ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » » Страница 14

В середине 1937 года следственные органы Омской области начали подготовку обвинения антисоветской организации, действующей среди татарского населения. Это повстанческое подполье создало на территории области разветвленную сеть ячеек.

«По деревенской улице <...> с диким воем двигается странная процессия. К передку телеги привязана веревкой за руки маленькая, совершенно нагая женщина. Все тело ее в синих и багровых пятнах, грудь рассечена. Должно быть, по животу женщины долго били поленом, а может, топтали его ногами в сапогах — живот чудовищно вспух и страшно посинел <...> А на телеге стоит высокий мужик, в белой рубахе <...> в одной руке он держит вожжи, в другой — кнут и методически хлещет им раз по спине лошади и раз по телу маленькой женщины. Сзади телеги и женщины, привязанной к ней, валом валит толпа...»

Вплоть до настоящего времени исследователи, обращавшиеся к теме мятежей туарегов в Мали и Нигере в конце 1990-1991 гг., в целом придерживались культурологического, идентификационного и этнического подходов.

Подобный выбор метода, который имеет свои преимущества и который привносит свой вклад в понимание феноменов 1990-х годов, основывается на стремлении детально анализировать конкретные исторические

Протоколы собраний организаторов (секретарей) коллективов (ни­зовых ячеек) РКП(б) — довольно своеобразный источник, особенно интересный для историков массового сознания в своей «сводочной» части. Ему присуще обычное канцелярское оформление: он близок по форме и содержанию к таким видам документов, как протоколы партийных комитетов разных уровней: губернского, городского, рай­онного. Протоколы собраний организаторов, обнаруженные в архи­вах, относятся уже к 1919 г.; возможно, они составлялись и в 1918 г. Они мало изменились за несколько лет — с 1919 по 1921 гг. Протоко­лы имеют, прежде всего, одинаковую структуру. Протокольная за­пись делится обычно на две части: «слушали» и «постановили». По­чти обязательной в первой части стала фиксация выступлений по следующему пункту повестки дня: «Доклады с мест». Традиционно именно ему отводилось основное место в протоколе, хотя на самом собрании организаторы решали и другие вопросы. Как правило, пред­варяло доклады с мест выступление организатора (секретаря) район­ного комитета партии. Здесь также иногда можно было обнаружить ряд сведений о настроениях рабочих, но в основном они были не­конкретны и предельно лаконичны.

Практика докладов с мест существовала уже с 1919 г. В протоколе собрания организаторов коллективов РКП(б) Смольнинского рай­она 31 октября 1919 г. можно, например, найти краткие записи вы­ступлений с мест, причем круг сюжетов, интересовавших ораторов, вычислить нетрудно: говорили о состоянии коллективов РКП(б), и чаще всего — об отношении к ним со стороны рабочих.1 Это можно заметить и анализируя протоколы собраний организаторов коллек­тивов РКП(б) Петроградского района, состоявшихся спустя несколь­ко месяцев, в феврале-марте 1920 г. — при том различии, что здесь фиксировалось лишь «общее» настроение рабочих, вне связи с их прямыми оценками партии.2 О последнем, правда, приходится гово­рить с оговорками. Несомненно, «общее» настроение должно было содержать и «партийный» компонент — это отчетливо видно из дру­гих политико-психологических документов, где запись сообщений информаторов не отличалась такой краткостью. Определенные мо­дификации содержания можно выявить и в протоколах собраний организаторов коллективов РКП(б) Василеостровского района. Здесь информаторы не ограничиваются краткой оценкой настроений, но сообщают и другие подробности чрезвычайных событий на пред­приятиях.3

Запись докладов с мест в протоколах 1921 г. (и особенно февраля- марта) более подробна, чем в протоколах предыдущих лет. Они не следуют какому-либо унифицированному вопроснику: ответы орга­низаторов менее однообразны, нередко содержат рядом с важной информацией и незначительные сведения, а характер сообщений оп­ределяется спецификой каждого из предприятий. Эти доклады, ра­зумеется, имели общую цель: сообщить о том, что происходит на фабриках и заводах, но каждый из их авторов выполнял свой долг, исходя из собственных представлений о том, что важно и что не важ­но. Уже протокол экстренного собрания организаторов коллективов РКП(б) Петербургского (Петроградского)4 района 25 февраля 1921 г. отчетливо обнаруживает ту разноголосицу, которая стала характер­ной особенностью и других документов такого рода, составленных в условиях социально-политического кризиса 1921 г.: «Трампарк. Было собрание. Есть недовольствие на почве продовольствия. Выступил эсер, требовал устройства общегородского собрания. Последнее со­брание прошло спокойно. Возбуждает массу эсер и группа, поддер­живающая его. Коллектив [РКП] подтянулся и работу свою усилил <...>. Завод Лангензиппен. Все спокойно. Отражается на массе не­своевременное получение продзнаков. Есть и нежелательный эле­мент среди красноармейцев <...>. Фабрика “Лебедь”. Настроение спокойное. Листовок нет. Коллектив [РКП] силен».5

В целом, однако, можно отчетливо выделить в протоколах собра­ний организаторов круг сюжетов, которые интересовал информато­ров. Фиксировал ли эти сюжеты, убирая «ненужные» из них, стено­графист собраний, или это делал еще сам докладчик с мест — ска­зать трудно. Отмечают прежде всего информаторы то, что было «событийно» — они сообщали о том, есть ли недовольство среди рабочих, действуют ли предприятия, сколько эсеров и меньшевиков там работает, проводятся ли собрания и каков их итог, имеются ли оппозиционные группы, прочны ли позиции коллективов РКП(б) и фабзавкомов и, наконец, о чем-то необычном, например, о получе­нии каких-то писем. Подчеркивалось, как правило, все то, что было за рамками производственной рутины, даже если это какие-нибудь мельчайшие происшествия, не имевшие никакого отношения к по­литике: «На заводе работают американцы, которым кто-то обещал в союзе увеличить паек».6 Можно предположить, что докладчиков про­сто попросили рассказать о ситуации на предприятии, и каждый из них это сделал, исходя из собственных представлений о том, что важ­но и что не важно. Отсюда и так хорошо заметный сумбур выступле­ний на собраниях. Но отметим здесь и другое. Столь частые отчеты докладчиков с общими оценками настроений, с обязательными рас­сказами о состоянии партячеек и охраны на фабриках и заводах — все это свидетельствует о том, что освещение ряда вопросов все же ини­циировалось районными структурами. Так, в протоколе собрания орга­низаторов коллективов РКП(б) Петербургского района 9 марта 1921 г. во многих сообщениях с мест можно обнаружить сведения о достав­ке на предприятия газет7 — они отсутствуют и в предыдущих, и в последующих протоколах собраний. Нетрудно предположить, что пе­ред началом заседания присутствовавших обязали высказаться по это­му вопросу. Примечательно, что, заканчивая собрание организато­ров коллективов РКП(б) Петербургского района 25 февраля 1921 г., председательствующий призывал «обратить серьезное внимание на охрану заводов и фабрик <...> принимать меры к ликвидации лож­ных слухов <...> всех меньшевиков и эсеров взять на учет и следить за таковыми».8 И в дальнейшем, на собрании 9 марта 1921 г. док­ладчики с мест особо подчеркивали состояние охраны, получение рабочими газет и т. п.

Полноту фиксации стенографистом сообщений докладчиков на собраниях организаторов коллективов РКП(б) выявить очень труд­но. Попробуем сравнить сведения, предоставленные на собрании орга­низаторов коллективов РКП(б) Выборгского района 9 марта 1921 г. и помещенные в сводке штаба внутренней обороны Петрограда 9 марта 1921 г. информацию о заводах «Нобель» и «Парвиайнен». В протоколе собрания читаем: «Зав[од] Парвиайнен: Были собрания, видна связь с “Арсеналом” и “Лесснером”, настроение склонно к волынке <...>. Зав[од] Нобель: Происходили собрания и было настроение не рабо­тать, но после доклада тов. Евдокимова постановили приступить к работе».9 В сводке ШВО о событиях на обоих заводах сказано так: «Завод Нобеля: Собрание постановило большинством двух третей приступить завтра к работе. Завод Парвиайнен: После 2-х час. было собрание по докладу делегации о текущем моменте с призывом под­держки Кронштадта. Собрание раскололось надвое».10

Как видим, в сводке штаба внутренней обороны Петрограда 9 мар­та 1921 г. нетрудно обнаружить такие подробности событий, какие отсутствуют в протоколе собрания организаторов, состоявшемся в этот же день. Можно поэтому предположить, что стенографист не отразил в протоколе все детали речей выступавших. Конечно, соста­витель сводки штаба внутренней обороны мог пользоваться и дан­ными, полученными от других информаторов, но это маловероятно ввиду следующих обстоятельств. Во-первых, секретарь (организатор) райкома РКП(б), который обычно председательствовал на заседани­ях организаторов низовых ячеек, как правило, являлся членом (и очень часто руководителем) районной революционной тройки (рев- тройки), откуда и поступали в ШВО сведения о происшествиях в районах. Можно предположить, что стенограмма заседания органи­заторов и была прототипом той сводки, которая дважды в день на­правлялась районным руководством в штаб. Иными словами, если ШВО и мог получить какие-либо сведения, то только из рук органи­затора райкома, а тот, в свою очередь, от докладчиков «с мест». Во- вторых, текст сводки, повествующей о событиях в Выборгском рай­оне, структурно и стилистически близок именно к тексту протокола собрания организаторов района; в нем заметны та же краткость и интерес к одним и тем же сюжетам. В-третьих, обратим внимание на особенности протоколирования речи. Такая краткость, обрублен- ность фразы едва ли возможна в устной речи; вряд ли в устной речи можно уловить и столь быстрые переходы от одной темы к другой, без каких-либо связующих их оговорок. Можно, поэтому, допустить, что здесь отсутствует стенографически точная фиксация речи — но необходимо выявить методику передачи и, что особенно трудно, сте­пень сокращения речей, предпринимаемого протоколистом.

Обратим внимание на те случаи, когда протоколист передает фразы выступавших, своей «живописностью» отличающиеся от про­чих речей, которые излагаются весьма кратко, стереотипно и с ха­рактерными канцелярскими оборотами. «Перевязочная мастерская — целиком интеллигентные барышни, боящиеся заморозить ручки» — читаем мы в протоколе собрания организаторов Петербургского района 25 февраля 1921 г. о положении на заводе военно-врачеб­ных заготовителей.11 Возможно, это «образный» штамп — с прису­щим ему почти фамильярным полупрезрением («барышни», «боя­щиеся заморозить ручки») — свидетельство перевода протоколистом переданной ему информации в общеупотребительный фразео­логизм. Другим сообщениям, помещенным в протоколе — отрыви­стым, кратким, скудным по содержанию — такая «образность» не была свойственна.12 Подобные фразеологизмы уже не встречаются в протоколе — они применяются только для описания событий на единственном заводе. Привычки излагать доклад фразеологизмами у составителя, как видно, нет. Поэтому увереннее можно предпо­ложить, что фраза о «барышнях» не имеет следов существенной ре­дакционной обработки и представляет почти дословный пересказ одного из «докладов с мест» — фразеологизм здесь может оцени­ваться как реликт прямой речи.

В протоколе обращает на себя внимание и то, что оценка настрое­ния рабочих, хотя и обязательно присутствует в записи «доклада», од­нако не имеет четко обозначенного места в составе этой записи. Такая оценка может подытоживать описание событий на предприятии или как-то иначе быть связана с ними, но может и предварять описание конкретных деталей происшествий и даже не иметь к ним никакого от­ношения. В некоторых записях докладов коллективов РКП(б) Петро­градского района 25 февраля и 16 марта 1921 г. вообще ничего не гово­рится о настроениях, а внимание сосредоточено на отдельных сторонах положения на предприятии. Такая разностильность компоновки изло­жений докладов заставляет предполагать, что приводя данные о настро­ениях рабочих, протоколист в ряде случаев не сам обобщает доставляе­мые ему сведения в виде краткой общей оценки, но пользуется оценка­ми и следует канве последовательного рассказа именно докладчика.

Этим, конечно, не преуменьшается значимость работы состави­теля протокола по унификации излагаемых им докладов — во многих текстах ее следы весьма ощутимы. Обращает на себя внимание по­следовательность многих «докладов с мест» — сначала приводится краткая оценка настроения, затем — подробности событий на пред­приятиях. Можно предположить, что такой порядок был определен председательствующим во вступительном слове; но трудно предста­вить, что выступавшие, не сговариваясь, не сбиваясь, только так и не иначе строго следовали жестко намеченной кем-то канве докла­да. В протоколе собрания организаторов коллективов РКП(б) Выборгского района 9 марта 1921 г. Такая унификация выявляется особенно рельефно — говоря о положении на местах, составитель протокола использует обычно два-три слова, причем часто повторя­ющиеся: «Металлический завод: работал все время, настроение удов­летворительно <...>. Старый Лесснер: удовлетворительно <...>. Завод Айваз: настроение рабочих удовлетворительное, работал зав[од] все время <...>. Зав[од] Оптический: работает все время, настроение удовлетворительное <...>. Выб[оргская] ниточная: работают все вре­мя, удовлетворительно».13 В протоколе собрания организаторов кол­лективов РКП(б) Петроградского района 9 марта 1921 г. обращает на себя внимание частое использование слов «неважное настрое­ние» и «получаются газеты».14

Только с особыми оговорками нужно признать, что эти словес­ные формулы могли одинаково использоваться различными людь­ми, присутствовавшими на заседании — если иметь в виду, что столь часто такие формулы встречались именно в этом, а не в других про­токолах собраний организаторов ячеек Петроградского района, и таким образом могли принадлежать тому человеку, который редак­тировал протокол.

Немаловажное значение для определения достоверности переда­ваемых протоколом сведений имеет и определение степени инфор­мированности «докладов с мест». Нередки случаи, когда о каких- либо событиях докладчик говорил весьма неопределенно, а порой и с чужих слов.15 Как правило, неотчетливо фиксировались действия, имевшие оппозиционную окраску и вообще все то, что рабочие пред­почитали маскировать, причем информаторы иногда узнавали о та­ких действиях лишь спустя несколько дней. В ряде случаев доклад­чик специально оговаривался, подчеркивая скудость своих сведений: «какое-то письмо», «кажется, одобрялась»,16 но обычно он уверенно рассказывал о тех или иных событиях, почти никогда не сообщая, был ли он их очевидцем или узнал о них от других людей. Ответить на последний вопрос, даже проведя детальный анализ текста, очень трудно, в первую очередь ввиду сугубой краткости записей.

В тексте сообщений о положении на местах исследователь без труда может обнаружить ряд противоречий, и это также должно быть учтено при определении достоверности докладов. Так, в сообщении о состоянии дел на Тюлевой фабрике 25 февраля 1921 г. можно об­наружить следующие оценки: «Волнуются из-за несвоевременного получения жалованья. В общем, все спокойно».17 В докладе о поло­жении на Монетном дворе за этот же день встречаем и такие выво­ды: «Рабочие недовольны, потому что много спецов. Недовольства нет. Настроение спокойное».18 Степень противоречивости текстов докладов можно выявить, во-первых, зная практику применения док­ладчиком оценочных клише, во-вторых — учитывая их контекст. Док­ладчик (или излагающий его речь протоколист) мог пользоваться оди­наковыми клише для обозначения разных оттенков значимости того или иного явления. «Недовольство» — это термин, который мог при­меняться при оценке и незначительных происшествий, и массовых социальных волнений. Другой термин докладчик обычно не упот­ребляет, но необходимость все же как-то отделить мелочное от важ­ного он понимает — отсюда и повторение термина для утвержде­ния разных оценок. Противоречие здесь имеет формальный харак­тер и может возникать вследствие скудости лексических средств информатора. Протоколист ввиду крайней краткости изложения способен даже утрировать это однообразие лексики — трудно все же представить, что противоречащие друг другу утверждения со­держались в соседствующих предложениях.

Наличие противоречий в текстах речи может в какой-то мере ре­конструировать и технику ее записи. Повторение обобщений в тек­сте, имеющих то негативную, то позитивную направленность, наво­дит на мысль о том, что протоколистом осуществлялся не столько синтез всего сказанного докладчиком в одной общей оценке, сколь­ко последовательная запись нескольких общих оценок, возможно, данных и докладчиком, — последовательная именно потому, что оценки логично уточняют друг друга. Это позволяет предположить, что протоколист мог дотошнее, чем обычно, следовать за речью док­ладчика, а не только суммировать ее выводы. Другой вопрос — на­сколько была четкой информация докладчиков, ввиду присущей им порой лексической невнятице. Ряд явлений информатор оценивал скороговоркой, и только зная особенности языка официозных ин­терпретаций той эпохи, можно правильно уловить содержание его вердикта. В протоколе собрания организаторов коллективов РКП(б) Петроградского района 9 марта 1921 г., в сообщении о положении на фабрике военного снаряжения мы встречаем фразу: «настроение в связи с происходящими событиями улучшилось»,19 которую можно трактовать двояко, поскольку это было сказано на следующий день после провала первого наступления на Кронштадт. Но во-первых, отметим, что сведения о том, что происходило в Кронштадте, были весьма скудными и передавались либо в виде неточных слухов, либо в составе сводок, публикуемых в официозных газетах — а в них мы не обнаружим и намека на провал штурма 8 марта. Во-вторых, термин «улучшение настроения» исследователь, знакомый с обычным слово­употреблением составителей сводок тех дней, мог оценить только как свидетельство упрочения просоветских настроений масс. Если бы дело обстояло иначе, информатор мог отметить и «ухудшение настрое­ния» — это был тоже часто используемый термин в сводках. В-треть­их, фраза об изменении настроений рабочих в первых числах марта как раз в связи с началом Кронштадтского восстания не была редкой в тогдашних политических сводках — а их, как уже отмечалось, тради­ционно редактировал и подписывал организатор райкома РКП(б), ру­ководивший и собраниями организаторов местных коллективов РКП(б). В сводках передавались наблюдения информаторов, фикси­ровавших «отрезвление» бастующих рабочих в связи с сообщениями о том, что восстанием якобы руководят «царские генералы».

Такого же чтения «между строк» требует и изложение в этом про­токоле доклада о положении на фабрике «Гот». Не очень ясная оцен­ка: «Ждут конца кронштадтских событий», предваряется и тем са­мым дешифруется фразой: «Настроение хорошее». С другой сторо­ны, имеет значение и трактовка докладчиком причин неприязни рабочих к мятежным матросам — в том случае, когда четкие и ясные оценки ими мятежа отсутствуют. На фабрике «Светоч», как переда­вал информатор 9 марта, «о кронштадтских событиях говорят: “но­сились с клешниками, вот и доносились”».20 Отчетливо виден, та­ким образом, негативизм и по отношению к матросам, и по отноше­нию к тем, кто использовал матросов в «революционных» эксцессах 1918—1920-х гг., превознося их деяния в «агитках». Употребление пре­зрительного прозвища «клешники» отчасти приоткрывает мотивы неприязни к матросам — она, возможно, имела и бытовой характер.

Говоря о четкости и ясности оценок докладчиков, нужно обратить особое внимание на их определения. О том, что считалось «спокой­ным», «хорошим» и «удовлетворительным» настроением и, главное, отражали ли эти дефиниции оттенки настроений или просто исполь­зовались как взаимозаменяющие слова — сказать трудно. С уверен­ностью можно только предположить, что они означали отсутствие заметной оппозиции на предприятиях и наличие хотя бы внешней лояльности рабочих. Без особых усилий можно выявить и значение фраз «настроение неважное» или «настроение повысилось» — не очень грамотные, они, однако, используют присущие просторечию клише, значение которых мало изменилось и до настоящего времени и которые поэтому могут быть адекватно распознаны. Труднее выя­вить значение других определений настроений: «среднее» и «пассив­ное». Можно, конечно, предположить их общую направленность, но в тех случаях, когда они не сопровождаются рассказом о каких-либо подробностях событий, оценка настроений рабочих будет все же весь­ма приблизительной. Употребляя столь экзотические дефиниции, информатор, конечно, не маскирует здесь бездоказательность своих выводов, но только выражает их присущим ему языком. Изучение его речевой практики и есть та лаборатория, которая позволит ис­следователю в одном слове разглядеть целый мир ушедшей эпохи.

С. В. Ярое

Из сборника «РОССИЯ В XX ВЕКЕ», изданного к 70-летию со дня рождения члена-корреспондента РАН, профессора Валерия Александровича Шишкина. (Санкт-Петербург, 2005)

Детское сознание, формируясь под влиянием окружающей среды, создает для себя некий положительный образ в качестве идеала для подражания. Выбор школьниками подобного идеала во многом спо­собствует дальнейшему формированию у них жизненных установок. Если обратиться к сфере детских религиозных представлений, то не­обходимо отметить, что данные как дореволюционных, так и после­революционных социологических обследований показывают скудость религиозных идеалов российских школьников всех возрастов. Это особенно заметно при сравнении с данными аналогичных обследо­ваний школьников других европейских стран. Так, у немецких детей в 1912 г. на первом месте среди идеалов подражания оказался Мартин Лютер (почти 9 % ответов), всего же они дали около 11 % ответов с религиозными идеалами. Опрошенные в 1913 г. русские деревенские дети (более 900 чел.) дали только пять ответов (0,5 %) с идеалами религиозного характера: Христос, Моисей, Иосиф, Лазарь и «свя­той» (без имени).1 Женщины обычно религиознее мужчин, и, следо­вательно, девочки чаще выбирают религиозные идеалы, чем мальчи­ки. Однако одно из дореволюционных обследований детских идеалов в России показало как раз обратное явление. И без того невысокий уровень религиозных идеалов русской молодежи у девочек оказался еще ниже, чем у мальчиков, — в целом он составил 1,2 %, а у девочек 0,5 %.2 По обследованию, проведенному в 1912—1913 гг. в москов­ских женских гимназиях, лишь 0,2 % ответов могли быть отнесены к религиозным идеалам, тогда как в ответах школьников шведского города Гетеборга — около 15 %. Даже у американских школьников, которым не преподавались религиозные предметы, количество биб­лейских идеалов насчитывало 3 %. Среди названных русскими детьми религиозных имен совсем не встречались упоминания национальных святых, кроме князей Александра Невского и Владимира,3 которых можно также считать и историческими лицами. На отсутствие у рос­сийских школьников сколько-нибудь заметной тяги к религиозным идеалам указывают и другие обследования, проводившиеся в 10-х гг.4 Та же картина наблюдалась и после революции. В 1920 г. из более чем 1.100 анкет, заполненных школьниками г. Тамбова, лишь в трех были указания на религиозные идеалы. Два 10-летних мальчика желали по­ходить «на Бога» и один 11-летний — «на ангела».5 В 1927 г. из 172 обследованных учащихся двух школ г. Саратова только один 11-лет­ний мальчик выразил желание походить на Христа.6

Конечно, из этого никак нельзя делать вывод о меньшей религи­озности русских детей в сравнении с западными. Скудость религиоз­ных представлений свидетельствовала о другом. Во-первых, она была отражением общей узости круга личных представлений (идеалов) рос­сийских детей в сравнении с их западными сверстниками, которую постоянно отмечали все обследователи в 10-х—20-х гг. Выбор ими идеала для подражания отличался ограниченностью кругозора и при­вязкой к кругу лиц повседневного общения.7 Во-вторых, это было следствием неудовлетворительной, формальной и схоластической постановки преподавания в школе Закона Божия (до отмены его в 1918 г.). В ответах деревенских школьников в 1913 г. на основной вопрос анкеты о Боге — «Что такое Бог?» — постоянно сказывалось следствие формалистики и зубрежки. Ответы не были изложением собственных (личных) религиозных чувств и представлений ребенка, а копировали формулировки, заимствованные из бесед законоучите­ля или из учебников.8 Ряд ответов анкеты 1913 г. указывает на одну очень интересную и характерную особенность. Эти ответы обнару­живают, что деревенским детям не чуждо было представление о Боге, как о Боге только одной земли, о «русском Боге». При этом в ответах прежде всего особо подчеркивались такие свойства Бога, как всемогу­щество, величина и т. п.9 Подобные ответы никак не вяжутся с хрис­тианством, а скорее должны быть соотнесены с примитивными пер­вобытными верованиями. Школьники не могли, разумеется, по­черпнуть эти представления из уроков Закона Божия. Они отражали определенный уровень восприятия Бога малограмотными и суевер­ными деревенскими жителями, сохранившими в своих религиозных верованиях следы язычества. В 1909 г. сельским учителям, слушате­лям московских летних учительских курсов, приехавшим из более чем 40 губерний России, было предложено охарактеризовать психо­логические особенности и поведение своих учеников, ответив на воп­росы анкеты. Педагог Н. В. Чехов, анализируя результаты опроса, писал: «Дети знакомы с суевериями и верят в них так твердо, что бороться с суевериями трудно <...>. Суеверия поддерживают взрос­лые: и родители и дети с громадным удовольствием слушают рассказы про колдунов, водяных, ведьм, верят в нечистую силу, в сатану, обо­ротней, в шептунов, в “страшные места”, в лешего <...>. Кладбища и покойников боятся огромное большинство <...>, думают, что покой­ники могут вставать из могилы. Значительная часть взрослого населе­ния в тех деревнях и селах, где школа существует уже много лет, про­шла через школу, но это не оказало заметного влияния на уменьшение суеверий».10 Суеверия органически входили как неотъемлемая и зна­чимая часть в религиозные представления крестьянских детей и под­ростков. Религия в русской деревне, как стержень всей сельской куль­туры, являлась главным элементом древних устоев, традиций предков. Церковные обряды и свято чтимые праздники, иконы и молитвы ок­ружали ребенка со дня рождения. Церковно-патриархальные обычаи регламентировали поведение деревенской молодежи. Близость к при­роде, отсутствие, в отличие от горожан, влияния разного рода сильных и разнообразных внешних факторов, ограниченные возможности раз­влечений и чтения, неторопливый и однообразный ритм жизни, — все это накладывало особый отпечаток на отношения деревенского школь­ника к религии. Эти отношения были более тесными и интимными, хотя и имели некоторый пантеистический оттенок.

Война, объявленная религии и церкви советской властью, оказала ощутимое влияние в первую очередь на молодое поколение. Однако это влияние в первые годы после революции не было таким массовым и глубоким, каким хотелось бы его видеть борцам с религией. Отмена преподавания в школе Закона Божия, несмотря на невысокую попу­лярность этого предмета среди учащихся, вызвала у большинства школьников, как и у их родителей, отрицательную реакцию. Осенью 1918 г., в начале первого «безрелигиозного» учебного года, было опро­шено около 500 школьников средних и старших классов г. Орла об их отношении к отмене Закона Божия. Уверенно поддержала отмену лишь четвертая часть опрошенных, и еще 12,5 % проявили безразличие. Ос­тальные 62,5 % высказались против отмены. При этом основная часть противников отмены (50 %) поддержала весьма популярную среди го­родского населения идею об оставлении преподавания религии в каче­стве факультативного предмета. Среди противников отмены встреча­лись даже те, кто считал этот предмет «скучной обязанностью», но и они высказались против, мотивируя свое решение осуждением «наси­лия» и «стеснения свободы».11 Но все же в городских школах отмена уроков Закона Божия и удаление икон были приняты учащимися в целом вполне спокойно. Иначе обстояло дело в сельских школах. Еще некоторое время после выноса икон ученики, приходя в школу, де­монстративно крестились на то место, где раньше висели святые лики. Антирелигиозные беседы, которые вели учителя, иногда превраща­лись в дискуссии. Учителям приходилось слышать такие высказыва­ния: «<...> Как это коммунисты могут велеть не верить в Бога. Откуда они знают, что нет Бога, раз мы все равно не можем всего знать, не можем даже еще знать, какова жизнь на других планетах».12 Эти дис­куссии особенно подхлестнула кампания по изъятию церковных цен­ностей. Иногда полемика принимала довольно горячий характер. Од­нако оппозицию безбожию оказывало лишь меньшинство, которое отличала стойкая вера в Бога. Некоторое представление о религиозно­сти других слоев деревенских школьников может дать обследование круга представлений 12—15-летних выпускников школы-семилетки Рыбинского уезда Ярославской губернии в 1924 г. Две трети опрошен­ных дали слову «Бог» такое определение: «Бог-дух» (некоторые добав­ляли: «невидимый»). Одна треть отвергла существование Бога: «вооб­ражаемый народом», «старческая выдумка», «ложное представление» и т. п.13 Мотивировки детьми своего критического отношения к рели­гии основывались на сугубо рационалистичных представлениях, по­черпнутых ими из антирелигиозной пропаганды. Школьники г. Весье- гонска Тверской губернии на вопрос анкеты о книгах Священного писания дали ответы, которые вполне определенно можно разделить на три категории: 1) эти книги неправда, 2) в них нет пользы, 3) они ненаучны. Один из ответов был даже сформулирован так: «Эти книги развивают не ум, а фантазию».14

Постепенно падала посещаемость молодежью церквей. Впрочем, материальные условия жизни были таковы, что в церковь перестава­ла ходить не только молодежь. В некоторых губерниях одной из глав­ных причин непосещения церкви (как и школы) в первой половине 20-х гг. была нищета и разруха, отсутствие одежды и обуви. «Мало народу стало в церкви ходить, — рассказывал священник церкви в деревне Измайлово Тамбовской губернии. — Хозяева не ходят сами, ходят женщины да дети, кому есть в чем ходить. Вместо ходивших до революции 600—700, ходит 150—200 <...>. Разве босой пойдешь».15 Но и там, где материальное положение крестьян было лучше, посе­щаемость церквей также упала. Безропотно исполняли религиозные обязанности лишь малолетние дети под надзором матерей. Конфор­мистское большинство оглядывалось на своих сверстников. Тон за­давали активные безбожники из организующихся то здесь, то там комсомольских ячеек. По их инициативе проводились акты «религи­озного хулиганства», вызывавшие возмущение крестьян. В присут­ствии верующих молодежь начинала «материть» Бога и всех святых, или же толпа подростков направлялась навстречу церковной процес­сии с пением похабных песен под гармонику.16 Дело заканчивалось взаимной руганью, а нередко и драками.

Отделение церкви от государства и школы от церкви, сопровож­давшееся широкой антирелигиозной пропагандой, способствовало складыванию новой нравственной атмосферы в среде деревенской молодежи. Этот новый дух передавался от подростков к детям. Пат­риархальное почитание предков и стариков, — и без того уже изряд­но поколебленное, — рухнуло окончательно. Дух отрицания тут же отразился в деревенском фольклоре:

«По деревне я иду,

Думаю, — по городу.

Я любому старику

Наплюю на бороду».

Все, что почиталось прошлыми поколениями: религия, тради­ции, — ныне предавалось поруганию официально, по настоянию вла­стей. То, что освящалось церковным обрядом, — стало делом канце­лярской записи. Раньше заключение брака составляло религиозное таинство с торжественным богослужением, связывающим пару мо­лодых «навеки», а теперь — минутную процедуру в сельсовете. Венча­ние в церкви являлось не только освящением, но и символом брака, — как же должна была восприниматься крестьянами отмена венчания. Такая эмансипация шокировала старшее поколение, но очень импо­нировала большинству молодых людей. На вечерних гуляньях 16—18­летние юноши и девушки весело распевали частушку:

«Теперь новые права

Не надо и венчатцы,

В комитете за столом

Только расписатцы».

А парни делали для себя еще и следующий вывод:

«Табаку вы не курите,

Не пейте больше самогон.

Больше девочек любите,

Это новый есть закон».17

Поведение молодежи русской деревни и раньше было достаточно свободным, но отношение к церковному браку, как основе семейно­патриархальных устоев, оставалось непреложным. Революция в этой области подрывала краеугольный камень старого деревенского быта.

Посещение церкви в среде деревенской молодежи становилось делом предосудительным. Даже религиозно настроенные ребята боя­лись мнения и насмешек своих ровесников.18 На разных территориях и в различных слоях подростков-крестьян отношение к церковной службе было неодинаково. Наиболее усердно ходили в церковь ста­роверы и молодое казачество.19 Более склонны были к посещению церкви девочки, чем мальчики. Некоторые шли к службе, чтобы не огорчать родителей или избежать семейных конфликтов.20 Но по цер­ковным праздникам, особенно крупным — Рождество, Пасха, Трои­ца и др., в церковь приходило большинство. В праздновании, кото­рое длилось иногда по три дня, участвовала вся деревенская моло­дежь.21 Церковные праздники, не только на селе, но и в городах, представляли самую большую проблему для богоборческого государ­ства. Бороться с ними было очень трудно. В целом можно сказать, что независимо от конкретных условий, существовавших в тех или иных губерниях, городах и селах, общим было то, что с возрастом посещение церкви школьниками становилось все более редким. Мас­совый опрос учащихся школ г. Весьегонска в 1923 г. дал следующие результаты: среди детей младших классов школ 1-й ступени (8—11 лет) продолжали ходить в церковь 62 %, старших классов 1-й ступени (11—14 лет) — 52 %, классов 2-й ступени (14—20 лет) — 32 %.22

Но можно ли считать посещение церкви непременным призна­ком религиозности? Воспроизведем высказывания двух старшекласс­ников из Нижнего Новгорода, которые в 1924 г. сходили на Пасху в церковь: «Раньше в ожидании исповеди я старался припомнить все свои грехи. В эту же Пасху перед исповедью я занимался разглядыва­нием исповедальцев, уделяя больше внимания молодым представи­тельницам женского пола»; «<...> Я ходил в церковь к заутрене, но не за тем, чтобы молиться, а сознаюсь, за тем, чтобы похристосоваться с девочками».23 Так же и в деревне религиозно индифферентная часть подростков с вызовом и бравадой признавалась, что ходит в церковь «похулиганить», «на свидание» или «покапать свечкой на голову».24 «Я в церковь хожу только на Пасху, меня никто не посылает, — писал в сочинении на тему об отношении к религии деревенский школь­ник. — Я стою в церкви с товарищами. На Пасхе мы ходим звонить на колокольню и баловаться, в шапки стреляем. В церкви не очень интересно, а только красиво, на стене висят доски, зачерченные крас­ками. Я в церковь ходить не люблю, а если пойду, то буду баловать­ся».25 Очень похоже сочинение другого юного жителя деревни: «Я в церковь хожу только на Пасху и на большие годовые праздники. Мы ходим все с товарищами вместе, а по одному мы не ходим никогда. Мы стоим с товарищами: с Пашей и с Васей и держим по свечке, жгем их и тушим друг у друга. Мы выходим из церкви, потому что там жарко и тесно. Интересно мне там иконы разные и красивые».26 По­сещение церкви подростками даже в 20-х гг. могло быть вызвано не только религиозной потребностью, но всякого рода другими привхо­дящими факторами: настояниями родителей, желанием поозорни­чать или пофлиртовать.

Однако и непосещение церкви, неисполнение религиозных обря­дов и даже критическое отношение к священникам и к самой церкви также еще не является признаком безбожия. Воспитанное с раннего детства религиозное чувство значительная часть подростков не могла изжить так быстро и просто. Это выразил очень искренне и просто­душно один юноша из староверов Тамбовской губернии, по внешним признакам, казалось бы, вполне отошедший от церкви: «В Бога все верят; как не веровать?».27 Из учеников выпускных классов школ г. Краснодара (возраст 16—18 лет), анонимно опрошенных в 1923 г. лишь 32 % уверенно объявили себя неверующими, 15,6 % колебались в вопросах веры; исполняли обряды 48,8 % опрошенных, притом, что верующих в Бога оказалось 52,3 %.28 Только 32 % старшеклассников г. Весьегонска продолжали ходить в церковь, но в то же время 59 % испытывали сомнения и колебания в религиозных вопросах.29 Этот процесс постепенной переоценки детских религиозных представле­ний переживали многие подростки, испытывая при этом различные душевные состояния. Приведем несколько отрывков из сочинений, написанных в 1924 г. старшеклассниками нижегородских школ о своих весенних (пасхальных) впечатлениях. Для одних процесс расстава­ния с религией был болезненным и мучительным: «Я здоров, совер­шенно здоров телом, но не душой, она от чего-то болит, если можно так выразиться. В душе, если только она существует, темно, неясно и неприятно. Бога нет. Следовательно вместе с религией погибли все старые идеалы. А новых нет. По новой философии выходит, что я могу убить кого-нибудь и это для моей личности ни что иное, как неизбежное следствие. Жить-то и не стоит — выходит ясный вывод». Другие, отрицая церковь, не могли решить для себя основной вопрос веры: «Это правда, что попы обирают народ и читают разные библии, а иконы — это идолы. Но Бог — я не знаю — есть или нет». Третьи боялись потерять религию, как источник всеобщей любви: «Встреча­ла Пасху дома... А мысли, мысли без конца. Хочется верить во что-то святое, хорошее; хочется верить в такое время, когда все будут друзь­ями. Ведь вот они там в церкви понимают друг друга, целуются; хоть не долго, но они друзья. Они любят друг друга, верят друг другу. И я верила, и мне было хорошо и легко». Некоторые пытались даже вы­разить свои сомнения в стихах:

«Как много, много впечатлений

Оставила ты, Пасха, мне.

Религия минувших поколений

Теперь на самом дне <...>.

Но как мне быть — я сам не знаю:

К религии иль от нее идти.

Хотя немножко понимаю,

Что новое получше на моем пути».30

Религиозные сомнения, в особенности у наиболее интеллектуаль­но развитых школьников, сопутствовали поискам истины и смысла бытия. «Уже давно, — писал в начале 20-х гг. ученик выпускного класса из бывших гимназистов, — года три тому назад, когда я впер­вые стал рассуждать, я стал задумываться над серьезными религиоз­ными, философскими и психологическими вопросами. Много пере­жил я религиозных сомнений, исканий; некоторые до сих пор еще мучают меня».31 В этих поисках подростки проявляли преимуществен­но не онтологический, а моральный и этический интерес, стреми­лись найти обоснование своим представлениям о сущности жизни и поступков людей. При этом их подход, как правило, был настолько же эмоциональным, насколько и догматичным, основанным на вере в возможность найти универсальный разумный ответ на все вопросы жизни. Но и догматизм, в свою очередь, опирался на юношескую наивность и эмоции, благодаря чему, случайное поверхностное зна­комство с каким-либо вероучением (не исключая и атеизма) приоб­ретало в сознании школьника значение откровения, конечной исти­ны бытия. «Я рано стал интересоваться вечными вопросами, — при­знавался другой бывший гимназист. — После двухлетних изысканий (в которых, впрочем, я проявил мало интенсивности, и по этим воп­росам прочел очень мало) я пришел к более или менее определенно­му выводу атеиста, хотя в последнее время, заинтересовавшись „йоги“, я принял много черт индусской философии и уверовал в вечность жизни».32 Говоря о своих религиозных переживаниях и сомнениях школьники обычно проявляли чрезвычайно смутное представление о Боге, крайнюю бедность мотивов веры и ограниченность религиоз­ного сознания. «Больше всего во мне развито религиозное чувство, — уверенно заявлял школьник-богоискатель. — В тяжелые минуты жиз­ни я всегда у ног Божества. Бог — это чувство; я так его и называю».33 Благодаря этой смутности и неразвитости религиозных представле­ний, сочетание веры и безверия у части молодежи принимало исклю­чительно противоречивые и путаные формы, доходящие иногда до абсурда. «Я к религии безразлична, — писала школьница. — Могла бы быть нерелигиозна, но <...> в школе и вообще нигде не могу найти таких доводов, которые бы меня уверили, что Бога нет. Почти ника­ких признаков религиозности нет, но <...> все-таки есть. Последний раз была в церкви накануне Пасхи, говела перед Пасхой. С религией бороться нужно, но, несмотря на это, она имеет хорошую сторону. Она как-то облагораживает человека. Уйдешь в церковь расстроенным, сердитым, а приходишь совсем другим человеком — там как-то забы­ваешься от забот, от неприятностей».34

Самой трудной и, пожалуй, неразрешимой для исследователя про­блемой представляется попытка определить количественное соотно­шение верующих в Бога (религиозных) и неверующих (нерелигиоз­ных) детей и подростков. Вопрос веры настолько тонок и сложен, что и взрослый индивидуум, сформировавшийся как личность, не всегда сможет без колебаний определить наличие в себе веры в Бога или ее отсутствие. Неизмеримо сложнее найти критерий веры в формирую­щейся детской душе. Малолетний ребенок в значительной степени подвержен родительской суггестии, юноша — суггестии той среды, которая соответствует его возрастному негативизму и устремленнос­ти в будущее. Поэтому можно лишь отметить динамику увеличения в 20-х гг. количества антирелигиозно настроенных школьников с уве­личением их возраста, притом, что из года в год и в младших возрас­тах эта настроенность также постепенно росла. Однако в подсозна­нии представителей поколения, с детства воспитанного в религио­зном духе, неизбежно оставались элементы или хотя бы рудименты веры в Бога (в которых иногда трудно было сознаться самому себе, а не то что другим) и вполне сочетались с новой верой. Вот один из примеров такого сочетания. Молодой московский инженер из ин­теллигентной семьи, который, по его собственным словам, «с 16 лет стал убежденным марксистом» признавался в том, что, терзаемый осознанием совершенных им нехороших поступков, «простаивал иногда половину ночи на коленях и молился Богу, а днем как ни в чем не бывало, днем я был атеист <...>. Но по существу я был религи­озен и во всех трудных моментах жизни <...> обращался к Богу; я выработал даже текст специальной молитвы<...>. При этом мое „ясное сознание“ считало молитву чепухой, но я боялся, что если я не помо­люсь, то мне будет плохо».35 В русской деревне даже самые безбожные и настроенные богоборчески молодые люди сохраняли веру в древние предрассудки и суеверия, впитанные, как говорится, с молоком мате­ри. Исследователь русской деревни, долгое время наблюдавший жизнь сельского юношества, писал: «То, что молодежь безбожна, не является ни для кого новостью. Но считать крестьянскую молодежь свободной от веры во всякую святость, мистику и чертовщину на основании этого было бы величайшей опасностью <...>. Молодежь полна религиозных суеверий <...>. Одни допускают существование нечистой силы, нехо­рошего глаза, чудодейственного уголька, способного вылечить от вся­кой болезни <...>. Другие <...> идут к гадалке или сами просиживают часами над разложенными картами <...>».36

Количественному определению поддаются лишь признаки внеш­него проявления веры или безверия. Репрезентативный опрос в 1927 г. более трех тысяч школьников на территории десяти губерний России дал следующие результаты. На прямо поставленный вопрос анкеты: «Надо ли верить в Бога?» более половины (51 %) опрошенных ответи­ли «не надо», 25 % — «надо» и 24 % совсем не ответили или ответили неопределенно. Пионеры дали почти вдвое больше отрицательных от­ветов в сравнении с обычными школьниками, мальчики в полтора раза больше, чем девочки. С возрастом число отрицательных ответов увеличивалось: 10-летние 47 %, 14-летние 52 %, 16-летние 88 %. Почти четверть промолчавших также определенным образом характеризует отношение к вопросу. Если у младших школьников отсутствие ответа обычно означает, что вопрос для них сложен, то у старших — нежела­ние отвечать. Еще более многозначительным фактом является необы­чайно большое количество анкет — 41,9 % (!), в которых ученики не пожелали ответить на вопрос «Что такое Бог?». Из остальных — 17,2 % ответили в традиционно-церковном духе и 40,9 % дали ответы, отри­цающие существование Бога. И здесь количество отрицательных отве­тов увеличивалось соответственно возрасту опрошенных.37

Проведенное в 1928 г. тестовое обследование учащихся школ Мос­ковской губернии, из которых почти 45 % составляли дети рабочих, показало, что 63,5 % школьников празднуют Пасху и даже посещают церковь, хотя явно религиозные взгляды высказали только 9,4 %.38 Две последние цифры представляют явление, очень типичное как для русской деревни, так и для города 20-х гг. Детей и подростков, в том числе и не верующих, привлекало радостное, светлое настроение церковных праздников, в особенности таких как Пасха и Рождество, которые проводились в семейном кругу за празднично накрытым сто­лом, уставленном обильными яствами. По сведениям из Орехово- Зуевского уезда Московской губернии в 1926 г. в обычные церков­ные праздники в деревнях школу посещало не более 20 % учеников, а в большие, храмовые праздники не приходило ни одного учени­ка.39 В 1927 г. в Ленинграде были отмечены случаи, когда в первый день Рождества (по старому стилю) учащиеся старших групп несколь­ких школ центральных районов в полном составе не явились на заня­тия. Ярославские учителя говорили, что, как правило, в эти праздни­ки от половины до двух третей школьников отсутствует.40 Церков­ный праздник символизировал для подростков теплоту и радость семейного очага. «Я не признаю Пасхи, как религиозного праздника, одержимого различными церковными предрассудками, — писал ни­жегородский старшеклассник. — Но я подчиняюсь против своей воли чисто праздничному, веселому настроению, особенно когда нахо­жусь в кругу родных и близких их знакомых. Там, где идет антирели­гиозная пропаганда: зимой в Рождество, недавно вот в Пасху, где общий гам, смех, театр, балет, — я чувствую неудовлетворенность. И я мысленно начинаю уноситься домой в свой родной очаг и я начинаю представлять праздничное настроение, родных, родной звон, родной и особенный колорит этого праздника».41 Церковные празд­ники у большинства школьников возбуждали не столько религиоз­ную веру, сколько чувства, порожденные бытовой приобщенностью к православной традиции, усвоенной с детства, и потребностью в праздничном сопереживании ярких, радостных событий в жизни. Очень показателен такой факт: ученики одной из школ Калужской губернии, желая подчеркнуть, с каким нетерпением они ждут празд­нования годовщины Октябрьской революции, говорили учителям: «Ждем этого праздника, как Пасхи».42

Но не менее типичным становилось другое явление. Молодежь от­ходила от религии, что сопровождалось иногда долгими колебания­ми и мучительной душевной борьбой. Такой духовный переворот был следствием присущего юношескому сознанию стремления к пере­оценке заветов прошлого, которое в моменты социальных потрясе­ний необыкновенно усиливается и может привести к восстанию про­тив всех традиций. Отход от религии сопровождался, как правило, резким и вызывающим бунтом. Характерно, что в наиболее острой форме это проявлялось у натур эмоциональных, отличавшихся посто­янным духовным брожением и поиском. Многие из них прежде силь­но веровали в Бога и даже отличались религиозной экзальтацией, а затем круто меняли сферу приложения своей духовной энергии. Так, московская студентка-комсомолка из крестьян вспоминала, что «в раннем отрочестве» мечтала «о монастыре; — поживу там, а затем пой­ду проповедовать по земле, больше всего меня притягивала их черная одежда <...>. Потом все эти мои мечты прошли, — я превратилась после всяких колебаний из религиозной в антирелигиозную, все старые тра­диции оставила позади себя; мне хочется быть другом народа, пропо­ведовать идею коммунизма».43 Восемнадцатилетняя слушательница рабфака писала, что она «в отрочестве была фантазеркой, мечтала пу­тешествовать. В юности была мистиком, мечтателем, не интересова­лась реальной жизнью; разбирала вопрос, есть ли Бог, стоит ли жить. Это в 1920 и 1921 г.! Потом сразу стала общественной, типичной ком­сомолкой <...>, хотела бороться [вместе] с пролетариатом за комму­низм».44 Студент, выросший в деревне, признавался, что в отрочестве был «религиозным парнем», но преодолел свои религиозные пережи­вания и «вступил в комсомол, в юности был в кружке безбожника и даже руководителем». Другой комсомолец-студент из крестьян писал, что после всяческих колебаний «лет в семнадцать сильно возненавидел ре­лигию и церковь, своей безбожностью сильно гордился и рисовался».45 Для религиозной в прошлом молодежи, порвавшей затем с религией, типичным было то, что она проявляла ненависть к Богу с такой же си­лой, с какой раньше ему поклонялась. Обычно переживания подрост­ка чередовались в следующей последовательности: сначала горячий, страстный поиск опоры и поддержки в религии, затем полоса сомне­ний и колебаний, потом наступал критический перелом и часто делал­ся решительный вывод — «долой религию». Неудовлетворенность ре­альностью, жажда романтики, необыкновенного и героического («про­поведовать», «путешествовать»), — с одной стороны, а с другой, — вражда и ненависть к религии за обманутые ею (как представлялось подростку) юношеские надежды, за не оправдавшуюся попытку найти в ней опору в поиске своего «я» и своих идеалов. А результатом стано­вился бунт, отрицание старой веры и поиск себя в другой вере. Юность, отвергая традиции, стремилась в будущее, поэтому люди, выступавшие от имени этого будущего, призывавшие к революционному переустрой­ству мира, быстро находили в ней отклик и поддержку. Это — типич­ный путь молодежи из православия в коммунизм, от традиции к ее от­вержению, от веры прошлого к вере в будущее.

Е. М. Балашов

Из сборника «РОССИЯ В XX ВЕКЕ», изданного к 70-летию со дня рождения члена-корреспондента РАН, профессора Валерия Александровича Шишкина. (Санкт-Петербург, 2005)

Литература

1    Рыбников Н. Деревенский школьник и его идеалы. Очерки по психологии школьного возраста. М., 1916. С. 15. Кроме этих идеалов, в качестве признака глубокой религиозной озабоченности можно привести ответы на другой вопрос анкеты: «Кем бы ты хотел стать, когда вырастешь?». Около 6 % девочек пожелали стать «монашенками» и 0,2 % мальчиков — «монахами». — Там же. С. 111.

2    Новосильцева А. И. Обзор работ о детских идеалах // Труды психологической лаборатории при Московском педагогическом собрании. М., 1911. Вып. 2. С. 8—9.

3    Рыбников Н. 1) Идеалы гимназисток. М., 1916. С. 6; 2) Биографии и их изучение. М., 1920. С. 38.

4    Сивков К. Идеалы учащейся молодежи (по данным анкеты) // Вестник воспитания. 1909. № 2; Ананьин С. А. Детские идеалы // Русская школа. 1911. № 9. С. 22—23; Богданов Т. Ф. Результаты пробной анкеты относительно идеалов детей //

Труды Психологической лаборатории при Московском педагогическом собра­нии. М., 1911. Вып. 2. С. 17; Колотинский П. Н. Опыт длительного изучения мировоззрения учащихся выпускных классов // Труды Кубанского пед. ин-та. Краснодар, 1929. Т. 2-3. С. 106.

5      Познанский Н. Анкета о детских идеалах. Саратов, 1924. С. 13.

6      Хаскин Г. В. д-р. Сравнительный анализ идеалов двух школьных коллекти­вов // Изучение современного детства и юношества. Саратов, 1927. С. 74.

7      См., например: Познанский Н. Анкета о детских идеалах. Диаграмма 3; Рыбников Н. А. 1) Деревенский школьник и его идеалы. С.61; 2) Идеалы совре­менного ребенка // Современный ребенок. М., 1923. С. 40-41; 3) Интересы со­временного школьника. М.; Л., 1926. С. 35.

8      Рыбников Н. А. Деревенский школьник и его идеалы. С. 87. Сухое, безжиз­ненное преподавание не вызывало интереса учеников. Результаты обследований показывают, что Закон Божий, как учебный предмет, по популярности среди учащихся находился далеко не на первых местах. В городских школах к нему проявляли интерес главным образом девочки, в сельских — он относился к са­мым непопулярным наряду с церковнославянским чтением и грамматикой. — См.: Ананьин С. А. Детские идеалы. С. 214-215; Богданов Т. Ф. Результаты проб­ной анкеты относительно идеалов детей. С. 21; Чехов Н. В. На пороге в школу и из школы // Вопросы и нужды учительства. М., 1911. Сб. 10. С. 26.

9      Рыбников Н. Деревенский школьник и его идеалы. С. 87.

10    Чехов Н. В. На пороге в школу и из школы. С. 21, 24.

11    Азбукин Д. Психология школьников в начале Октябрьской революции // Педологический журнал. (Орел). 1923. № 3. С. 71.

12    А. Г. Религия, мораль и половой вопрос у детей и юношества (из педагоги­ческих наблюдений) // На путях к новой школе. 1923. № 1. С. 80-81.

13    Гладков А. Сельский школьник // Наш труд. (Ярославль). 1924. № 4. С. 60.

14    Степухин Ф. Деды, отцы и внуки//Народный учитель. 1926. № 1.С. 60-61.

15    Яковлев Я. Нашадеревня. Новое в старом и старое в новом. М., 1924. С. 127.

16    Мурин В. А. Быт и нравы деревенской молодежи. М., 1926. С. 38.

17    Цит. по: Старый и новый быт. Л., 1924. С. 122.

18    Очерки быта деревенской молодежи. М., 1924. С. 16.

19    Как живет и чем более деревня. (По материалам комиссии по обследова­нию деревни на Юго-Востоке). Ростов-на-Дону. М., 1924. С. 87.

20    Очерки быта деревенской молодежи. С. 15.

21    Голоса крестьян: Сельская Россия XX века в крестьянских мемуарах. М., 1996. С. 66-67.

22    Степухин Ф. Деды, отцы и внуки. С. 59-60.

23    Цит.по: Зарослов А. Наши ученики и антирелигиозная пропаганда // Шко­ла и жизнь. (Н.-Новгород). 1924. № 2. С. 19.

24    Яковлев Я. Нашадеревня. С. 129.

25    Обыденный нэп: (Сочинения и письма школьников 20-х годов) // Неизвес­тная Россия: XX век. М., 1993. Кн. III. С. 284.

26    Там же. С. 285.

27    Яковлев Я. Нашадеревня. С. 130.

28     Райский Н. Анкета, проведенная среди учащихся выпускных групп школ II ступени г. Краснодара в конце 1922/23 учеб. года // Просвещение (Краснодар). 1923. № 3-4. С. 60.

29     Степухин Ф. Деды, отцы и внуки. С. 60.

30     Цит. по: Зарослов А. Наши ученики и антирелигиозная пропаганда. С. 18-19.

31     За сто лет. Воспоминания, статьи, материалы. (Петербургская быв. 3-я гимназия, ныне 13-я советская трудовая школа). Пг., 1923. С. 187.

32     Там же. С. 187-188.

33     Там же. С. 187.

34     Обыденный нэп. С. 286.

35     Цит. по: Рубинштейн М. М. Юность по дневникам и автобиографическим записям. М., 1928. С. 61.

36     Мурин В. А. Быт и нравы деревенской молодежи. С. 33.

37     Рыбников Н. Как советский школьник оценивает существующий порядок // Дети и Октябрьская революция: Идеология советского школьника. М., 1928. С.  145.

38     Ривес С. М. Религиозность и антирелигиозность в детской среде. М., 1930. С. 68.

39     Перегудов А. Гуслица // Народный учитель. 1926. № 12. С. 58.

40     Шульгин В. Н. О воспитании коммунистической морали. М., 1928. С. 16.

41     Цит. по: Зарослов А. Наши ученики и антирелигиозная пропаганда. С. 18.

42     Викторова А., Меленчук А. Проработка отдельных вопросов по осознанию Октябрьской революции и ее значение для жизни деревни // На путях к новой школе. 1926. № 1. С. 86.

43     Цит. по: Рубинштейн М. М. Юность по дневникам и автобиографическим записям. С. 60.

44     Цит. по: Рубинштейн М. М., Игнатьев В. Е. Психология, педагогика и гигиена юности. М., 1926. С. 150.

45      Цит. по: Рубинштейн М. М. Юность по дневникам и автобиогра­фическим записям. С. 59.

 

С. М. Киров«Я проверяла все версии, которые существовали, и лишь одна из них документально подтверждена. Николаев убил Кирова, руководствуясь личными мотивами». Этот вывод сделан исследовательницей самого знаменитого убийства в СССР в XX в. Аллой Кириллиной. Кто такой Киров и почему его смерть на протяжении десятилетий остается предметом яростных споров?

Коренное преобразование политической системы Чехословакии, на чавшееся с декабря 1989 года, привело к формированию многопартийно­сти и претворению в жизнь таких демократических ценностей, как сво­бода личности, независимость средств массовой информации и т.д. В числе первых шагов "бархатной революции" были реформа отноше­ний собственности, начало процесса разгосударствления и приватиза­ции, либерализация цен, проведение свободных выборов.

Факсимиле неотправленной телеграммы бывшего государя об отреченииВ 14 часов 47 минут 2 марта 1917 года от перрона Варшавского вокзала отправился экстренный поезд на Псков. К паровозу был прицеплен всего один вагон-са­лон. В нем ехали два человека: А.И. Гучков и В.В. Шульгин. Гучков, бывший пред­седатель Государственной думы, был известен как личный враг Николая II и цар­ской семьи. Шульгин слыл ярым монархистом, но именно «слыл», потому что ска­зать определенно, кем был этот человек в тот памятный день, довольно трудно. Свои политические симпатии он менял в зависимости от особенностей пережи­ваемого момента. События же развивались с такой быстротой, что ситуация ме­нялась не по дням, а по часам

В 1967 г. народы Советского Союза торжественно отпразднова­ли 50-ю годовщину Великой Октябрьской социалистической ре­волюции, а вместе с ними эту знаменательную дату отметили тру­дящиеся всех стран мира.

Значение Октябрьской революции не ограничилось рамками Российского государства, она явилась переломным моментом в истории всего человечества и оказала могущественное влияние на дальнейшее развитие революционной борьбы трудящихся всех стран, на национальное и социальное освобождение.

Октябрьская революция пробила брешь в мировой капитали­стической системе, вырвала Россию из блока империалистических держав Антанты и начала осуществлять марксистско-ленинскую программу социальной революции — обобществление средств про­изводства и освобождение трудящихся от экономического и поли­тического угнетения. «Призрак коммунизма», о появлении кото­рого писал К. Маркс в 1848 г., стал реальностью и овладел одной тестой частью мира. Социалистическая революция, о которой мечтали лучшие умы человечества, которую западные социал- демократы рассматривали как перспективу отдаленного будущего, совершилась в России и стала мощной опорой международного революционного рабочего движения и главным препятствием на пути реакционных агрессивных устремлений империализма, на­правленных против свободы и независимости народов.

Особенно велико было значение Октябрьской революции для славянских стран Восточной и Юго-Восточной Европы. Влияние преобразующих идей Октября здесь было в значительной степени обусловлено географической близостью этих стран к России, эт­нографическим родством населения этих стран с ее народами, сра­внительно одинаковой степенью их экономического и политичес­кого развития, историческими, культурными и политическими связями. Русский народ, вне зависимости от целей, преследуемых царизмом и господствующими классами России, а чаще всего и вопреки им, искренне сочувствовал борьбе западных и южных славян за национальное освобождение. Образование Сербского и Болгарского государств было непосредственно связано с помощью сербскому и болгарскому народам, оказанной народами России. Значительную роль в истории зарубежных славянских народов сыграли связи между революционерами России и славянскими революционерами, установившиеся с середины прошлого века Сильное влияние на подъем национально-освободительного дви­жения в славянских странах оказала первая русская революция 1905—1907 гг.

Свержение самодержавия в России в феврале 1917 г. было встречено зарубежными славянскими народами с горячим одоб­рением и дало мощный толчок развитию революционного и на­ционально-освободительного движения. Но свовг-о апогея рево­люционная и освободительная борьба в славянских странах дос­тигла лишь после того, как свершилась Великая Октябрьская социалистическая революция.

Победа Октябрьской революции оказала не только прямое влияние на рост массового революционного рабочего и освободи­тельного движения, она вызвала коренные изменения в междуна­родных отношениях, в политических позициях различных клас­сов и партий и тем самым содействовала победе национально- освободительной борьбы славянских народов, росту междуна­родного рабочего движения. Октябрьская революция сделала ана­хронизмом существование Германской и Австро-Венгерской импе­рий, содействовала их краху и создала благоприятные условия для образования независимых славянских государств. Советское пра­вительство с первых дней своей деятельности начало проводить новую внешнюю политику, основанную на признании прав на­родов на самоопределение, необходимости дружбы народов в ин­тересах свободы трудящихся, мира и прогресса. Безоговорочное признание независимости Польши и Финляндии убеждало, что Советская власть не ограничивается декларациями, а осуществля­ет принцип национального самоопределения на деле. Это мирное наступление идей Октября оказалось сильней политики импери­алистов, оно привлекло массы трудящихся и, став материальной силой, оказало определяющее влияние на ход исторических со­бытий в славянских странах.

Октябрьская революция и образование независимых славянских государств

Буржуазные западные историки пытаются умалить или вовсе отрицают значение Октябрьской революции в деле восстановления независимости славянских государств и приписывают все заслуги в этом странам Антанты и их политике, в частности придается чрезмерное значение Парижской мирной конференции 1919 г., хотя известно, что к этому времени славянские народы, вдохнов­ленные идеями Октября, сами добились национального освобож­дения и образования своих независимых государств [1]. Легенду о большой роли в славянских делах президента США Вудро Виль­сона особенно старательно развивали американские историки Га­рольд Фишер [2], Г. Кеннан [3] и др.

Буржуазные деятели славянских стран, исходя из своих клас­совых позиций, не хотели признать влияние Октябрьской револю­ции на завоевание народами этих стран независимости и охотно принимали версии о миссии западных держав. «Чехословакия является страной Вильсона»,— писал Т. Г. Масарик Б. Р. Дмов- ский также утверждал, что решающую роль в образовании поль­ского независимого государства сыграли страны Антанты [4], а Ю. Пилсудский придавал большое значение роли Германии, яко­бы «образовавшей самостоятельное польское государство» [5].

Советские историки и ученые других социалистических стран, объективно исследовав эту проблему, убедительно доказали, что утверждения буржуазных апологетов являются или мифами, или попытками сознательного искажения исторической правды. В настоящее время марксистской наукой убедительно доказано, что до победы Октябрьской революции ни одна из западноевро­пейских стран, так же как и царская Россия, не выдвигали задачи национального освобождения славянских народов, наоборот, они рассматривались ими как разменная монета для компенсации тех или других крупных держав за те или иные уступки и соглаше­ния. Франция, например, в 1914 г. обязалась поддерживать планы Николая II по захвату польских земель, находившихся под властью Австрии и Германии, и предоставила на его усмотрение установ­ление западных границ Российской империи. Ллойд Джордж в апреле 1915 г. обещал отдать Италии Истрию, часть Далмации и других югославянских земель в вознаграждение за откол Ита­лии от Тройственного союза. Он же при переговорах с представи­телем австрийского правительства графом Менсдорфом в декабре

1917    г. заявил, что расчленение Австро-Венгерской империи не входит в задачу Антанты. Наоборот, Ллойд Джордж высказывался за сохранение Австро-Венгерской империи при условии, что она будет опираться на Британскую империю и порвет свои связи с Германией. Более того, он заверил, что будущая Польша будет в «некоторой связи» с Австро-Венгрией, а Менсдорф потребовал, чтобы Польша была полностью втянута в орбиту габсбургской монархии. Спор шел лишь о югославянских землях, которые Ан­танта обещала отдать Италии [6]. Даже в позднейшем выступлении (5.1 1918 г.) Ллойд Джордж вновь подтвердил, что Антанта не намеревается нарушить территориальной целостности централь­ных европейских держав при условии п р ед ост а в л ejj ия ими авто­номии некоторым своим народностям. Что касается роли прези­дента США Вильсона в образовании новых славянских государств, то мифичность ее доказана рядом солидных исторических иссле­дований [7]. Впрочем, достаточно вспомнить, что в «скрижалях Вильсона» — его известных 14-ти пунктах — ничего не было ска­зано о независимости славянских народов, а в 10-м пункте говори­лось лишь об «автономии» отдельных народов Австро-Венгрии под короной Габсбургов[8]. Оторвать Австро-Венгрию от Германии Антанте не удалось, поэтому существование Габсбургской империи потеряло смысл, и с этого времени в западных странах начинаются разговоры о возможности ее раздробления.

«Друзьями славян» западные державы стали себя именовать лишь тогда, когда под ударами революционного движения масс, вдохновленных идеями Октябрьской революции, распад Австро- Венгрии стал неотвратим. Именно с этого времени западные импе­риалисты всячески содействуют установлению власти буржуаз­ных правительств в новых славянских государствах с целью пометать им стать союзниками революционной России и создать из них «барьер», «санитарный кордон» против проникновения большевистских идей на Запад.

В самом деле, как же в действительности проходило восстанов­ление новых независимых зарубежных славянских государств? Прежде всего необходимо сказать о Польше, важнейшая часть которой — Королевство Польское — входила в состав Россий­ской империи и в первую очередь самым непосредственным обра-, зом испытала на себе влияние революции в России. Как уже вы­ше говорилось, Антанта продала Польшу Николаю II за участие России в войне против Германии, и царь, хотя и обещал Польше автономию (что было вызвано неудачами на фронте), вовсе не ду­мал предоставлять ей независимость. Такие же намерения были и у Германии," пытавшейся создать «самостоятельную» Польшу, подчиненную Германской империи, а ее союзник Австро-Венгрия лелеяла планы подчинения всей Польши Габсбургам. Австрийс­кий дипломатический представитель в Люблине Э. Хеннинг 3 ян­варя 1918 г. доносил министру иностранных дел Чернину об ус­пешной «пропаганде проавстрийского решения польского вопро­са», причем указывал, что «присоединение ее (Польши.— И. X., Т. С.) к Австрии должно произойти без задержек», что необхо­димо создать ситуацию «fait accom pli» (совершившегося факта) [9].

Даже после свержения самодержавия Временное правитель­ство, обещая рассмотреть в Учредительном собрании вопрос о предоставлении Польше независимости, выдвигало условие за­ключения военного союза между Польшей и Россией. Что каса­ется контрреволюционных «правительств» различных белогвар­дейских генералов, то они не давали даже и таких обещаний и боролись за «единую и неделимую Россию». Несмотря на это, польские буржуазно-помещичьи круги, руководствуясь своими корыстными классовыми интересами, сотрудничали с белогвардей­цами и называли «своими» польские воинские части, боровшиеся против Советской власти в армиях Колчака и англо-американских оккупантов в Мурманске и Архангельске[10]. Более того, премьер Польши Падеревский предлагал Антанте бросить на Москву 500-тысячную польскую армию при условии, если Антанта согла­сится платить 600 тыс. — 1 млн. фунтов стерлингов за каждый день военных действий [11]. Борясь против Советской власти, польские господствующие клагсы по сути дела боролись против создания подлинной независимости Польши, ибо только Советское пра­вительство и Коммунистическая партия, провозгласив право всех наций на самоопределение вплоть до отделения, принимали меры, способствующие реализации этого права.

Еще 14/27 марта 1917 г. Петроградский Совет рабочих и сол­датских депутатов провозгласил право Польши на независимость и пожелал полякам успехов в строительстве самостоятельного демократического государства [12]. В «Декрете о мире», утвержден­ном на второй день Октябрьской революции, говорилось о том, что Советское правительство выступает против «захвата чужих земель», против «насильственного присоединения чужих народ­ностей» [13]. Идеи равноправия народов, право их на самоопреде­ление и образование самостоятельного государства были про­возглашены и «Декларацией прав народов России», принятой Советским правительством 2/15 ноября 1917 г. Во время брестс­ких мирных переговоров с Германией советская делегация тре­бовала полной независимости Польши, а представитель польской социал-демократии Станислав Бобиньский, являясь членом со­ветской делегации, настаивал на выводе немецких войск из Поль­ши, на объединении всех польских земель, на невмешательстве Германии и Австрии во внутренние дела Польши [14]. Под влиянием идей Октябрьской революции в феврале и марте 1918 г. вспыхнули массовые выступления польских рабочих против австро-герман­ских оккупантов в Варшаве, Люблине, Кракове, Кельце, Олькуше, Хелмщине и т. д.[15] 29 августа 1918 г. Советское правительство спе­циальным декретом отменило международные договоры, заклю­ченные Российской империей с Австро-Венгрией и Пруссией, ка­сающиеся разделов Польши, «ввиду их противоречия принципу самоопределения наций и революционному правосознанию рус­ского народа, признавшего за польским народом неотъемлемое право на самостоятельность и единство» [16]. В Постановлении Все­российского Центрального Исполнительного Комитета Советов от 12 ноября 1918 г. об аннулировании Брестского договора вновь повторялось, что население областей бывшей Российской империи, освобождаемое от оккупации австро-германских войск, имеет пра­во самостоятельно решать свою судьбу [17].

Прямым следствием влияния Великой Октябрьской социалис­тической революции явились: поднявшееся в Польше освободи­тельное движение, революция в Германии, распад Австро-Венгер­ской монархии, освобождение оккупированных польских земель и создание Польского независимого государства. Антанте при заключении Версальского мира пришлось считаться с уже реаль­ным фактом. Поэтому утверждения фальсификаторов истории, что Польша создана Версальским пактом так же не обоснованны, как и легенда о роли Вильсона. Независимое Польское государство создал польский народ, поднявшийся на борьбу за свободу и не- завдслмосгь под влиянием революционных событий в России. «Если бы не было большевистского переворота,— говорил А. Барский на заседании Варшавского Совета рабочих депутатов 5 января 1919 г.,— или если бы не было революции в Германии, в Польше и теперь господствовала бы черная реакция русского царизма или немецкой оккупации» [18].

Подобным же образом под влиянием Октябрьской революции возникло и независимое Чехословацкое государство. В начале первой мировой войны чешская и словацкая буржуазия не ста­вила задачи добиться независимости; самое большее на что она рассчитывала, это на «дарование» австрийским императором авто­номии чехам и словакам. Чешская социал-демократическая пар­тия, находившаяся под влияние австрийских социал-демократов, особенно К. Каутского, на своем XI съезде объявила себя сто­ронницей Австро-Венгрии и с начала войны прекратила свою деятельность, подчинив таким образом чешское рабочее движение влиянию буржуазии. Социал-демократическая печать писала, что классовая борьба развернется лишь после окончания войны. Однако затяжной характер войны, огромные потери на фронтах, истощение экономики, резкое ухудшение материального положе­ния трудящихся, сопровождавшееся небывалым ростом барышей капиталистов, наживающихся на военных поставках, породили антивоенные настроения в народе, нежелание солдат воевать за чуждые им интересы, обострение национальных отношений и рост классовых противоречий. Таким образом, ко времени Октябрь­ского переворота в России почва в Чехии и Словакии для револю­ционной пропаганды была уже подготовлена, чем и объясняется немедленный, сильный и положительный отклик на события в России и на первые декреты Советской власти.

Установление Советской власти в России правительства за­падных капиталистических стран расценили как явление кратко­временное и потому совершенно игнорировали предложение Со­ветского правительства о немедленном прекращении войны, о заключении мира без аннексий и контрибуций, о предоставлении народам права на самоопределение. Но совершенно по-иному ре­агировали на эти предложения народы всех стран. Рабочие одоб­рили установление пролетарской власти в России и вместе со все­ми трудящимися потребовали принятия предложений Советского правительства о мире.

Сразу же после получения известий об Октябрьской револю­ции и декрете Советской власти о мире в Чехии, Моравии и Сло­вакии прошли стихийные митинги и демонстрации с одобрением действий русского пролетариата и установленной им власти. Под влиянием идей“Октябрьской революции чешские и словацкие ра­бочие связывали свою классовую борьбу за социалистические це­ли с борьбой за свержение Австро-Венгерской монархии, за на­циональную свободу и государственную независимость. Вначале движение носило преимущественно антивоенный характер, под лозунгом принятия советских мирных предложений, в чем чешс­ких и словацких рабочих поддерживал и австрийский пролетариат. Чтобы вынудить правительства центральных держав к заключе­нию мира с Советской Россией, австрийские рабочие под руко­водством левых социал-демократов в январе 1918 г. организовали широкую забастовку, охватившую почти все промышленные цент­ры Австро-Венгрии, в том числе Брно, Моравскую Остраву, Кладно и другие чешские и словацкие города. Только при содействии правых социал-демократов власти справились с забастовкой.

Народное антивоенное движение распространилось и на ар­мию: солдаты требовали заключения мира с революционной Рос­сией, солдаты-славяне массами сдавались в плен, росло число так называемых зеленых, отмечались случаи вооруженных вы­ступлений солдат в ряде тыловых гарнизонов, взбунтовались мат­росы в Которском заливе. Значительную роль в антивоенной и революционной пропаганде в армии сыграли солдаты, возвратив­шиеся из русского плена, где они были очевидцами, а иногда и участниками революционных событий.

Австро-венгерское правительство уже не имело возможности влиять на положение в стране и на фронтах: расстроилось снаб­жение армии и городов продовольствием; крестьянство открыто выражало недовольство непрерывными реквизициями скота, зер­на, картофеля и т. д.; в городах начались «голодные бунты» и стачки не только с экономическими, но и с политическими требо­ваниями. Все эти факты наглядно показывали, какое огромное влияние приобрели революционно-демократические лозунги, объ­явленные и осуществлявшиеся Октябрьской революцией, на внут­реннее положение в Австро-Венгрии, стоявшей на краю распада. Австрийский император пытался спасти империю, издав манифест о предоставлении автономии славянским народам, но было уже поздно: автономия не удовлетворяла эти народы, задачей которых теперь было образование независимых национальных государств.

Под влиянием массового народного движения за полную нацио­нальную независимость начинают выступать и функционеры чешс­кой социал-демократической партии. Депутаты партии в имперс­ком парламенте выдвинули требование создания суверенного Че­хословацкого государства. Это требование было решительно под­держано во время демонстрации 1 мая 1918 г. рабочими, высту­пившими с лозунгами образования чехословацкой республики и проведения в ней социальных и политических преобразований. Летом и осенью массовое движение чешского и словацкого народов за национальное освобождение и социальные реформы непрерывно нарастало, а тем временем чешская и словацкая буржуазия, от­вернувшаяся от Габсбургов, готовилась к захвату власти на чешских и словацких землях, не желая допустить дальнейшего развития революционного движения и радикализации народных требований. В июле 1918 г. буржуазные партии организовали в Праге объединенный Национальный комитет, который с осени 1918 г. занялся под видом восстановления низших органов пар­тии подготовкой местных органов власти для смены имперской администрации и созданием вооруженных отрядов, предназна­ченных стать опорой чехословацкого правительства и основой национальной армии. Буржуазия забыла, что вопросы о независи­мости и характере власти решает теперь уже народ.

Чешская социал-демократическая партия, оставаясь на оппор­тунистических позициях, все же не могла избежать влияния Ок­тябрьской революции, которую она, правда, не порицала, но не верила в прочность ее победы и, кроме того, не считала «русский пример» применимым в Чехии. Под воздействием пролетарской революции в России в среде чешских социал-демократов усили­вается идейно-политическая и организационная дифференци­ация. В партии возникают все более разнящиеся друг от друга три крыла: правое — националистическое, центристское и ле­вое — революционное. Наблюдая консолидациию сил буржуа­зии, чешская социал-демократия предпринимает шаги к полити­ческому объединению рабочих организаций. С этой целью были начаты переговоры об объединении с «национальными социалиста­ми», переименовавшими себя в «чешских социалистов». Перего­воры эти мало что дали, так как «чешские социалисты» защищали отнюдь не интересы рабочих. Все же в результате этих перегово­ров в сентябре 1918 г. был создан Пражский Социалистический совет, в который, кроме «чешских социалистов», социал-демокра­тов, вошли также представители профессиональных организаций и заводских комитетов промышленных предприятий Праги. Не­смотря на то, что абсолютное большинство мест в Совете принад­лежало правым, все же он явился социальным противовесом На­циональному комитету и доказательством того, что борьба за власть в Чехословацком государстве началась еще до его провоз­глашения. Октябрьская революция, воздействуя на политику чеш­ского рабочего класса, указывала левым социал-демократам на необходимость отказаться от реформистского наследия, на необ­ходимость настойчивого проведения классовой пролетарской по­литики, на необходимость установления власти пролетариата.

12 октября 1918 г. Социалистический совет принял решение о провозглашении независимого Чехословацкого государства и на­значил на 14 октября всеобщую забастовку. Комитет действия Социалистического совета выпустил прокламацию «Час про­бил...», в которой выдвигалось требование установления незави­симости и суверенности Чехословакии. Одновременно была вы­пущена листовка «Чешский пролетариат — немецким рабочим» с целью вызвать сочувствие у товарищей по классу: Забастовка сос­тоялась и охватила все крупнейшие промышленные центры. В Кла- дно, Пльзене, Писеке, Моравской Остраве и других городах бы­ло провозглашено создание независимой Чехословацкой респуб­лики [19]. Увидев в этой забастовке «подобие русских событий» [20] чешская буржуазия, буржуазный Национальный комитет осудили
решение Социалистического совета от 12 октября и не допустили в Праге провозглашения независимости Чехословакии. Но за­бастовка 14 октября все же имела большое значение — дружное выступление чехословацких рабочих ускорило крах Австро-Вен­герской империи. 27 октября Австро-Венгрия капитулировала перед Антантой, а на следующий день в Пра^е произошли сти­хийные народные волнения и демонстрации, под влиянием кото­рых Национальный комитет, проводивший до этого времени пере­говоры с австрийским правительством, решил возглавить народное движение, желая подчинить его себе и придать ему нужное для буржуазии направление. Поэтому Национальный комитет при­соединился к требованию народа и объявил независимость Чехо­словацкой республики [21]. И хотя независимость эта была завоева­на народом и в первую очередь рабочим классом, власть в Чехо­словакии захватила буржуазия. Социал-демократЫ не смогли это­го сделать, да и не стремились к этому, хотя и пользовались вли­янием среди рабочего класса.

Национальный комитет начал переговоры с австрийскими граж­данскими и военными учреждениями в Праге и других городах о мирной передаче власти представителям Комитета, что импер­скими чиновниками было выполнено за сравнительно короткий срок. 30 октября Словацкий национальный комитет объявил об отделении Словакии от Австро-Венгерской империи и вхождении в состав Чехословацкой республики.

Антанта, напуганная революционными выступлениями в Че­хословакии и фактом провозглашения народом самостоятельной Чехословацкой республики, была вынуждена изменить курс своей политики. Чтобы не допустить дальнейшего развития револю­ционных событий, она начала спешно оказывать поддержку па­рижскому буржуазному эмигрантскому Национальному комите­ту Масарика — Бенеша, инспирировав реорганизацию его во Вре­менное чехословацкое правительство.

Рабочий класс Чехословакии, добивавшийся образования со­циалистической Чехословацкой республики, не смог пойти даль­ше завоевания национальной независимости. Причинами того бы­ли отсутствие единой революционной марксистской партии, пре­дательство правых социалистов и т. п. Но независимость Чехосло­вакии была завоевана рабочим классом, и вдохновил его пример русского пролетариата. Октябрьская революция явилась не толь­ко стимулом развития национально-освободительной борьбы чеш­ского и словацкого народов против габсбургской империи, но она была одним из решающих факторов, создавших такую междуна­родную политическую ситуацию, при которой не могло возникнуть серьезных препятствий к созданию суверенной Чехословакии.

«Победная Октябрьская революция в России,— говорил Антонин Запотоцкий,— была главным международно-политическим факто­ром, который привел к возникновению независимого Чехословац­кого государства» [22]. Еще более категорично выразился К. Гот­вальд, сказавший, что «без Великой Октябрьской социалисти­ческой революции не было бы и самостоятельной Чехословакии» [23].

Мощным стимулом подъема революционной и освободитель­ной борьбы явилась Октябрьская революция и для югославских трудящихся. Огромное впечатление произвели на них декреты о мире и самоопределении народов, о земле, о переходе власти в руки трудового народа. Сильное впечатление на крестьян Хор­ватии, Словении и Воеводины (где сохранилось много феодальных пережитков) произвело справедливое разрешение в Советской Рос­сии земельного вопроса, а также меры Советского правительства, направленные на ликвидацию национального угнетения, которое особенно остро ощущали все южнославянские земли, насильствен­но присоединенные к Австрии. Рабочие этих областей участвовали в забастовках в январе 1918 г., проходивших под лозунгом прек­ращения войны, а крестьяне начинали захватывать помещичьи земли. В ряде районов возникли партизанские отряды, боровшиеся с австрийскими властями, полицией и помещиками.

После капитуляции Австро-Венгрии все южнославянские зем­ли объявили 29 и 30 октября 1918 г. о разрыве с империей Габ­сбургов. Целью южнославянских народов было создание демокра­тического объединения на основе автономии отдельных народов, но буржуазные верхи не считали эти принципы приемлемыми. Буржуазные партии Словении и Хорватии создали в Загребе На­родное Вече, объявившее себя временным правительством всех южнославянских земель, входивших в состав Австро-Венгерской империи. 4 ноября 1918 г. Вече вызвало для борьбы с революци­онным народным движением войска Антанты под предлогом разо;- ружения австрийских войск.

Стремясь закрепить свое влияние в южнославянских землях, страны Антанты созвали в Женеве конференцию представителей Лондонского эмигрантского Комитета и Загребского Народного вече, на котарой было вынесено решение о создании Югославс­кого государства под эгидой сербской династии Карагеоргиеви- чей. На основе этих решений сербский принц-регент Александр 4 декабря 1918 г. опубликовал манифест о создании Королевства сербов, хорватов и словенцев. Однако в манифесте ничего не го­ворилось об обеспечении прав отдельных народов, входивших в новое государство. Так, в общих чертах, завершился процесс объединения южнославянских земель, ставший возможным бла­годаря подъему национально-освободительного движения, в ко­тором приняли непосредственное участие пленные и эмигранты, возвратившиеся из Советской России. В конечном счете и здесь решающим оказалось влияние Октябрьской революции. Но по­беда народа была неполной. Того демократического государст­ва, которое обеспечило бы автономию и права каждого южносла­вянского народа, создать не удалось. Верхушечные слои этих народов предали трудящиеся массы и подчинили их сербской ми­литаристской династии.

Что касается Болгарии, то ко времени Октябрьской револю­ции она уже была самостоятельным государством, но, находясь под властью немецкой династии Кобургов, втягивалась в орби­ту политики Германии и Австрии, а поэтому часто противо­поставлялась другим сдавянским народам. После Октябрьской революции и здесь назревает стремление к освобождению от не­мецкого влияния. Выражением этого стремления и протеста про­тив антинациональной политики реакционно-монархического пра­вительства, вовлекшего болгарский йарод в войну в интересах империалистов «Тройственного согласия», явились активные ан­тивоенные выступления, развернувшиеся в Болгарии сразу после Октябрьской революции. Декрет Советского правительства о мире был сразу же переведен на болгарский язык, отпечатан и широко распространен среди гражданского населения и в воинских час­тях. Он стал программой болгарского антивоенного народного движения, требовавшего принятия советских предложений и пре­кращения войны за чуждые трудящемуся народу интересы.

Антивоенное движение выражалось не только в митингах и собраниях, не только в «женских бунтах», в которых принимали участие и инвалиды войны, и отпускники солдаты, и молодежь, но также в создании в воинских частях тайных солдатских комитетов, в широких волнениях солдат, требовавших немедленного заклю­чения мира [24].

Под влиянием народного антивоенного движения реакционное правительство В. Родославова в июне 1918 г. ушло в отставку, и его место заняло правительство А. Малинова и С. Костуркова, представителей буржуазных партий — радикальной и демократи­ческой. Однако и это правительство ничего не предприняло для прекращения войны, и*только когда 28 сентября 1918 г. после поражения в секторе Градо-Поле вспыхнуло солдатское восста­ние, угрожавшее перерасти в гражданскую войну, правительство поспешило обратиться к командованию войсками Антанты с прось­бой о перемирии, которое и было подписано 29 сентября. Восста­ние, неумело организованное и не имевшее единого боевого ру­ководящего центра, было подавлено, но оно потрясло основы буржуазно-монархического строя Болгарии и сильно напугало пра­вительства центральных и западных держав. Народ добился за­ключения мира, но суверенитет Болгарии теперь пытались огра­ничить уже государства Антанты.

В. И. Ленин 8 ноября 1918 г. говорил: «Возьмите Болгарию. Казалось бы, что такая страна, как Болгария, колоссу англо- американского империализма ведь страшна быть не могла. Од­нако революция в этой маленькой, слабой, совершенно беспомощ­ной стране заставила англо-американцев потерять голову и поста­вить условия перемирия, которые равны оккупации» [25].

Развернувшаяся позже классовая борьба болгарских рабочих крестьян и всех трудящихся за свержение буржуазно-монархи­ческого строя, за социальные преобразования была в то же время борьбой за полный суверенитет Болгарии, против превращения ее в приспешницу империалистических держав.

Октябрьская революция и подъем революционного движения в славянских странах

Борьба славянских народов за независимость, за образование своих национальных суверенных государств являлась также и революционной борьбой, проводимой преимущественно рабочими и крестьянами. Огромное влияние оказала Октябрьская револю­ция на подъем классового рабочего и крестьянского движения в славянских странах, особенно в Польше.

Отношение польского пролетариата к Октябрьской революции кратко, но со всей ясностью выразил в своем выступлении на II съезде Советов Ф. Э. Дзержинский, который заявил: «Польский пролетариат всегда был в рядах вместе с русскими. Декрет (о ми­ре,— И. X., Т. С.) с энтузиазмом принимает Социал-демократия Польши и Литвы. Мы знаем, что единственная сила, которая мо­жет освободить мир — это пролетариат, который борется за соци­ализм. Когда восторжествует социализм, будет раздавлен капи­тализм и будет уничтожен национальный гнет... у нас будет одна братская семья-народов без распрей и раздоров» [26].

Сразу же по получении известий об Октябрьском перевороте в Петрограде Главное правление СДКПиЛ выпустило листовку «Пролетарская революция в России», в которой говорилось, что Октябрьская революция «прокладывает путь» и для польских рабочих к социализму, что задача пролетариев Польши и стран всего мира выразить свою солидарность с русскими рабочими. «К борьбе нас зовет громовой набат русской революции»,— го­ворилось в этой листовке [27].

С подобной же листовкой в начале декабря 1917 г. выступила дру­гая польская рабочая партия — ППС-левица, призвавшая польских рабочих по примеру русских товарищей «поднять еще выше знамя борьбы» против буржуазии и буржуазных правительств[28]. Листов­ки с призывами поддержать пролетарскую революцию в России издали и некоторые местные организации СДКПиЛ и ППС-левицы.

В воззвании Люблинского комитета ППС-левицы, например, говорилось: «Русские товарищи могут быть уверены, что их ста­рые братья по оружию 1905—1906 гг. не забыли славных традиций всеобщей забастовки и революционной борьбы» [29]. И действитель­но, польские рабочие горячо откликнулись на победу пролетарс­кой революции в России: в промышленных центрах Польши со­стоялись митинги и забастовки. Характеризуя забастовочное дви­жение и демонстрации в Варшаве, немецкий генерал фон Безелер в январе 1918 г. сказал, что они основываются «на социально-по­литических мотивах и, видимо, связаны с интригами большеви­ков...» [30] В январе 1918 г. состоялась забастовка в Кельцах, про­ходили митинги и демонстрации с красными флагами. В листовках, распространявшихся в это время, провозглашались лозунги: «До­лой буржуазный регентовский совет. Долой оккупантов. Да здрав­ствует наш брат — рабочий и революционер России!» [31].

В политическом отчете министерства внутренних дел Польши от 29 января 1918 г. говорилось, что подъем польского рабочего движения связан с революцией в России и что «руководители этого движения вдохновляются и берут пример с событий в России» [32].

Новый этап в польском рабочем движении с осени 1918 г. характеризуется созданием Советов рабочих депутатов, претен­дующих на власть на местах. Советы были созданы в Варшаве, Лодзи, Домбровском бассейне и почти во всех промышленных центрах. Домбровский Совет, назвавший себя «зародышем про­летарской власти в Польше», в день первой годовщипы Октябрь­ской революции послал в Петроград приветствие Совету Народных Комиссаров [33]. Лодзинский Совет рабочих депутатов контроли­ровал деятельность городского магистрата, милиции, влиял на всю общественную жизнь и, по выражению агента Варшавского корреспондентского бюро, «недвусмысленно стремился к захвату власти пролетариатом» зв.

6-го марта 1919 г. в Варшаве состоялось совещание предста­вителей крупнейших Советов рабочих депутатов, вынесшее ре­шение провести 12—13 марта всеобщую забастовку с требовани­ями прекращения военных действий против Советской России, уп­разднения методов тайной дипломатии и допуска представителей Советов на мирные переговоры, освобождения политических за­ключенных, прекращения репрессий и т. д. [34] Совещание одно­временно обратилось с воззванием к солдатам, призывая их не выступать против рабочих, «борющихся за свободу, за унич­тожение эксплуатации, за социализм» [35]. Одновременно с ра­бочим движением нарастали и крестьянские волнения, вызванные ростом крестьянской нужды и известиями о радикальном раз­решении земельного вопроса в России. Крестьянские выступ­ления начались уже в конце 1917 г., чем и было вызвано рас­поряжение наместника в Галиции графа, Гуйна запретить кресть­янам обсуждать на своих собраниях вопросы о захвате помещичьих земель и о разделе их между крестьянами [36]. Разрасталось кресть­янское движение и в других частях Польши, причем рост его польскими газетами прямо связывался с событиями в России. «Ширится анархия и произвол сельского населения,— писал «Глос Любельский»,— которое, возбужденное рассказами реэмигран­тов, возвратившихся из России, о тамошних действиях большеви­ков, начинает у нас вводить подобные порядки» [37]. Действитель­но, крестьянское движение на Любелыцине было наиболее мощ­ным. Здесь, а также и в других местностях в конце 1918 г. начи­нается разгром помещичьих имений и создание крестьянских Советов и Советов сельскохозяйственных рабочих (батраков). 2 фев­раля 1919 г. в Люблине состоялся съезд представителей фольвароч- ных Советов, постановивший создать Совет депутатов сельско­хозяйственных рабочих с целью подготовки захвата помещичьих владений и власти на местах. Примеру Любелыцины последовали Скерневицкий, Кутновский и другие Советы. Следует подчерк­нуть, что движение крестьян и батраков проходило под влиянием СДКПиЛ - КРПП [38].

Крепнущее революционное движение в деревне вынудило пра­вительство провести земельную реформу, по которой был уста­новлен максимальный размер поместий, а земли сверх этого мак­симума подлежали передаче крестьянам и батракам за выкуп. Сельскохозяйственные рабочие однако согласиться с этим не мог­ли, ибо денег на выкуп земли не имели, поэтому съезд сельско­хозяйственных рабочих, состоявшийся 24 августа 1919 г. в Вар­шаве, потребовал раздела помещичьих земель без выкупа, заявляя,

Что рабочие будут добиваться своих прав силой, если вопрос этот не будет разрешен законным путем. «Все, что постановил съезд,— писал «Курьер Варшавский», — это уже не только радикальный бунт против сейма по вопросу аграрной реформы, но явная угро­за революции и провозглашение диктатуры пролетариата» [39].

В период мощного подъема рабочего движения в Польше две польские пролетарские партии СДКПиЛ и ППС-левица на общем учредительном съезде 16 декабря образовали Коммунисти­ческую рабочую партию Польши, стоящую на платформе 111 Ин­тернационала, разработанной В. И. Лениным. Создание КРПП значительно способствовало активизации польского рабочего клас­са. В 1919 г. КРПП имела свои организации в 80 городах Польши, причем некоторые из них были довольно значительными. Так, например, Домбровская организация насчитывала более 2500 че­ловек [40].

Поднявшийся под влиянием победы Октябрьской революции польский рабочий класс в 1918 г. и первой половине 1919 г. выс­тупал за установление в Польше своей пролетарской власти, но осуществлению этого лозунга помешал ряд факторов объектив­ного и субъективного характера. Прежде всего сказалось отсут­ствие единства в среде рабочего класса, реформистская политика правой ППС, укрепление позиций господствующих классов, под­держанных извне и ошибочная позиция молодой компартии по аграрно-крестьянскому и национальному вопросам. Почувствовав свою силу, польская реакция летом 1919 г. разгромила Советы рабочих депутатов в промышленных центрах и в деревнях. В стра­не была установлена власть господствующих классов — буржуа­зии и помещиков.

Борьба чешских рабочих за независимость была одновременно и классовой борьбой, так как сопровождалась выдвижением клас­совых требований и выражалась в присущих классовой борьбе формах (стачки, демонстрации, создание рабочих Советов, возни­кавших еще до образования Чехословацкого государства).

Осенью 1918 г. рабочие потребовали не только национальной независимости, но и социальных преобразований. «Повсюду про­является единодушная воля народа, чтобы наша родина — новое Чехословацкое государство, было построено на принципах пол­нейшей демократии, социального равенства и справедливости»,— писала газета «Нова Доба» [41]. Для достижения этих целей в

Врио 29 октября был образован Военно-Революционный комитет, который занял все важнейшие правительственные учрея«дения. Но руководство Комитета во главе с поручиком Заха, боясь на­родной революции, подчинилось распоряжению Пражского бур­жуазного Национального комитета и распустило Революционный комитет, чтобы «не оказывать какой-либо поддержки опасным тенденциям создания солдатских и унтер-офицерских Советов» [42]. Но солдатские Советы уже начали возникать, а солдаты принимали участие в рабочих демонстрациях. В демонстрации в Брно 4 но­ября 1918 г., требовавшей объявления Чехословакии социалисти­ческой республикой, участвовало до 50 тыс. рабочих и солдат.

Высказывая сочувствие пролетарской революции в России, чешские рабочие решительно осуждали мятеж чехословаков в России, организованный Антантой. «Погромщики победоносной революции ничего другого не заслуживают, как полного разгро­ма»,— писала газета «Дельницки деник» .

Завоевание независимости вызвало подъем националистических настроений, что, с одной стороны, на некоторое время ослабило революционное классовое рабочее движение, но, с другой (посколь­ку задача национального освобождения была уже разрешена) — поставило рабочий класс перед необходимостью вести самостоя­тельную пролетарскую политику.

Чешская социал-демократическая партия уже не могла теперь проводить откровенно оппортунистическую политику военного времени, но и поднимать рабочий класс на революционные дей­ствия не входило в ее намерения. XII съезд партии, состоявшийся в декабре 1918 г., выдвинул задачи национализации крупных име­ний, шахт и больших промышленных предприятий, но одновремен­но выразил надежду, что буржуазные партии пойдут по пути соци­альных реформ, не ожидая нажима со стороны рабочего класса. Вопрос о социалистическом переустройстве Чехословацкого го­сударства съезд трактовал по-старому — как задачу отдаленного будущего — и не указывал конкретных путей к ее разрешению. Следовательно, чешская социал-демократия, несмотря на види­мость полевения, по существу оставалась партией реформистской, соглашательской. Однако под влиянием Октябрьской революции рабочее движение в Чехословакии постепенно преодолевало влия­ние оппортунистического реформизма прежних лет. Многие рабо­чие начали понимать, что буржуазия не откажется от своих команд­ных позиций в экономике и политике нового Чехословацкого го­сударства, что нужно готовиться к решительной революционной классовой борьбе. Эти группы рабочих явились основой и опорой для левого крыла социал-демократической партии и коммунистов, вернувшихся из плена в России.

Укрепившее свои позиции под влиянием событий в России левое крыло социал-демократии требовало от партии полного раз­рыва с буржуазией и проведения классовой рабочей политики. Эта тенденция особенно усилилась после того, как в июле 1919 г. социал-демократы получили почти 50% голосов на выборах в парламент и составили свое правительство в коалиции с аграрной партией. Однако правые социал-демократы отклонили все требо­вания левых социал-демократов и по существу продолжали поли­тику предшествующего буржуазного правительства. Следствием было обособление левых, которые начали издавать газету «Соци­ал-демократ», заявлявшую, что целью революционных рабочих является не буржуазная, а социалистическая республика. Все это усилило борьбу внутри партии, которая перенеслась в среду рабочего класса.

Одним из обстоятельств, усилившим деятельность и влияние левых, было провозглашение в марте 1919 г. Венгерской Советс­кой республики, а в апреле — Баварской Советской республики, национализация в Рурской области Рабочими Советами шахт и образование в Австрии Рабочих Советов.

Значительные революционные сдвиги произошли после Ок­тябрьской революции и в Словакии. Здесь под влиянием первых декретов Советской власти во время забастовок в Братиславе, Кошице, Рыбополе, Зволене, Врутках и других городах, а также в день празднования 1 мая 1918 г. провозглашались лозунги на­циональной независимости и немедленного заключения мира с Советской Россией, ибо «русская революция является общим де­лом демократии и социализма всего мира» [43]. Кроме того, выдви­галось требование 8-часового рабочего дня и ряд других требова­ний экономического характера.

В мае, июне и октябре произошли волнения в воинских час­тях, расположенных в различных городах Словакии. Солдаты отказывались ехать на фронт, а в некоторых частях — в 71-м пехотном полку, в Претповском гарнизоне и др.— поднимали вос­стания, жестоко подавленные австрийскими властями 18. Надо подчеркнуть, что большую роль в развертывании революционного движения в Словакии играли, как писала австрийская полиция, «солдат],I, возвращающиеся домой из русского плена» [44]. Особенно широкий размах революционное движение в Словакии получает с осени 1918 г. Идея создания Советов здесь была особенно попу­лярной именно в это время. По всей Словакии возникло около 200 рабочих Советов [45]. После ухода из Словакии австро-венгерс­ких войск, словацкие рабочие и солдаты с помощью венгерских коммунистов в конце декабря 1918 г. создали Революционный ко­митет, призвавший Рабочие советы взять власть в свои руки. Была организована Красная Гвардия. Но 31 декабря войска че­хословацкого буржуазного правительства заняли Братиславу и установили в Словакии свои порядки. Хотя некоторые Рабочие советы, например во Врутках, действительно представляли со­бой органы власти, но они не обеспечили себе вооруженной защиты и потому почти без сопротивления уступили власть представите­лям буржуазного правительства. Однако забастовочное рабочее движение в Словакии не утихало и в феврале и марте 1919 г. Уси­лилось также и крестьянское движение. "Крестьяне и солдаты за­хватывали помещичьи земли, а кое-где поднимали восстания и устанавливали свои органы власти. После вступления в пределы Словакии венгерской Красной Армии Советы как органы рабо­че-крестьянской власти начали создаваться повсеместно. 16 июня 1919 г. в Прешове Словакия была объявлена Советской республи­кой. Эта декларация была восторженно встречена рабочими, ко­торые на митинге в Прешове приняли обращение «К пролетариям всего мира». В нем говорилось, что «новорожденная Словацкая Советская республика своими естественными союзниками считает своих победоносных братьев — Русскую и Венгерскую Советские республики» [46].

Советская власть в Словакии установила 8-часовой рабочий день, провела закон о конфискации крупных земельных владений и ряд других мер в интересах трудящихся. Но Словацкая Советская республика просуществовала только три недели. В июле румынс­кие, югославские и чехословацкие войска под командованием французских генералов начали наступление на Венгрию. Вен­герская Красная Армия отступила из Словакии, чешские войска и местные буржуазные элементы разогнали Советы, а 1 августа румынские войска вошли в Будапешт, и Венгерская Советская республика пала.

Разгром Словацкой и Венгерской Советских республик, невоз­можность для €вветской власти в России оказать помощь венгер­ским, словацким и чешским революционным рабочим, подъем шовинистических настроений в связи со вступлением венгерских красных войск в Словакию и т. д. осложнили до некоторой степени деятельность левых социал-демократов. Однако оппортунистичес­кая политика правых и действия социал-демократического прави­тельства В. Тусара все более склоняли симпатии рабочих в пользу левых, которые 7 декабря 1919 г. созвали особую конференцию с целью сформулировать свою платформу. Конференция осудила реформизм правых, приняла принцип диктатуры пролетариата, заявила о необходимости подготовки социальной революции, одо­брила образование Рабочих Советов и подчеркнула решающее зна­чение массовой борьбе рабочего класса. Этим левые отмежева­лись от правых социал-демократов, которые придавали главное значение борьбе на выборах и в парламенте. С оформлением лево­го марксистского крыла в качестве самостоятельного направления, получившего поддержку многих местных партийных организаций и левых групп, революционное рабочее движение получило, на­конец, руководящий центр и программу (хотя и недостаточно чет­ко разработанную).

Левое крыло не стремилось отколоться от партии, прилагало все силы, чтобы привлечь на свою сторону местные организации, органы партийной печати и все революционные элементы, чтобы добиться проведения своего курса партийной политики. Левые подвергли резкой критике руководство партии, разоблачали в печати антирабочую политику властей и требовали немедленного признания Советского правительства. Лидеры левых — А. Запотоц- кий, Б. Шмераль, И. Ольбрахт и др.— посетили Советскую Рос­сию и, возвратившись на родину, знакомили чешскую и словацкую общественность с жизнью первого в мире пролетарского государ­ства, пропагандировали великие идеи Октябрьской революции.

Левым удалось добиться известных успехов в деле органи­зационного сплочения революционных сил, но им не хватало идей­ной устойчивости, они недостаточно хорошо были знакомы с мар­ксистско-ленинской стратегией и тактикой. Недостаточная рево­люционная последовательность левых проявилась, например, в том, что на парламентских выборах в мае 1920 г. они выступили вместе со всей партией и помогли правому руководству вновь по­бедить и остаться у власти.

С весны 1920 г. влияние левых настолько усилилось, что по­явилась возможность завоевания ими большинства в партии. Учи­тывая эту опасность, правые социал-демократы, подталкиваемые буржуазными партиями, и в частности Т.-Г. Масариком, отказы­ваются от проведения социальных реформ и переходят в открытое наступление на левое крыло партии и все революционное рабочее движение. В июне 1920 г. правые созвали особое фракционное совещание и призвали членов партии помочь руководству вытес­нить из партии левое кр»ло, поскольку оно отказалось от социал- демократических принципов и стало на платформу коммунистов. Таким образом, к расколу партии первыми проявили тенденцию правые социал-демократы, запугивавшие рабочих тяжелым поло­жением в Советской России, которое может создаться и в Чехосло­вакии в случае победы левых.

В сентябре 1920 г. был созван XIII съезд партии, на котором левые надеялись получить большинство мест в руководстве. Пра­вые, видя что надежды левого крыла небезосновательны, предло­жили отложить съезд. Левые не согласились, и съезд все же состоялся. Многие представители правых на съезд не явились, но большинство избранных делегатов на съезде присутствовало и, не поддержав всех требований левых, высказалось за единство пар­тии.

Здание, где помещалось руководство партии — «Народный Дом» — и все ее имущество перешло в руки левых.

Потерявшие к этому времени власть правые социал-демократы обратились к буржуазному правительству с просьбой оказать им содействие в возвращении партийного имущества. Новое прави­тельство И. Чарного, ставившее своей первоочередной задачей разгром революционного пролетарского движения, весьма охотно согласилось вмешаться во внутренние дела социал-демократи­ческой партии. В декабре 1920 г. полиция заняла «Народный Дом», а так как при этом произошли вооруженные столкновения, то несколько левых функционеров было арестовано и подвергнуто тюремному заключению.

В знак протеста против действий правительства левые призва­ли рабочих ко всеобщей забастовке. Забастовка состоялась, но достигла лишь частичных успехов. Правые торжествовали и в том же месяце собрали новый XIII съезд, представленный делега­тами лишь оппортунистического направления.

Перед левым крылом стала непосредственная задача создания собственной рабочей партии Чехословакии, объединяющей про­летарских революционеров всех национальностей страны. К этому времени словацкие коммунисты уже провели в Лубохне свой от­дельный съезд.

В мае 1921 г. состоялся учредительный съезд чешских и сло­вацких коммунистов, а в сентябре того же года объединенный съезд, завершивший определенный этап прямого влияния Октябрьской революции на чешское и словацкое революционное и рабочее дви­жение. Основание Чехословацкой коммунистической партии, став­шей авангардом пролетарского движения, оказало огромное вли­яние на дальнейшие судьбы чешского и словацкого народов.

На южнославянских землях Октябрьская революция отрази- лась на ростелабочего и крестьянского движения. Влияние Ок­тябрьской революции сказалось на югославском рабочем движе­нии как непосредственно, так и отраженно — через развертывание стачечной борьбы в Австрии, Чехии и Венгрии. Левые социалисты и сознательные рабочие приветствовали Октябрьскую революцию в России, рассматривая ее как первый этап борьбы с капитализ­мом во всем мире. Один из видных деятелей югославского рабоче­го движения, депутат Скупщины Т. Канцлерович обратился к правительству и парламенту Югославии с письмом, в котором тре­бовал прекратить использование югославских воинских частей в борьбе против Советской власти в России. Он писал: «Русская революция своими делами показала, какое значение она придает претворению в жизнь великих принципов самоопределения на­родов. Сербский народ совершил бы смертельный грех, если бы солидаризировался с врагами русской революции, тем самым он лишился бы симпатий самой демократической и самой могуще­ственной мировой организации — интернационального мирового пролетариата, который в конечном счете держит в своих руках судьбу народов и всего человечества» [47].

В 1918 г. в движении южных славян преобладала тенденция создания объединенного демократического Югославского госу­дарства, но в это время происходит и оживление рабочего движе­ния. Показателем этого явились не только забастовки, но и рост числа членов профессиональных союзов. Если в начале 1918 г. их насчитывалось только 2 879 человек, то к концу этого года их было 15 822 человека[48]. Классовые бои рабочих начинаются все­общей забастовкой в Боснии и Герцеговине в феврале 1919 г. и приобретают острый характер летом того же года, чему способ­ствовало образование 20—25 апреля 1919 г. Коммунистической партии Югославии и установление Советской власти в Венгрии, Баварии, Словакии, а также возвращение из России большого количества бывших военнопленных. Еще в марте 1919 г. прави­тельственный чиновник в Воеводине Ж. Мишич писал: «Боль­шевистская пропаганда ведется очень сильно во всех слоях об­щества, где находится какой-либо повод для недовольства. Это особеннно относится к Загребу. Она ведется также в Белграде, где значительно усилилась за последние две недели» [49]. О том же со­общал министру внутренних дел и поджупан г. Печ: «Извещаю господина министра,— писал он,— что в Капошварском срезе большевизм в высшей степени бьет ключом. Все крупные имения в срезе обобществлены, приходы имений разделены между слу­гами» вв. Надеяться на подавление революционного движения вой­сками правительство не могло, так как солдаты были охвачены революционным брожением, и поэтому генерал Б. Терзич предло­жил сформировать особые отряды «народной гвардии» (жандармс­кие) для подавления «большевистского движения на нашей новой территории южнее демаркационной линии от Венгрии» [50].

Несмотря на аресты коммунистов, конфискации их газет и другие репрессии, в праздновании 1 мая 1919 г. в Белграде участ­вовало до 200 тыс. рабочих и служащих. Многие тысячи рабочих приняли участие в первомайских демонстрациях и в других го­родах. В Цетинье в этот день была объявлена и проведена первая в истории Черногории всеобщая стачка. Почти во всех югославских городах демонстранты призывали трудящихся бороться против интервенции в Советскую Россию и Советскую Венгрию. Митинги протеста против участия югославских войск в интервенции про­тив России и Венгрии закончились объявлением 21 июля 1919 г. всеобщей стачки, охватившей почти все города южнославянских земель и некоторые села [51]. Везде проходили многолюдные ми­тинги и демонстрации. А затем начались восстания солдат: 22 ию­ля в 43-м Мариборском пехотном полку, в Дравском конном полку, 23 июля в Савском конном полку, 25 июля подняли восстание три хорватских отряда, посланные против Советской Венгрии, 8 ав-. густа вспыхнуло солдатское восстание в гарнизоне г. Крижеваца, а в сентябре — 29-м пехотном полку в Черногории.

Дружные выступления рабочих и солдат заставили правитель­ство отступить. Югославия, несмотря на давление Антанты, не приняла участия в интервенции в Советскую Россию, и правитель­ство пошло на некоторые уступки рабочим: был установлен 8-ча­совой рабочий день и принят закон, предоставляющий рабочим право заключать коллективные договоры. Впрочем, когда опас­ность для правительства миновала, все эти законы были отменены. Но и в 1920 г. стачечная борьба рабочих не утихла и продолжа­лась повсеместно. Всего в этом году было проведено около 600 забастовок, в которых участвовало свыше 200 тыс. рабочих [52].

В Болгарии Октябрьская революция также нашла сильный отклик. Болгарская партия «тесных социалистов» (тесняков) бы­ла близка к позициям большевизма и еще до Октябрьского пере­ворота высказывала сочувствие деятельности Советов рабочих и солдатских депутатов в России. Когда свершилась Октябрьская революция, партия тесняков и передовые болгарские рабочие горячо приветствовали победу русского пролетариата, понимая ее великое всемирно-историческое значение [53]. Под влиянием Ок­тябрьской революции в Болгарии начинается новый подъем ре­волюционного и рабочего движения. Болгария,— писал Т. Жив­ков,— «стала одной из первых стран, где искры, прилетевшие из России, превратились в революционный пожар» [54].

Благодаря активной деятельности тесняков пропаганда идей Октябрьской революции в Болгарии началась уже в 1917 г., а в 1918—1919 гг. она принимает характер призыва к практичес­ким революционным действиям. Владайское солдатское восстание проходило уже под лозунгом: «Последуем примеру наших русских братьев!»[55]. Добившись прекращения войны, трудящиеся Болга­рии развернули классовые бои против буржуазно-монархического правительства, против капиталистов и помещиков, что создало в конце 1918 и в 1919 г. революционную ситуацию в Болгарии в2. Нарастанию классовой борьбы способствовали тяжелое матери­альное положение трудящихся, вызванная войной хозяйственная разруха, недостаток продовольствия в стране, безработица, боль­шое количество беженцев из районов военных действий, где хо­зяйство пришло в полный упадок. В начале 1919 г. выступили шахтеры Перника, которыми руководил Георгий Димитров. 27 ию­ля 1919 г. состоялись массовые народные выступления, а в конце 1919 г. в борьбу вступили транспортники, поддержанные другими слоями трудящихся вз. Важно отметить, что во время стачек и демонстраций рабочие и все трудящиеся Болрарии выдвигали кроме экономических и политические требования: отмены военно­го положения, восстановления и расширения политических сво­бод и т. д. Правительство подавляло народные выступления при помощи войск.

Руководящей силой революционного движения в Болгарии была Болгарская рабочая социал-демократическая партия тесных социалистов (называвшая себя так в отличие от оппортунистиче­ской реформистской Болгарской социал-демократической партии широких социалистов). Партия тесняков не только организовы­вала революционное рабочее движение и способствовала его подъему,но и сама под влиянием этого подъема росла и усиливала свое влияние на массы. За семь месяцев (конец 1918 и первая половина 1919 г.) БРСДП тесных выросла в 8 раз [56].

Партия тесняков, организационно сплачиваясь и укрепляясь, постепенно переходит под влиянием идей Октября на позиции признания необходимости осуществления пролетарской револю­ции и установления диктатуры пролетариата. Таким образом, тесняки постепенно начинают превращаться в партию нового, ленинского типа. Они в числе других восьми рабочих партий под­держали инициативу РКП(б) о созыве учредительного съезда III Интернационала и в марте 1919 г. в составе делегации Балканской социал-демократической федерации участвовали в первом кон­грессе Коминтерна.

В мае 1919 г. в Софии состоялся XXII съезд БРСДП (тесня­ков), который решил переименовать партию в коммунистическую и сам съезд считать 1 съездом Болгарской Коммунистической пар­тии. Съезд принял также программную декларацию, которая не отменяла программу БРСДП (тесняков), разработанную и приня­тую во время первой мировой войны, но отражала изменения со­циально-политической обстановки в Европе и в Болгарии, ставила новые задачи перед партией и показывала известную степень восприятия партией идей ленинизма, осознания ею во в

Исследователи наследия историка и философа Льва Плато­новича Карсавина (1882-1952) до сих пор с видимым стес­нением говорят о том, что увлечению Карсавина евразийством во второй половине 1920-х годов сопутствовало увлечение советской властью и большевистской государственностью. Ей он (и не он один) мечтал навязать своё представление о некоммунистичес­ком пути развития СССР как Исторической России