсы по сути дела боролись против создания подлинной независимости Польши, ибо только Советское пра­вительство и Коммунистическая партия, провозгласив право всех наций на самоопределение вплоть до отделения, принимали меры, способствующие реализации этого права.

Еще 14/27 марта 1917 г. Петроградский Совет рабочих и сол­датских депутатов провозгласил право Польши на независимость и пожелал полякам успехов в строительстве самостоятельного демократического государства [12]. В «Декрете о мире», утвержден­ном на второй день Октябрьской революции, говорилось о том, что Советское правительство выступает против «захвата чужих земель», против «насильственного присоединения чужих народ­ностей» [13]. Идеи равноправия народов, право их на самоопреде­ление и образование самостоятельного государства были про­возглашены и «Декларацией прав народов России», принятой Советским правительством 2/15 ноября 1917 г. Во время брестс­ких мирных переговоров с Германией советская делегация тре­бовала полной независимости Польши, а представитель польской социал-демократии Станислав Бобиньский, являясь членом со­ветской делегации, настаивал на выводе немецких войск из Поль­ши, на объединении всех польских земель, на невмешательстве Германии и Австрии во внутренние дела Польши [14]. Под влиянием идей Октябрьской революции в феврале и марте 1918 г. вспыхнули массовые выступления польских рабочих против австро-герман­ских оккупантов в Варшаве, Люблине, Кракове, Кельце, Олькуше, Хелмщине и т. д.[15] 29 августа 1918 г. Советское правительство спе­циальным декретом отменило международные договоры, заклю­ченные Российской империей с Австро-Венгрией и Пруссией, ка­сающиеся разделов Польши, «ввиду их противоречия принципу самоопределения наций и революционному правосознанию рус­ского народа, признавшего за польским народом неотъемлемое право на самостоятельность и единство» [16]. В Постановлении Все­российского Центрального Исполнительного Комитета Советов от 12 ноября 1918 г. об аннулировании Брестского договора вновь повторялось, что население областей бывшей Российской империи, освобождаемое от оккупации австро-германских войск, имеет пра­во самостоятельно решать свою судьбу [17].

Прямым следствием влияния Великой Октябрьской социалис­тической революции явились: поднявшееся в Польше освободи­тельное движение, революция в Германии, распад Австро-Венгер­ской монархии, освобождение оккупированных польских земель и создание Польского независимого государства. Антанте при заключении Версальского мира пришлось считаться с уже реаль­ным фактом. Поэтому утверждения фальсификаторов истории, что Польша создана Версальским пактом так же не обоснованны, как и легенда о роли Вильсона. Независимое Польское государство создал польский народ, поднявшийся на борьбу за свободу и не- завдслмосгь под влиянием революционных событий в России. «Если бы не было большевистского переворота,— говорил А. Барский на заседании Варшавского Совета рабочих депутатов 5 января 1919 г.,— или если бы не было революции в Германии, в Польше и теперь господствовала бы черная реакция русского царизма или немецкой оккупации» [18].

Подобным же образом под влиянием Октябрьской революции возникло и независимое Чехословацкое государство. В начале первой мировой войны чешская и словацкая буржуазия не ста­вила задачи добиться независимости; самое большее на что она рассчитывала, это на «дарование» австрийским императором авто­номии чехам и словакам. Чешская социал-демократическая пар­тия, находившаяся под влияние австрийских социал-демократов, особенно К. Каутского, на своем XI съезде объявила себя сто­ронницей Австро-Венгрии и с начала войны прекратила свою деятельность, подчинив таким образом чешское рабочее движение влиянию буржуазии. Социал-демократическая печать писала, что классовая борьба развернется лишь после окончания войны. Однако затяжной характер войны, огромные потери на фронтах, истощение экономики, резкое ухудшение материального положе­ния трудящихся, сопровождавшееся небывалым ростом барышей капиталистов, наживающихся на военных поставках, породили антивоенные настроения в народе, нежелание солдат воевать за чуждые им интересы, обострение национальных отношений и рост классовых противоречий. Таким образом, ко времени Октябрь­ского переворота в России почва в Чехии и Словакии для револю­ционной пропаганды была уже подготовлена, чем и объясняется немедленный, сильный и положительный отклик на события в России и на первые декреты Советской власти.

Установление Советской власти в России правительства за­падных капиталистических стран расценили как явление кратко­временное и потому совершенно игнорировали предложение Со­ветского правительства о немедленном прекращении войны, о заключении мира без аннексий и контрибуций, о предоставлении народам права на самоопределение. Но совершенно по-иному ре­агировали на эти предложения народы всех стран. Рабочие одоб­рили установление пролетарской власти в России и вместе со все­ми трудящимися потребовали принятия предложений Советского правительства о мире.

Сразу же после получения известий об Октябрьской револю­ции и декрете Советской власти о мире в Чехии, Моравии и Сло­вакии прошли стихийные митинги и демонстрации с одобрением действий русского пролетариата и установленной им власти. Под влиянием идей“Октябрьской революции чешские и словацкие ра­бочие связывали свою классовую борьбу за социалистические це­ли с борьбой за свержение Австро-Венгерской монархии, за на­циональную свободу и государственную независимость. Вначале движение носило преимущественно антивоенный характер, под лозунгом принятия советских мирных предложений, в чем чешс­ких и словацких рабочих поддерживал и австрийский пролетариат. Чтобы вынудить правительства центральных держав к заключе­нию мира с Советской Россией, австрийские рабочие под руко­водством левых социал-демократов в январе 1918 г. организовали широкую забастовку, охватившую почти все промышленные цент­ры Австро-Венгрии, в том числе Брно, Моравскую Остраву, Кладно и другие чешские и словацкие города. Только при содействии правых социал-демократов власти справились с забастовкой.

Народное антивоенное движение распространилось и на ар­мию: солдаты требовали заключения мира с революционной Рос­сией, солдаты-славяне массами сдавались в плен, росло число так называемых зеленых, отмечались случаи вооруженных вы­ступлений солдат в ряде тыловых гарнизонов, взбунтовались мат­росы в Которском заливе. Значительную роль в антивоенной и революционной пропаганде в армии сыграли солдаты, возвратив­шиеся из русского плена, где они были очевидцами, а иногда и участниками революционных событий.

Австро-венгерское правительство уже не имело возможности влиять на положение в стране и на фронтах: расстроилось снаб­жение армии и городов продовольствием; крестьянство открыто выражало недовольство непрерывными реквизициями скота, зер­на, картофеля и т. д.; в городах начались «голодные бунты» и стачки не только с экономическими, но и с политическими требо­ваниями. Все эти факты наглядно показывали, какое огромное влияние приобрели революционно-демократические лозунги, объ­явленные и осуществлявшиеся Октябрьской революцией, на внут­реннее положение в Австро-Венгрии, стоявшей на краю распада. Австрийский император пытался спасти империю, издав манифест о предоставлении автономии славянским народам, но было уже поздно: автономия не удовлетворяла эти народы, задачей которых теперь было образование независимых национальных государств.

Под влиянием массового народного движения за полную нацио­нальную независимость начинают выступать и функционеры чешс­кой социал-демократической партии. Депутаты партии в имперс­ком парламенте выдвинули требование создания суверенного Че­хословацкого государства. Это требование было решительно под­держано во время демонстрации 1 мая 1918 г. рабочими, высту­пившими с лозунгами образования чехословацкой республики и проведения в ней социальных и политических преобразований. Летом и осенью массовое движение чешского и словацкого народов за национальное освобождение и социальные реформы непрерывно нарастало, а тем временем чешская и словацкая буржуазия, от­вернувшаяся от Габсбургов, готовилась к захвату власти на чешских и словацких землях, не желая допустить дальнейшего развития революционного движения и радикализации народных требований. В июле 1918 г. буржуазные партии организовали в Праге объединенный Национальный комитет, который с осени 1918 г. занялся под видом восстановления низших органов пар­тии подготовкой местных органов власти для смены имперской администрации и созданием вооруженных отрядов, предназна­ченных стать опорой чехословацкого правительства и основой национальной армии. Буржуазия забыла, что вопросы о независи­мости и характере власти решает теперь уже народ.

Чешская социал-демократическая партия, оставаясь на оппор­тунистических позициях, все же не могла избежать влияния Ок­тябрьской революции, которую она, правда, не порицала, но не верила в прочность ее победы и, кроме того, не считала «русский пример» применимым в Чехии. Под воздействием пролетарской революции в России в среде чешских социал-демократов усили­вается идейно-политическая и организационная дифференци­ация. В партии возникают все более разнящиеся друг от друга три крыла: правое — националистическое, центристское и ле­вое — революционное. Наблюдая консолидациию сил буржуа­зии, чешская социал-демократия предпринимает шаги к полити­ческому объединению рабочих организаций. С этой целью были начаты переговоры об объединении с «национальными социалиста­ми», переименовавшими себя в «чешских социалистов». Перего­воры эти мало что дали, так как «чешские социалисты» защищали отнюдь не интересы рабочих. Все же в результате этих перегово­ров в сентябре 1918 г. был создан Пражский Социалистический совет, в который, кроме «чешских социалистов», социал-демокра­тов, вошли также представители профессиональных организаций и заводских комитетов промышленных предприятий Праги. Не­смотря на то, что абсолютное большинство мест в Совете принад­лежало правым, все же он явился социальным противовесом На­циональному комитету и доказательством того, что борьба за власть в Чехословацком государстве началась еще до его провоз­глашения. Октябрьская революция, воздействуя на политику чеш­ского рабочего класса, указывала левым социал-демократам на необходимость отказаться от реформистского наследия, на необ­ходимость настойчивого проведения классовой пролетарской по­литики, на необходимость установления власти пролетариата.

12 октября 1918 г. Социалистический совет принял решение о провозглашении независимого Чехословацкого государства и на­значил на 14 октября всеобщую забастовку. Комитет действия Социалистического совета выпустил прокламацию «Час про­бил...», в которой выдвигалось требование установления незави­симости и суверенности Чехословакии. Одновременно была вы­пущена листовка «Чешский пролетариат — немецким рабочим» с целью вызвать сочувствие у товарищей по классу: Забастовка сос­тоялась и охватила все крупнейшие промышленные центры. В Кла- дно, Пльзене, Писеке, Моравской Остраве и других городах бы­ло провозглашено создание независимой Чехословацкой респуб­лики [19]. Увидев в этой забастовке «подобие русских событий» [20] чешская буржуазия, буржуазный Национальный комитет осудили
решение Социалистического совета от 12 октября и не допустили в Праге провозглашения независимости Чехословакии. Но за­бастовка 14 октября все же имела большое значение — дружное выступление чехословацких рабочих ускорило крах Австро-Вен­герской империи. 27 октября Австро-Венгрия капитулировала перед Антантой, а на следующий день в Пра^е произошли сти­хийные народные волнения и демонстрации, под влиянием кото­рых Национальный комитет, проводивший до этого времени пере­говоры с австрийским правительством, решил возглавить народное движение, желая подчинить его себе и придать ему нужное для буржуазии направление. Поэтому Национальный комитет при­соединился к требованию народа и объявил независимость Чехо­словацкой республики [21]. И хотя независимость эта была завоева­на народом и в первую очередь рабочим классом, власть в Чехо­словакии захватила буржуазия. Социал-демократЫ не смогли это­го сделать, да и не стремились к этому, хотя и пользовались вли­янием среди рабочего класса.

Национальный комитет начал переговоры с австрийскими граж­данскими и военными учреждениями в Праге и других городах о мирной передаче власти представителям Комитета, что импер­скими чиновниками было выполнено за сравнительно короткий срок. 30 октября Словацкий национальный комитет объявил об отделении Словакии от Австро-Венгерской империи и вхождении в состав Чехословацкой республики.

Антанта, напуганная революционными выступлениями в Че­хословакии и фактом провозглашения народом самостоятельной Чехословацкой республики, была вынуждена изменить курс своей политики. Чтобы не допустить дальнейшего развития револю­ционных событий, она начала спешно оказывать поддержку па­рижскому буржуазному эмигрантскому Национальному комите­ту Масарика — Бенеша, инспирировав реорганизацию его во Вре­менное чехословацкое правительство.

Рабочий класс Чехословакии, добивавшийся образования со­циалистической Чехословацкой республики, не смог пойти даль­ше завоевания национальной независимости. Причинами того бы­ли отсутствие единой революционной марксистской партии, пре­дательство правых социалистов и т. п. Но независимость Чехосло­вакии была завоевана рабочим классом, и вдохновил его пример русского пролетариата. Октябрьская революция явилась не толь­ко стимулом развития национально-освободительной борьбы чеш­ского и словацкого народов против габсбургской империи, но она была одним из решающих факторов, создавших такую междуна­родную политическую ситуацию, при которой не могло возникнуть серьезных препятствий к созданию суверенной Чехословакии.

«Победная Октябрьская революция в России,— говорил Антонин Запотоцкий,— была главным международно-политическим факто­ром, который привел к возникновению независимого Чехословац­кого государства» [22]. Еще более категорично выразился К. Гот­вальд, сказавший, что «без Великой Октябрьской социалисти­ческой революции не было бы и самостоятельной Чехословакии» [23].

Мощным стимулом подъема революционной и освободитель­ной борьбы явилась Октябрьская революция и для югославских трудящихся. Огромное впечатление произвели на них декреты о мире и самоопределении народов, о земле, о переходе власти в руки трудового народа. Сильное впечатление на крестьян Хор­ватии, Словении и Воеводины (где сохранилось много феодальных пережитков) произвело справедливое разрешение в Советской Рос­сии земельного вопроса, а также меры Советского правительства, направленные на ликвидацию национального угнетения, которое особенно остро ощущали все южнославянские земли, насильствен­но присоединенные к Австрии. Рабочие этих областей участвовали в забастовках в январе 1918 г., проходивших под лозунгом прек­ращения войны, а крестьяне начинали захватывать помещичьи земли. В ряде районов возникли партизанские отряды, боровшиеся с австрийскими властями, полицией и помещиками.

После капитуляции Австро-Венгрии все южнославянские зем­ли объявили 29 и 30 октября 1918 г. о разрыве с империей Габ­сбургов. Целью южнославянских народов было создание демокра­тического объединения на основе автономии отдельных народов, но буржуазные верхи не считали эти принципы приемлемыми. Буржуазные партии Словении и Хорватии создали в Загребе На­родное Вече, объявившее себя временным правительством всех южнославянских земель, входивших в состав Австро-Венгерской империи. 4 ноября 1918 г. Вече вызвало для борьбы с революци­онным народным движением войска Антанты под предлогом разо;- ружения австрийских войск.

Стремясь закрепить свое влияние в южнославянских землях, страны Антанты созвали в Женеве конференцию представителей Лондонского эмигрантского Комитета и Загребского Народного вече, на котарой было вынесено решение о создании Югославс­кого государства под эгидой сербской династии Карагеоргиеви- чей. На основе этих решений сербский принц-регент Александр 4 декабря 1918 г. опубликовал манифест о создании Королевства сербов, хорватов и словенцев. Однако в манифесте ничего не го­ворилось об обеспечении прав отдельных народов, входивших в новое государство. Так, в общих чертах, завершился процесс объединения южнославянских земель, ставший возможным бла­годаря подъему национально-освободительного движения, в ко­тором приняли непосредственное участие пленные и эмигранты, возвратившиеся из Советской России. В конечном счете и здесь решающим оказалось влияние Октябрьской революции. Но по­беда народа была неполной. Того демократического государст­ва, которое обеспечило бы автономию и права каждого южносла­вянского народа, создать не удалось. Верхушечные слои этих народов предали трудящиеся массы и подчинили их сербской ми­литаристской династии.

Что касается Болгарии, то ко времени Октябрьской револю­ции она уже была самостоятельным государством, но, находясь под властью немецкой династии Кобургов, втягивалась в орби­ту политики Германии и Австрии, а поэтому часто противо­поставлялась другим сдавянским народам. После Октябрьской революции и здесь назревает стремление к освобождению от не­мецкого влияния. Выражением этого стремления и протеста про­тив антинациональной политики реакционно-монархического пра­вительства, вовлекшего болгарский йарод в войну в интересах империалистов «Тройственного согласия», явились активные ан­тивоенные выступления, развернувшиеся в Болгарии сразу после Октябрьской революции. Декрет Советского правительства о мире был сразу же переведен на болгарский язык, отпечатан и широко распространен среди гражданского населения и в воинских час­тях. Он стал программой болгарского антивоенного народного движения, требовавшего принятия советских предложений и пре­кращения войны за чуждые трудящемуся народу интересы.

Антивоенное движение выражалось не только в митингах и собраниях, не только в «женских бунтах», в которых принимали участие и инвалиды войны, и отпускники солдаты, и молодежь, но также в создании в воинских частях тайных солдатских комитетов, в широких волнениях солдат, требовавших немедленного заклю­чения мира [24].

Под влиянием народного антивоенного движения реакционное правительство В. Родославова в июне 1918 г. ушло в отставку, и его место заняло правительство А. Малинова и С. Костуркова, представителей буржуазных партий — радикальной и демократи­ческой. Однако и это правительство ничего не предприняло для прекращения войны, и*только когда 28 сентября 1918 г. после поражения в секторе Градо-Поле вспыхнуло солдатское восста­ние, угрожавшее перерасти в гражданскую войну, правительство поспешило обратиться к командованию войсками Антанты с прось­бой о перемирии, которое и было подписано 29 сентября. Восста­ние, неумело организованное и не имевшее единого боевого ру­ководящего центра, было подавлено, но оно потрясло основы буржуазно-монархического строя Болгарии и сильно напугало пра­вительства центральных и западных держав. Народ добился за­ключения мира, но суверенитет Болгарии теперь пытались огра­ничить уже государства Антанты.

В. И. Ленин 8 ноября 1918 г. говорил: «Возьмите Болгарию. Казалось бы, что такая страна, как Болгария, колоссу англо- американского империализма ведь страшна быть не могла. Од­нако революция в этой маленькой, слабой, совершенно беспомощ­ной стране заставила англо-американцев потерять голову и поста­вить условия перемирия, которые равны оккупации» [25].

Развернувшаяся позже классовая борьба болгарских рабочих крестьян и всех трудящихся за свержение буржуазно-монархи­ческого строя, за социальные преобразования была в то же время борьбой за полный суверенитет Болгарии, против превращения ее в приспешницу империалистических держав.

Октябрьская революция и подъем революционного движения в славянских странах

Борьба славянских народов за независимость, за образование своих национальных суверенных государств являлась также и революционной борьбой, проводимой преимущественно рабочими и крестьянами. Огромное влияние оказала Октябрьская револю­ция на подъем классового рабочего и крестьянского движения в славянских странах, особенно в Польше.

Отношение польского пролетариата к Октябрьской революции кратко, но со всей ясностью выразил в своем выступлении на II съезде Советов Ф. Э. Дзержинский, который заявил: «Польский пролетариат всегда был в рядах вместе с русскими. Декрет (о ми­ре,— И. X., Т. С.) с энтузиазмом принимает Социал-демократия Польши и Литвы. Мы знаем, что единственная сила, которая мо­жет освободить мир — это пролетариат, который борется за соци­ализм. Когда восторжествует социализм, будет раздавлен капи­тализм и будет уничтожен национальный гнет... у нас будет одна братская семья-народов без распрей и раздоров» [26].

Сразу же по получении известий об Октябрьском перевороте в Петрограде Главное правление СДКПиЛ выпустило листовку «Пролетарская революция в России», в которой говорилось, что Октябрьская революция «прокладывает путь» и для польских рабочих к социализму, что задача пролетариев Польши и стран всего мира выразить свою солидарность с русскими рабочими. «К борьбе нас зовет громовой набат русской революции»,— го­ворилось в этой листовке [27].

С подобной же листовкой в начале декабря 1917 г. выступила дру­гая польская рабочая партия — ППС-левица, призвавшая польских рабочих по примеру русских товарищей «поднять еще выше знамя борьбы» против буржуазии и буржуазных правительств[28]. Листов­ки с призывами поддержать пролетарскую революцию в России издали и некоторые местные организации СДКПиЛ и ППС-левицы.

В воззвании Люблинского комитета ППС-левицы, например, говорилось: «Русские товарищи могут быть уверены, что их ста­рые братья по оружию 1905—1906 гг. не забыли славных традиций всеобщей забастовки и революционной борьбы» [29]. И действитель­но, польские рабочие горячо откликнулись на победу пролетарс­кой революции в России: в промышленных центрах Польши со­стоялись митинги и забастовки. Характеризуя забастовочное дви­жение и демонстрации в Варшаве, немецкий генерал фон Безелер в январе 1918 г. сказал, что они основываются «на социально-по­литических мотивах и, видимо, связаны с интригами большеви­ков...» [30] В январе 1918 г. состоялась забастовка в Кельцах, про­ходили митинги и демонстрации с красными флагами. В листовках, распространявшихся в это время, провозглашались лозунги: «До­лой буржуазный регентовский совет. Долой оккупантов. Да здрав­ствует наш брат — рабочий и революционер России!» [31].

В политическом отчете министерства внутренних дел Польши от 29 января 1918 г. говорилось, что подъем польского рабочего движения связан с революцией в России и что «руководители этого движения вдохновляются и берут пример с событий в России» [32].

Новый этап в польском рабочем движении с осени 1918 г. характеризуется созданием Советов рабочих депутатов, претен­дующих на власть на местах. Советы были созданы в Варшаве, Лодзи, Домбровском бассейне и почти во всех промышленных центрах. Домбровский Совет, назвавший себя «зародышем про­летарской власти в Польше», в день первой годовщипы Октябрь­ской революции послал в Петроград приветствие Совету Народных Комиссаров [33]. Лодзинский Совет рабочих депутатов контроли­ровал деятельность городского магистрата, милиции, влиял на всю общественную жизнь и, по выражению агента Варшавского корреспондентского бюро, «недвусмысленно стремился к захвату власти пролетариатом» зв.

6-го марта 1919 г. в Варшаве состоялось совещание предста­вителей крупнейших Советов рабочих депутатов, вынесшее ре­шение провести 12—13 марта всеобщую забастовку с требовани­ями прекращения военных действий против Советской России, уп­разднения методов тайной дипломатии и допуска представителей Советов на мирные переговоры, освобождения политических за­ключенных, прекращения репрессий и т. д. [34] Совещание одно­временно обратилось с воззванием к солдатам, призывая их не выступать против рабочих, «борющихся за свободу, за унич­тожение эксплуатации, за социализм» [35]. Одновременно с ра­бочим движением нарастали и крестьянские волнения, вызванные ростом крестьянской нужды и известиями о радикальном раз­решении земельного вопроса в России. Крестьянские выступ­ления начались уже в конце 1917 г., чем и было вызвано рас­поряжение наместника в Галиции графа, Гуйна запретить кресть­янам обсуждать на своих собраниях вопросы о захвате помещичьих земель и о разделе их между крестьянами [36]. Разрасталось кресть­янское движение и в других частях Польши, причем рост его польскими газетами прямо связывался с событиями в России. «Ширится анархия и произвол сельского населения,— писал «Глос Любельский»,— которое, возбужденное рассказами реэмигран­тов, возвратившихся из России, о тамошних действиях большеви­ков, начинает у нас вводить подобные порядки» [37]. Действитель­но, крестьянское движение на Любелыцине было наиболее мощ­ным. Здесь, а также и в других местностях в конце 1918 г. начи­нается разгром помещичьих имений и создание крестьянских Советов и Советов сельскохозяйственных рабочих (батраков). 2 фев­раля 1919 г. в Люблине состоялся съезд представителей фольвароч- ных Советов, постановивший создать Совет депутатов сельско­хозяйственных рабочих с целью подготовки захвата помещичьих владений и власти на местах. Примеру Любелыцины последовали Скерневицкий, Кутновский и другие Советы. Следует подчерк­нуть, что движение крестьян и батраков проходило под влиянием СДКПиЛ - КРПП [38].

Крепнущее революционное движение в деревне вынудило пра­вительство провести земельную реформу, по которой был уста­новлен максимальный размер поместий, а земли сверх этого мак­симума подлежали передаче крестьянам и батракам за выкуп. Сельскохозяйственные рабочие однако согласиться с этим не мог­ли, ибо денег на выкуп земли не имели, поэтому съезд сельско­хозяйственных рабочих, состоявшийся 24 августа 1919 г. в Вар­шаве, потребовал раздела помещичьих земель без выкупа, заявляя,

Что рабочие будут добиваться своих прав силой, если вопрос этот не будет разрешен законным путем. «Все, что постановил съезд,— писал «Курьер Варшавский», — это уже не только радикальный бунт против сейма по вопросу аграрной реформы, но явная угро­за революции и провозглашение диктатуры пролетариата» [39].

В период мощного подъема рабочего движения в Польше две польские пролетарские партии СДКПиЛ и ППС-левица на общем учредительном съезде 16 декабря образовали Коммунисти­ческую рабочую партию Польши, стоящую на платформе 111 Ин­тернационала, разработанной В. И. Лениным. Создание КРПП значительно способствовало активизации польского рабочего клас­са. В 1919 г. КРПП имела свои организации в 80 городах Польши, причем некоторые из них были довольно значительными. Так, например, Домбровская организация насчитывала более 2500 че­ловек [40].

Поднявшийся под влиянием победы Октябрьской революции польский рабочий класс в 1918 г. и первой половине 1919 г. выс­тупал за установление в Польше своей пролетарской власти, но осуществлению этого лозунга помешал ряд факторов объектив­ного и субъективного характера. Прежде всего сказалось отсут­ствие единства в среде рабочего класса, реформистская политика правой ППС, укрепление позиций господствующих классов, под­держанных извне и ошибочная позиция молодой компартии по аграрно-крестьянскому и национальному вопросам. Почувствовав свою силу, польская реакция летом 1919 г. разгромила Советы рабочих депутатов в промышленных центрах и в деревнях. В стра­не была установлена власть господствующих классов — буржуа­зии и помещиков.

Борьба чешских рабочих за независимость была одновременно и классовой борьбой, так как сопровождалась выдвижением клас­совых требований и выражалась в присущих классовой борьбе формах (стачки, демонстрации, создание рабочих Советов, возни­кавших еще до образования Чехословацкого государства).

Осенью 1918 г. рабочие потребовали не только национальной независимости, но и социальных преобразований. «Повсюду про­является единодушная воля народа, чтобы наша родина — новое Чехословацкое государство, было построено на принципах пол­нейшей демократии, социального равенства и справедливости»,— писала газета «Нова Доба» [41]. Для достижения этих целей в

Врио 29 октября был образован Военно-Революционный комитет, который занял все важнейшие правительственные учрея«дения. Но руководство Комитета во главе с поручиком Заха, боясь на­родной революции, подчинилось распоряжению Пражского бур­жуазного Национального комитета и распустило Революционный комитет, чтобы «не оказывать какой-либо поддержки опасным тенденциям создания солдатских и унтер-офицерских Советов» [42]. Но солдатские Советы уже начали возникать, а солдаты принимали участие в рабочих демонстрациях. В демонстрации в Брно 4 но­ября 1918 г., требовавшей объявления Чехословакии социалисти­ческой республикой, участвовало до 50 тыс. рабочих и солдат.

Высказывая сочувствие пролетарской революции в России, чешские рабочие решительно осуждали мятеж чехословаков в России, организованный Антантой. «Погромщики победоносной революции ничего другого не заслуживают, как полного разгро­ма»,— писала газета «Дельницки деник» .

Завоевание независимости вызвало подъем националистических настроений, что, с одной стороны, на некоторое время ослабило революционное классовое рабочее движение, но, с другой (посколь­ку задача национального освобождения была уже разрешена) — поставило рабочий класс перед необходимостью вести самостоя­тельную пролетарскую политику.

Чешская социал-демократическая партия уже не могла теперь проводить откровенно оппортунистическую политику военного времени, но и поднимать рабочий класс на революционные дей­ствия не входило в ее намерения. XII съезд партии, состоявшийся в декабре 1918 г., выдвинул задачи национализации крупных име­ний, шахт и больших промышленных предприятий, но одновремен­но выразил надежду, что буржуазные партии пойдут по пути соци­альных реформ, не ожидая нажима со стороны рабочего класса. Вопрос о социалистическом переустройстве Чехословацкого го­сударства съезд трактовал по-старому — как задачу отдаленного будущего — и не указывал конкретных путей к ее разрешению. Следовательно, чешская социал-демократия, несмотря на види­мость полевения, по существу оставалась партией реформистской, соглашательской. Однако под влиянием Октябрьской революции рабочее движение в Чехословакии постепенно преодолевало влия­ние оппортунистического реформизма прежних лет. Многие рабо­чие начали понимать, что буржуазия не откажется от своих команд­ных позиций в экономике и политике нового Чехословацкого го­сударства, что нужно готовиться к решительной революционной классовой борьбе. Эти группы рабочих явились основой и опорой для левого крыла социал-демократической партии и коммунистов, вернувшихся из плена в России.

Укрепившее свои позиции под влиянием событий в России левое крыло социал-демократии требовало от партии полного раз­рыва с буржуазией и проведения классовой рабочей политики. Эта тенденция особенно усилилась после того, как в июле 1919 г. социал-демократы получили почти 50% голосов на выборах в парламент и составили свое правительство в коалиции с аграрной партией. Однако правые социал-демократы отклонили все требо­вания левых социал-демократов и по существу продолжали поли­тику предшествующего буржуазного правительства. Следствием было обособление левых, которые начали издавать газету «Соци­ал-демократ», заявлявшую, что целью революционных рабочих является не буржуазная, а социалистическая республика. Все это усилило борьбу внутри партии, которая перенеслась в среду рабочего класса.

Одним из обстоятельств, усилившим деятельность и влияние левых, было провозглашение в марте 1919 г. Венгерской Советс­кой республики, а в апреле — Баварской Советской республики, национализация в Рурской области Рабочими Советами шахт и образование в Австрии Рабочих Советов.

Значительные революционные сдвиги произошли после Ок­тябрьской революции и в Словакии. Здесь под влиянием первых декретов Советской власти во время забастовок в Братиславе, Кошице, Рыбополе, Зволене, Врутках и других городах, а также в день празднования 1 мая 1918 г. провозглашались лозунги на­циональной независимости и немедленного заключения мира с Советской Россией, ибо «русская революция является общим де­лом демократии и социализма всего мира» [43]. Кроме того, выдви­галось требование 8-часового рабочего дня и ряд других требова­ний экономического характера.

В мае, июне и октябре произошли волнения в воинских час­тях, расположенных в различных городах Словакии. Солдаты отказывались ехать на фронт, а в некоторых частях — в 71-м пехотном полку, в Претповском гарнизоне и др.— поднимали вос­стания, жестоко подавленные австрийскими властями 18. Надо подчеркнуть, что большую роль в развертывании революционного движения в Словакии играли, как писала австрийская полиция, «солдат],I, возвращающиеся домой из русского плена» [44]. Особенно широкий размах революционное движение в Словакии получает с осени 1918 г. Идея создания Советов здесь была особенно попу­лярной именно в это время. По всей Словакии возникло около 200 рабочих Советов [45]. После ухода из Словакии австро-венгерс­ких войск, словацкие рабочие и солдаты с помощью венгерских коммунистов в конце декабря 1918 г. создали Революционный ко­митет, призвавший Рабочие советы взять власть в свои руки. Была организована Красная Гвардия. Но 31 декабря войска че­хословацкого буржуазного правительства заняли Братиславу и установили в Словакии свои порядки. Хотя некоторые Рабочие советы, например во Врутках, действительно представляли со­бой органы власти, но они не обеспечили себе вооруженной защиты и потому почти без сопротивления уступили власть представите­лям буржуазного правительства. Однако забастовочное рабочее движение в Словакии не утихало и в феврале и марте 1919 г. Уси­лилось также и крестьянское движение. "Крестьяне и солдаты за­хватывали помещичьи земли, а кое-где поднимали восстания и устанавливали свои органы власти. После вступления в пределы Словакии венгерской Красной Армии Советы как органы рабо­че-крестьянской власти начали создаваться повсеместно. 16 июня 1919 г. в Прешове Словакия была объявлена Советской республи­кой. Эта декларация была восторженно встречена рабочими, ко­торые на митинге в Прешове приняли обращение «К пролетариям всего мира». В нем говорилось, что «новорожденная Словацкая Советская республика своими естественными союзниками считает своих победоносных братьев — Русскую и Венгерскую Советские республики» [46].

Советская власть в Словакии установила 8-часовой рабочий день, провела закон о конфискации крупных земельных владений и ряд других мер в интересах трудящихся. Но Словацкая Советская республика просуществовала только три недели. В июле румынс­кие, югославские и чехословацкие войска под командованием французских генералов начали наступление на Венгрию. Вен­герская Красная Армия отступила из Словакии, чешские войска и местные буржуазные элементы разогнали Советы, а 1 августа румынские войска вошли в Будапешт, и Венгерская Советская республика пала.

Разгром Словацкой и Венгерской Советских республик, невоз­можность для €вветской власти в России оказать помощь венгер­ским, словацким и чешским революционным рабочим, подъем шовинистических настроений в связи со вступлением венгерских красных войск в Словакию и т. д. осложнили до некоторой степени деятельность левых социал-демократов. Однако оппортунистичес­кая политика правых и действия социал-демократического прави­тельства В. Тусара все более склоняли симпатии рабочих в пользу левых, которые 7 декабря 1919 г. созвали особую конференцию с целью сформулировать свою платформу. Конференция осудила реформизм правых, приняла принцип диктатуры пролетариата, заявила о необходимости подготовки социальной революции, одо­брила образование Рабочих Советов и подчеркнула решающее зна­чение массовой борьбе рабочего класса. Этим левые отмежева­лись от правых социал-демократов, которые придавали главное значение борьбе на выборах и в парламенте. С оформлением лево­го марксистского крыла в качестве самостоятельного направления, получившего поддержку многих местных партийных организаций и левых групп, революционное рабочее движение получило, на­конец, руководящий центр и программу (хотя и недостаточно чет­ко разработанную).

Левое крыло не стремилось отколоться от партии, прилагало все силы, чтобы привлечь на свою сторону местные организации, органы партийной печати и все революционные элементы, чтобы добиться проведения своего курса партийной политики. Левые подвергли резкой критике руководство партии, разоблачали в печати антирабочую политику властей и требовали немедленного признания Советского правительства. Лидеры левых — А. Запотоц- кий, Б. Шмераль, И. Ольбрахт и др.— посетили Советскую Рос­сию и, возвратившись на родину, знакомили чешскую и словацкую общественность с жизнью первого в мире пролетарского государ­ства, пропагандировали великие идеи Октябрьской революции.

Левым удалось добиться известных успехов в деле органи­зационного сплочения революционных сил, но им не хватало идей­ной устойчивости, они недостаточно хорошо были знакомы с мар­ксистско-ленинской стратегией и тактикой. Недостаточная рево­люционная последовательность левых проявилась, например, в том, что на парламентских выборах в мае 1920 г. они выступили вместе со всей партией и помогли правому руководству вновь по­бедить и остаться у власти.

С весны 1920 г. влияние левых настолько усилилось, что по­явилась возможность завоевания ими большинства в партии. Учи­тывая эту опасность, правые социал-демократы, подталкиваемые буржуазными партиями, и в частности Т.-Г. Масариком, отказы­ваются от проведения социальных реформ и переходят в открытое наступление на левое крыло партии и все революционное рабочее движение. В июне 1920 г. правые созвали особое фракционное совещание и призвали членов партии помочь руководству вытес­нить из партии левое кр»ло, поскольку оно отказалось от социал- демократических принципов и стало на платформу коммунистов. Таким образом, к расколу партии первыми проявили тенденцию правые социал-демократы, запугивавшие рабочих тяжелым поло­жением в Советской России, которое может создаться и в Чехосло­вакии в случае победы левых.

В сентябре 1920 г. был созван XIII съезд партии, на котором левые надеялись получить большинство мест в руководстве. Пра­вые, видя что надежды левого крыла небезосновательны, предло­жили отложить съезд. Левые не согласились, и съезд все же состоялся. Многие представители правых на съезд не явились, но большинство избранных делегатов на съезде присутствовало и, не поддержав всех требований левых, высказалось за единство пар­тии.

Здание, где помещалось руководство партии — «Народный Дом» — и все ее имущество перешло в руки левых.

Потерявшие к этому времени власть правые социал-демократы обратились к буржуазному правительству с просьбой оказать им содействие в возвращении партийного имущества. Новое прави­тельство И. Чарного, ставившее своей первоочередной задачей разгром революционного пролетарского движения, весьма охотно согласилось вмешаться во внутренние дела социал-демократи­ческой партии. В декабре 1920 г. полиция заняла «Народный Дом», а так как при этом произошли вооруженные столкновения, то несколько левых функционеров было арестовано и подвергнуто тюремному заключению.

В знак протеста против действий правительства левые призва­ли рабочих ко всеобщей забастовке. Забастовка состоялась, но достигла лишь частичных успехов. Правые торжествовали и в том же месяце собрали новый XIII съезд, представленный делега­тами лишь оппортунистического направления.

Перед левым крылом стала непосредственная задача создания собственной рабочей партии Чехословакии, объединяющей про­летарских революционеров всех национальностей страны. К этому времени словацкие коммунисты уже провели в Лубохне свой от­дельный съезд.

В мае 1921 г. состоялся учредительный съезд чешских и сло­вацких коммунистов, а в сентябре того же года объединенный съезд, завершивший определенный этап прямого влияния Октябрьской революции на чешское и словацкое революционное и рабочее дви­жение. Основание Чехословацкой коммунистической партии, став­шей авангардом пролетарского движения, оказало огромное вли­яние на дальнейшие судьбы чешского и словацкого народов.

На южнославянских землях Октябрьская революция отрази- лась на ростелабочего и крестьянского движения. Влияние Ок­тябрьской революции сказалось на югославском рабочем движе­нии как непосредственно, так и отраженно — через развертывание стачечной борьбы в Австрии, Чехии и Венгрии. Левые социалисты и сознательные рабочие приветствовали Октябрьскую революцию в России, рассматривая ее как первый этап борьбы с капитализ­мом во всем мире. Один из видных деятелей югославского рабоче­го движения, депутат Скупщины Т. Канцлерович обратился к правительству и парламенту Югославии с письмом, в котором тре­бовал прекратить использование югославских воинских частей в борьбе против Советской власти в России. Он писал: «Русская революция своими делами показала, какое значение она придает претворению в жизнь великих принципов самоопределения на­родов. Сербский народ совершил бы смертельный грех, если бы солидаризировался с врагами русской революции, тем самым он лишился бы симпатий самой демократической и самой могуще­ственной мировой организации — интернационального мирового пролетариата, который в конечном счете держит в своих руках судьбу народов и всего человечества» [47].

В 1918 г. в движении южных славян преобладала тенденция создания объединенного демократического Югославского госу­дарства, но в это время происходит и оживление рабочего движе­ния. Показателем этого явились не только забастовки, но и рост числа членов профессиональных союзов. Если в начале 1918 г. их насчитывалось только 2 879 человек, то к концу этого года их было 15 822 человека[48]. Классовые бои рабочих начинаются все­общей забастовкой в Боснии и Герцеговине в феврале 1919 г. и приобретают острый характер летом того же года, чему способ­ствовало образование 20—25 апреля 1919 г. Коммунистической партии Югославии и установление Советской власти в Венгрии, Баварии, Словакии, а также возвращение из России большого количества бывших военнопленных. Еще в марте 1919 г. прави­тельственный чиновник в Воеводине Ж. Мишич писал: «Боль­шевистская пропаганда ведется очень сильно во всех слоях об­щества, где находится какой-либо повод для недовольства. Это особеннно относится к Загребу. Она ведется также в Белграде, где значительно усилилась за последние две недели» [49]. О том же со­общал министру внутренних дел и поджупан г. Печ: «Извещаю господина министра,— писал он,— что в Капошварском срезе большевизм в высшей степени бьет ключом. Все крупные имения в срезе обобществлены, приходы имений разделены между слу­гами» вв. Надеяться на подавление революционного движения вой­сками правительство не могло, так как солдаты были охвачены революционным брожением, и поэтому генерал Б. Терзич предло­жил сформировать особые отряды «народной гвардии» (жандармс­кие) для подавления «большевистского движения на нашей новой территории южнее демаркационной линии от Венгрии» [50].

Несмотря на аресты коммунистов, конфискации их газет и другие репрессии, в праздновании 1 мая 1919 г. в Белграде участ­вовало до 200 тыс. рабочих и служащих. Многие тысячи рабочих приняли участие в первомайских демонстрациях и в других го­родах. В Цетинье в этот день была объявлена и проведена первая в истории Черногории всеобщая стачка. Почти во всех югославских городах демонстранты призывали трудящихся бороться против интервенции в Советскую Россию и Советскую Венгрию. Митинги протеста против участия югославских войск в интервенции про­тив России и Венгрии закончились объявлением 21 июля 1919 г. всеобщей стачки, охватившей почти все города южнославянских земель и некоторые села [51]. Везде проходили многолюдные ми­тинги и демонстрации. А затем начались восстания солдат: 22 ию­ля в 43-м Мариборском пехотном полку, в Дравском конном полку, 23 июля в Савском конном полку, 25 июля подняли восстание три хорватских отряда, посланные против Советской Венгрии, 8 ав-. густа вспыхнуло солдатское восстание в гарнизоне г. Крижеваца, а в сентябре — 29-м пехотном полку в Черногории.

Дружные выступления рабочих и солдат заставили правитель­ство отступить. Югославия, несмотря на давление Антанты, не приняла участия в интервенции в Советскую Россию, и правитель­ство пошло на некоторые уступки рабочим: был установлен 8-ча­совой рабочий день и принят закон, предоставляющий рабочим право заключать коллективные договоры. Впрочем, когда опас­ность для правительства миновала, все эти законы были отменены. Но и в 1920 г. стачечная борьба рабочих не утихла и продолжа­лась повсеместно. Всего в этом году было проведено около 600 забастовок, в которых участвовало свыше 200 тыс. рабочих [52].

В Болгарии Октябрьская революция также нашла сильный отклик. Болгарская партия «тесных социалистов» (тесняков) бы­ла близка к позициям большевизма и еще до Октябрьского пере­ворота высказывала сочувствие деятельности Советов рабочих и солдатских депутатов в России. Когда свершилась Октябрьская революция, партия тесняков и передовые болгарские рабочие горячо приветствовали победу русского пролетариата, понимая ее великое всемирно-историческое значение [53]. Под влиянием Ок­тябрьской революции в Болгарии начинается новый подъем ре­волюционного и рабочего движения. Болгария,— писал Т. Жив­ков,— «стала одной из первых стран, где искры, прилетевшие из России, превратились в революционный пожар» [54].

Благодаря активной деятельности тесняков пропаганда идей Октябрьской революции в Болгарии началась уже в 1917 г., а в 1918—1919 гг. она принимает характер призыва к практичес­ким революционным действиям. Владайское солдатское восстание проходило уже под лозунгом: «Последуем примеру наших русских братьев!»[55]. Добившись прекращения войны, трудящиеся Болга­рии развернули классовые бои против буржуазно-монархического правительства, против капиталистов и помещиков, что создало в конце 1918 и в 1919 г. революционную ситуацию в Болгарии в2. Нарастанию классовой борьбы способствовали тяжелое матери­альное положение трудящихся, вызванная войной хозяйственная разруха, недостаток продовольствия в стране, безработица, боль­шое количество беженцев из районов военных действий, где хо­зяйство пришло в полный упадок. В начале 1919 г. выступили шахтеры Перника, которыми руководил Георгий Димитров. 27 ию­ля 1919 г. состоялись массовые народные выступления, а в конце 1919 г. в борьбу вступили транспортники, поддержанные другими слоями трудящихся вз. Важно отметить, что во время стачек и демонстраций рабочие и все трудящиеся Болрарии выдвигали кроме экономических и политические требования: отмены военно­го положения, восстановления и расширения политических сво­бод и т. д. Правительство подавляло народные выступления при помощи войск.

Руководящей силой революционного движения в Болгарии была Болгарская рабочая социал-демократическая партия тесных социалистов (называвшая себя так в отличие от оппортунистиче­ской реформистской Болгарской социал-демократической партии широких социалистов). Партия тесняков не только организовы­вала революционное рабочее движение и способствовала его подъему,но и сама под влиянием этого подъема росла и усиливала свое влияние на массы. За семь месяцев (конец 1918 и первая половина 1919 г.) БРСДП тесных выросла в 8 раз [56].

Партия тесняков, организационно сплачиваясь и укрепляясь, постепенно переходит под влиянием идей Октября на позиции признания необходимости осуществления пролетарской револю­ции и установления диктатуры пролетариата. Таким образом, тесняки постепенно начинают превращаться в партию нового, ленинского типа. Они в числе других восьми рабочих партий под­держали инициативу РКП(б) о созыве учредительного съезда III Интернационала и в марте 1919 г. в составе делегации Балканской социал-демократической федерации участвовали в первом кон­грессе Коминтерна.

В мае 1919 г. в Софии состоялся XXII съезд БРСДП (тесня­ков), который решил переименовать партию в коммунистическую и сам съезд считать 1 съездом Болгарской Коммунистической пар­тии. Съезд принял также программную декларацию, которая не отменяла программу БРСДП (тесняков), разработанную и приня­тую во время первой мировой войны, но отражала изменения со­циально-политической обстановки в Европе и в Болгарии, ставила новые задачи перед партией и показывала известную степень восприятия партией идей ленинизма, осознания ею во в

Исследователи наследия историка и философа Льва Плато­новича Карсавина (1882-1952) до сих пор с видимым стес­нением говорят о том, что увлечению Карсавина евразийством во второй половине 1920-х годов сопутствовало увлечение советской властью и большевистской государственностью. Ей он (и не он один) мечтал навязать своё представление о некоммунистичес­ком пути развития СССР как Исторической России

С развертыванием кампании массового "большого" террора в 1937 году сталинская истребительная машина не оставила в стороне ни одну категорию населения. Поистине, никто не был забыт: рабочие и крестьяне, служащие и интеллигенция разного рода занятий. Не было забыто про­шлое. В том числе, происхождение - из дворян, из бывших кулаков, тор­говцев, офицеров. И, не дай Бог, служивших в белой армии, в армии Кол­чака.

Роберт Магдеев, 1955 года рождения, из  города Сызрань, после окончания школы призван в советскую армию. Служил в пограничных войсках в Грузии, в армии серьезно занимался спортом, особенно бегом, имел спортивный разряд.

Недовольный советским режимом, Роберт решает бежать на Запад.

Летом 1976 г. во время очередного наряда он оторвался от дозорной группы пограничников и пересек границу с Турцией, автомат бросил на советской территории. Пограничники, заметив его побег, открыли огонь по смельчаку и бросились в погоню.

Погоня шла уже по турецкой территории. Роберт прекрасно зная местность успел добежать до турок раньше.  

Магдеев прибежал на турецкую погранзаставу и на ломанном турецком и английском обратился к турецким пограничникам с просьбой о защите и убежище. Турки стали звонить своему начальству. Вскоре прибежали советские пограничники и стали требовать выдать Роберта, т.к. он якобы взломал сейф и похитил крупную сумму денег на заставе и вдобавок изнасиловал молодую жену замполита заставы. Турки отказались немедленно передать Магдеева, заявив, что его судьбу будет решать высшее пограничное начальство. Поняв, что беглеца им сразу не выдадут, советские пограничники вернулись обратно. Вскоре приехали высшие турецкие офицеры с переводчиком и начали допрос перебежчика. 

Магдеев  заявил, что бежал из СССР сознательно, оружия у него нет, он требует встречи с американцами и хочет получить убежище в США. Несколько месяцев его допрашивали сотрудники турецкой разведки, уточняя подробности побега, а затем передали американцам. Роберта увезли в Стамбул, поселили в квартире с 2 американцами. Он мог ходить по городу, но только в сопровождении последних. Турецкие власти заявили, что у них нет к нему никаких претензий и он может ехать на Запад, американцы же сообщили Роберту, что он будет жить в Америке. Сейчас он полетит самолетом в Италию и там будет ждать документы на въезд в США. 

Самолет, Рим, квартира с двумя очень приятными американцами, карманные деньги и полная свобода передвижения.  Магдеева предупредили, чтобы он не общался ни с кем из советских граждан, не звонить в СССР и  прочие меры безопасности. Дали номера телефонов для экстренных звонков американцам.

Свобода была полная и Роберт ей пользовался как мог, благо карманных денег хватало вполне: прогулки по Риму, музеи, бары, девушки. Но через несколько месяцев Магдеев вдруг заностальгировал. Он позвонил родителям и сказал, что жив и здоров... Между тем родителям ранее сообщили, что он пропал без вести. Из желания услышать родную речь Роберт стал звонить в советское посольство и молчать в трубку. Затем стал подходить к посольству и заговаривать с выходящими оттуда на русском. 

Американцы, оказывается, были в курсе его действий и просили этого не делать, нарисовав ему картину того, что с ним будет, если он будет продолжать в том же духе. Роберт обещал этого больше не делать, но... продолжил.  Вскоре он позвонил в советское посольство и, назвав себя, попросил встречи с послом, который пригласил его на беседу. Американцы еще раз предупредили его, но Магдеев таки встретился с послом. Тот уверил Роберта, что ему ничего не будет, родственники ждут его и волнуются, сказал, что разговаривает с ним, как со своим сыном... угощал коньяком. 

Воодушевленный Роберт спокойно покинул территорию посольства, обещав подумать о возвращении в СССР. Через несколько дней он пришел опять и заявил, что твердо решил вернуться в Союз. Пригласили американских представителей. Те сказали, что сейчас его последний шанс - он может отказаться возвращаться и тогда они покинут посольство вместе с ним, в противном случае  - он возвращается в СССР и тогда  будет все как ему и говорили -  арест, тюрьма и много лет лагерей. 

Советский же посол дал Роберту слово, что американцы врут, ничего ему не будет, он сам проводит Магдеева на родину, Роберт ему как сын, он очень переживает за него и т.п... Магдеев заявил, что принял решение возвращатиться в СССР. Американцы еще раз попросили Роберта повторить, что это его свободное личное решение за которое он несет ответственность. Он повторил, что добровольно возвращается в СССР и американцы покинули советское посольство. В посольстве у Роберта отобрали документы, а уже на другой день они с послом в машине приехали в аэропорт и сели на рейс Аэрофлота до Москвы.

В самолете их посадили в первый класс. Летели, смеялись, пили шампанское "за возвращение на Родину", приземлились в Шереметьево. Роберта с послом первых пригласили на выход,  у трапа было две черные «Волги» и какие-то прилично одетые вежливые люди. Магдеева посадили в одну машину, а посол сел во вторую, т.к. в первой не было места. По дороге вежливые люди шутили, показывали город, трепались... приехали в Лефортово, сказали что "так нужно". Потом завели в камеру и после вопроса человека, лежащего на шконке - "за что и откуда?" Роберт все сразу понял и ответил - "из Рима". Римское пророчество американцев сбылось.  

В 1977 году Роберта Магдеева приговорили за измену Родине к 10 годам лагерей. Сидел он в 37-й пермской политзоне.  Сидел плохо, активно сотрудничал с оперчастью, доносил на товарищей по заключению, всеми "сучьими тропами" пытался вырваться на волю. 

Летом 1982 года Магдеев написал письмо в «Литературную газету», осуждая находившихся в лагери диссидентов и обвиняя их в связях с ЦРУ. Письмо перехватил находящийся в лагере питерский диссидент Аркадий Цурков и оно стало достоянием лагерной гласности. За это Цуркова, Николая Ивлюшкина и Анатолия Корягина отправили из зоны в Чистопольскую тюрьму.

Предательство не помогло Мадееву. Срок он отсидел полностью, был освобожден в 1987 году, жил в Сызрани. Дальнейшая судьба его неизвестна.

Олег Софяник