ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
?


!



Самое читаемое:



» » Традиции и предания Японии
Традиции и предания Японии
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 27-05-2014 18:33 |
  • Просмотров: 5959

Символы лет

Уходит последний день двенадцатого – «горького и студеного» – месяца. Завтра наступает первая луна. Вместе с нею в японском традиционном календаре начинаются дни самого знаменательного события – время первого месяца – О-сегацу, радостного первого месяца.

С древней поры в истории и жизни народа О-сегацу не просто обозначение января. Новый год для японцев – один из больших и самых веселых народных праздников. Уже в одиннадцатом столетии О-сегацу рассматривался важным событием, которое отмечалось в течение целой недели – с первого по седьмое января. Традиция эта сохранилась до наших дней.

С О-сегацу у многих японцев ассоциируются добрые предзнаменования, связываются новые надежды, удачи в жизни. С последним – сто восьмым по счету – ударом в колокол в полночный час должны отступить в небытие все горечи прошлого года. Именно это породило давний обычай «бо-нэнкай» – «забывать старый год», провожать уходящее.

О-сегацу знаменует начало новой жизни со всеми благами. И для счастливого наступления О-сегацу традиция повелевает завершить начатые предприятия, покончить со всем наследием старого года, рассчитаться со всеми долгами … ибо без этого весь грядущий год будет омрачен и последует одна неудача за другой.

И не только любое начинание, вся жизнь в доме сообразуется с этим знаменательным явлением. Подготовка к О-сегацу должна проходить заблаговременно, осмотрительно, подобающим образом. Этот день надлежит встретить торжественно, в новом парадном платье, в безупречной чистоте. Во всем этом усматривается залог будущих удач и счастья. Сам злой гений, дьявольский дух, гласит поверье, не способен удержаться от ликования в этот час…

По давней традиции сельские жители приступают к подготовке к Новому году задолго до его наступления, обычно тринадцатого декабря. В этот день мужчины уходят в близлежащие горы, чтобы выбрать хвойные ветви для новогоднего украшения входа в жилище, тогда как женщины занимаются тщательной уборкой дома, очищением своего очага. Встреча Нового года требует особого убранства жилища, приготовления праздничных угощений и вина.

«Кадомацу» – сосновые ветки, которые выставляются у подъезда дома или у входа в жилище, обычно парно, с двух сторон ворот или двери. Вместе с ветвями хвои ставятся также связки бамбука, срезанного наискось в виде заточенных для письма огромных гусиных перьев. А над входом в дом вывешивается «симэнава» – связка сушеной травы. Вечнозеленые ветви хвои являются для японцев с древних времен выражением неизменности, постоянства, стойкости, а также неувядания, долголетия. Отсюда и символическое значение хвойных растений с древнейших времен: вековая сосна в японской литературе, поэзии, живописи служит образом долголетия, мужества, моральной стойкости.

В стихотворении Рета, поэта позднего средневековья, этот образ нашел свое отображение:

 

Все в лунном серебре.

О, если бы вновь родиться

Сосною на горе!

 

Пучок высушенной длинноволокнистой травы, перевязанный жгутом, или сноп рисовой соломы, украшенный белыми бумажными лентами, – «симэнава» – представляет собой символ чистоты и безопасности. Дом, у входа в который вывешена симэнава, считается неприкосновенным. По народному поверью, симэнава приносит покой и благополучие. Рисовая солома в соответствующем обрамлении служит своеобразным запретом, табу против всех сил зла. К темно-зеленой хвое и изумрудного оттенка бамбуку иногда добавляют веточки цветущей сливы, что придает особую декоративность. Бамбук, прямой и стройный, никогда не ломается и способен противостоять любому бурелому. Бамбук всегда олицетворяет стойкость и мужество. Однако «прямой человек – что прямой бамбук: встречается редко», – гласит японская поговорка.

Весьма существенное место образ бамбука занимает в поэтическом творчестве японских художников слова. Один из крупнейших поэтов Японии VII века Хитомаро в стихотворении «Плач о гибели придворной красавицы» сравнивал образ своей героини с этим дивным растением:

 

Словно стебель бамбука –

Так стройна она была.

 

Поэтическим восприятием проникнуты строки Сикиси Наисинно, считающегося мастером художественного видения природы:

 

От вздоха ветерка промчался легкий шелест.

Бамбук под окнами чуть потревожил он...

 

Полны человеческой задушевности строки народной поэзии японцев, связанной с образом бамбука:

 

Там, у берега, где пруд,

Не срезайте вы бамбук

Под деревьями цуки.

Ах, хотя бы на него,

В память друга моего,

Буду я глядеть с тоски.

 

Долгая история непосредственной близости с окружающей природой воспитала у японцев необыкновенное уважение к естественным формам, в которых они усматривают свидетельство большой и глубоко органической взаимосвязи с человеком. И в этом японцы находят огромное эстетическое удовлетворение. Связь человека с природой, с миром, со всей вселенной. Осознание своего существования как человека-индивида и как человека в окружающем его огромном мире.

Со временем ветви хвои, наискось срезанные шесты бамбука и скрученные пасмы травы стали применяться главным образом в декоративных целях. Сочетание бамбука, сосны и цветов сливы – «сетикубай» – также считается весьма благожелательным предзнаменованием. Эти символические растения, получившие широкое распространение в Китае, известны под именем «три друга зимнего холода». Они являются олицетворением верности чувств и стойкости. Характерно, что кадомацу и симэнава применяются главным образом в связи с О-сегацу и почти не используются при иных обстоятельствах. Кадомацу убираются 7 января и торжественно сжигаются на костре. Иногда симэнава вывешивается у входа в синтоистские святилища и в некоторых других местах, чтобы показать «святость» такого места. В некоторых случаях симэнава вывешивается и по торжественным праздникам и особым свершениям…

Характерно, однако, что иногда вместо хвои применяются также персиковые ветви, которые, как повествует легенда, символизируют долголетие жизни, бессмертие. Ветка цветущего персика – излюбленный поэтический образ в японском художественном творчестве. Цветы персика воспеваются за их поразительную жизнестойкость. Их нежным лепесткам не страшна даже лютая стужа: они как бы бросают вызов снежному покрову, сквозь который неистребимо пробиваются при первом дыхании весны.

Мы идем по узкому, извилистому переулку. Почти у каждого жилища новогодние приметы.

 

У любимого дома

Бамбук и сосна.

Это значит,

Пришел Новый год.

Год за годом

Идет в бесконечной череде.

Славу жизни поем

И встречаем опять Новый год.

 

Эти незамысловатые строки из популярной песенки, пожалуй, наиболее непосредственно выражают своеобразие новогодней атмосферы в Японии.

Аромат свежей зеленой хвои, ясность зимнего воздуха, царящее вокруг необычайное спокойствие и торжественность наполняют нас благоуханием радостного события. Праздничное настроение усиливается и оттого, что затих резкий металлический звон токийских трамваев, несмолкающий шум автомобильных моторов, которые будто соперничают с неудержимой спешкой столичных жителей. Точно отступили на мгновение гложущее однообразие и серость будней, многосложность нескончаемых перипетий.

Дорожка, выложенная из плоских каменных, почти не отесанных скалистых плит, врезавшихся в плотный грунт, приводит нас через совсем миниатюрный садик в дом нашего знакомого японского коллеги.

У ограды, на солнечной стороне, чудом сохранившиеся хризантемы, крупные, шапкообразные, с длинными вьющимися волокнами. Неувядающи строки гениального китайского поэта Тао Юань-мина (365–427) из цикла «За вином»:

 

Хризантему сорвал

под восточной оградой в саду,

И мой взор в вышине

встретил склоны Южной горы.

Очертанья горы

так прекрасны в закатный час,

Когда птицы над ней

чередою летят домой!

традиции Японии

У самого входа, будто стражи, высятся сосны с многоярусной кроной и причудливо изогнутыми ветвями, напоминающими японскую стилизованную гравюру.

Над дверью крыльца высится большое новогоднее украшение – «вакадзари» – декоративная связка из огромного морского рака («оэби»), листьев папоротника, «комбу» (морская капуста), «дайдай» (горький апельсин), – охваченное жгутом пучка рисовой соломы, и другие символы счастья и удачи. Морской рак (пишется двумя иероглифами – «морской старец») символизирует долгожитие, старость. Рак обещает также, что в преклонные годы спина человека станет изогнутой, горбатой, подобно форме раковой шейки. Морская капуста – комбу – играет здесь роль талисмана, который обещает счастье и радость, так как комбу ассоциируется со словом «ерокобу» – «радоваться», «веселиться»… Слово «горький апельсин» (дайдай), созвучное словам «поколение за поколением», ассоциируется с понятием «продолжение рода, жизни», бессмертия.

Хозяйка – маленькая, хрупкая, как будто вырезанная из кости японская миниатюра, с высокой прической, в национальном кимоно с «оби», широким поясом, надетым поверх кимоно, и украшением на спине в виде огромного банта – приветливо нас встречает, стоя у входа на коленях и делая глубокий поклон. Умение повязать и носить оби считается своеобразным мастерством и показателем способностей японки. «Женщина, которая не умеет повязать себе оби, ничего не умеет», – гласит народная поговорка.

Мы входим в «гэнкан» – небольшую прихожую. Каменный пол из отшлифованных булыжников серых и буроватых тонов. За ним – деревянный настил, приподнятый, как театральные подмостки. Здесь мы оставляем верхнюю одежду и, по старинному правилу, снимаем свои ботинки, которые сразу же ставим на увлажненные кругляки таким образом, чтобы можно было легко, как бы с ходу надеть их при прощании. На пол в японском доме не полагается ступать теми же ботинками, в которых вы шли по грязной дороге. Ведь уличную пыль главным образом приносят на обуви… Надеваем легкие туфли и проходим в комнату. Но когда с дощатого пола, зеркально отполированного, нам нужно войти в комнату с циновочным полом, мы снимаем и эти легкие туфли. Ходить по циновке принято лишь в специальных матерчатых носках – «таби» – либо в обычных носках.

О японских носках таби надлежит сказать слово. Это наиболее распространенные в народе носки особого покроя: они имеют выделенный большой палец, и это делает их похожими на копытце. Они предназначены не только для комнаты, но и для пользования национальной обувью – «гэта» и «дзори». Часто таби, изготовленные из прочного материала, носят и без обуви, особенно в деревне. Таби считаются очень удобными при ходьбе по земле и во время работы в поле.

Искусство сидеть

Мягкий свет зимнего солнца щедро вливается в просторную застекленную раму, которая образует почти целую раздвижную стену. В задумчивой тишине косые пучки лучей кажутся в глубине комнаты особенно осязаемыми. Своим струящимся теплом они согревают желтовато-салатную циновку – «татами», вытканную из множества длинных волокнистых соломок, и от нее исходит едва уловимый запах травянистой свежести. От льющегося света эластичная поверхность циновки ярко отсвечивает почти неподвижными, притаившимися бликами, будто мелкочешуйчатую поверхность татами старательно отполировали.

В прозрачной атмосфере деревянные стены из широких цельных досок, выпиленных из самых объемных вековых стволов японской криптомерии, еще рельефнее обнаруживают свою долголетнюю многопластную природу. В молчаливых линиях древесины как бы графически отразилось движение живого растения сквозь долголетнюю толщу.

Невысокий, будто приспущенный потолок кабинета филолога поражает волнистой росписью многослойной древесины. Весь потолок – в длину и ширину – состоит из единой массивной пластины, чудесным образом выпиленной из гигантских масштабов дерева какой-то местной породы. Рельефные извилины могучего растения, проходящие через весь прогон стропил, напоминают изгибы дорожных трасс, артерии движения. И каждая прожилина, несущая в себе краски подземных минералов, пролегает своим первородным путем, глубоко тая в себе неизвестную родословную живого мира.

На циновке – татами, поверх которой лежит плоская подушка – «дзабутон», напротив меня, с подобранными под себя ногами, сидит японский ученый, сухопарый, совсем седой, с гладко зачесанными волосами. У него очень живые, проницательные глаза, внимательный и несколько задумчивый взгляд.

Необычность и своеобразие обстановки все больше привлекают мое внимание. Любопытно, как сидят японцы. У них своя манера, свой древний обычай сидеть. В отличие от других народов, которые пользуются скамьями, стульями, креслами и всякого рода тронами, японцы, можно сказать, сидят прямо на земле. Для них это естественная и наиболее удобная манера. Привычка, или, как сами японцы говорят, искусство сидеть на полу, – своеобразный культ японцев. Располагаясь на полу, они чувствуют себя весьма комфортабельно, не в меньшей мере удобно, чем европейцы – в мягком кресле. Их ноги, обычно подобранные под себя, никогда не устают, не деревенеют, как это неизбежно случается с иностранцами, когда они вынуждены пользоваться суровыми удобствами – располагаться на своих ступнях поверх татами. Просидеть так час или два непривычному человеку очень нелегко. К концу обеда или беседы ноги немеют, встать и удержаться на них вряд ли удастся. Однако кроме чинной позы, которая обычно соблюдается на официальных обедах, есть еще свободная манера сидеть, то есть скрестив ноги перед собой. Правда, она допустима, так сказать, лишь в мужском обиходе. Обычно при близком знакомстве хозяин не преминет сказать гостю: «Пожалуйста, сядьте свободнее!», приглашая его к «агура-о каку» – скрестить ноги.

Вообще японцы стремятся сидеть так, как это им удобно. И в железнодорожном вагоне они не торопятся отказаться от своей привычки сидеть с поджатыми под себя ступнями. Нередко можно видеть японцев, когда они забираются на кресла с ногами. Свою обувь – гэта (в виде деревянной скамеечки) или дзори (с перемычкой для большого пальца) – они снимают и ставят рядом с креслом определенным образом, как это они делают при входе в японский дом.

Весьма нелегким, даже болезненным для японцев оказывается процесс перехода от привычной для них домашней манеры сидеть на татами к европейскому обычаю пользоваться стульями и креслами. В литературных источниках отмечается, например, что в периоды Мэйдзи и Тайсе (1868–1926), ознаменовавшиеся для Японии интенсивными международными связями с внешним миром, японцы по возвращении из заморских путешествий с жадностью стремились спокойно посидеть на татами в своем старом доме. Традиция японцев сидеть на полу до сих пор остается очень распространенной, и она, несомненно, может еще сохраняться длительное время. Тем не менее молодое поколение японцев, особенно в городе, все более склоняется к европейским обычаям и манерам, в том числе и в отношении пользования европейской мебелью. В известной степени это также отображает происходящие в современном японском обществе изменения и перестройку.

Обычай японцев сидеть на полу сказался на многочисленных особенностях их быта, домашней обстановке, архитектуре и многом другом. Мебель в японской комнате – письменные и сервировочные столики, шкафчики, полки, обогревательные жаровни столь малых размеров, что с первого взгляда кажется, будто они предназначены для детей или карликов. Но для того, чтобы оценить устройство японского дома, мебели и народных обычаев, необходимо сесть на татами и с этой позиции посмотреть на японские традиционные вещи. Ощущение диспропорции, таким образом, несомненно, исчезнет, поскольку сидячая позиция для японцев является естественной при пользовании мебелью, так же как для европейцев нормально то, что они пользуются мебелью не сидя на полу, а стоя либо сидя на стуле или в кресле.

Охара сэнсэй

Академик Охара, в доме которого мы находимся, посвятил свою жизнь изучению японской филологии. В течение десятилетий своей профессией и талантом он каждодневно прикован к письменному столу, литературным памятникам, иероглифическим свиткам. В минувшем году, когда ему исполнилось шестьдесят пять лет, по существующему правилу Охара оставил кафедру в Токийском университете и вышел в отставку в звании почетного профессора.

Филологическими исследованиями Охара необыкновенно увлечен, рассматривает их как наиболее привлекательное, захватывающее занятие. По своему опыту он знает, что в науках нет коротких путей. Охара не довольствуется популярными сведениями и всегда стремится к углубленным познаниям. Его никогда не привлекала коммерция и материальный успех: деньги глушат тягу к знаниям. Охара не стремился к высоким постам «государственных мужей» и вельмож: недаром японская народная мудрость гласит: «Высокие деревья ветер скорее ломает». Он явно предпочитает положение человека, одержимого пытливостью исследователя и вкушающего скромные житейские радости.

По распространенному в Японии обычаю, мы обмениваемся визитными карточками, на которых иероглифическими знаками изображены имена. Существенно при этом уточнить правильное произношение фамилии и имени.

Трудность чтения японских фамилий при обозначении их на письме иероглифами объясняется тем, что нередко одним и тем же иероглифом обозначают различные японские слова или, наоборот, одно и то же японское слово пишут в разных случаях другими иероглифами. Сложность состоит в том, что помимо большого числа легкочитаемых фамилий, состоящих из одного или нескольких знаков, существует немалое число трудночитаемых фамилий. Кроме того, и это главное, можно знать все варианты прочтения определенного написания фамилии, но не знать, как именно называет себя данное лицо. Так, два знака «шэнь-юэ» (в китайском чтении) могут быть с полным основанием в качестве фамилии прочтены по-японски как «Икугоси», «Огоси», «Оигоси» и «Икэгути». Так же обстоит дело, например, в следующих случаях: «Шендао» (китайское чтение) может произноситься: «Ината», «Инада», «Икиинэ», «Икинэ», «Икусинэ», а «Хайбу» (китайское чтение) – «Амабэ», «Аноэ», «Кайфу», «Кайбу», «Умибэ», «Амабу», «Кайбэ».

Наличие шести или семи вариантов японского чтения иероглифов, конечно, встречается не так часто, однако трудность точного прочтения не исключается тем, что вариантов может быть только три или даже два.

Хотя в именах наблюдается несколько меньшее разнообразие, все же положение принципиально остается тем же. Таким образом, прочтение обыкновенной визитной карточки является двойной загадкой, поскольку как фамилия, так и имя имеют варианты прочтения.

При обращении японцев друг к другу обычно применяется слово «сан», означающее «господин». Сан – наиболее распространенное обращение. Употребляется также более вежливое, хотя несколько устаревшее слово «сэнсэй» (буквально «ранее родившийся»), которое выступает в значении «учитель». Характерно, что слово «сан» или «сэнсэй» ставится не перед фамилией, как у европейцев, а после, например Охара сэнсэй – господин Охара. Слово «сэнсэй» применяется иногда самостоятельно, без фамилии, тогда как «сан» всегда требует упоминания фамилии или имени. В Японии принято на первом месте ставить фамилию, на втором – имя. Иногда эта традиция нарушается – имя ставится впереди фамилии. Однако эта европеизированная манера не очень распространена.

Сэнсэй – наиболее распространенное обращение студентов к профессорам. При этом фамилия профессора может и не упоминаться, если студент обращается к нему непосредственно. В свою очередь профессор при обращении к студенту называет его по фамилии и непременно добавляет слово «сан»: Мицухара сан, Сигэмицу сан, Кураиси сан.

В доме Охара, воспитанного в духе японского кодекса приличий, почтительное обращение к нему в равной мере сохраняется всеми – супругой, друзьями, прислугой, – которые называют его только «сэнсэй», не упоминая фамилии.

Охара сэнсэй заметил как-то в разговоре, что он давно усвоил старинный японский завет: «Занятие выбирай по влечению души. Душу вложишь – все сможешь».

Ученого постоянно тянет к любимым манускриптам, к незаконченным рукописям, к литературным памятникам, которые для Охара подобны родниковому источнику, утоляющему его внутреннюю жажду. Но с годами, жалуется он, все труднее создавать вещи: творчество рождается медленнее, все взвешивается на тончайших весах опыта, виденного, испытанного. Охара любит древность, восхищается ее художественными творениями. Он движим старинной восточной мудростью: «Не поняв того, что было, не поймешь того, что есть. Не забывай прошлого: оно учитель будущего». У мудрости разных народов и литератур наблюдается поразительное сходство и общность. Максиму Горькому принадлежат слова, которые почти буквально совпадают с приведенной восточной поговоркой: «Не зная прошлого, невозможно понять подлинный смысл настоящего и цели будущего».

Особенное удовлетворение Охара сэнсэй испытывает при исследовании литературных памятников прошлого. Они, по мысли академика, неисчерпаемы по своему внутреннему богатству. Художественные творения японской старины, заметил Охара в нашей беседе, напоены воздухом исторических событий, над которыми ничто не властно. В них он видит доказательства интеллектуального богатства своего народа, обаяние родной земли, японской природы.

– Природа наших островов, – с проникновенностью произнес Охара сэнсэй, – описана японскими поэтами так, что, читая строки из стихотворений, будто видишь перед собой развернутые свитки талантливых живописцев, всматриваешься в пейзажи великих японских художников. Творчество мастеров прошлого, сопутствуя новым поколениям людей, становится их неотторжимым духовным достоянием, как поэтическое воплощение лучших черт их предшественников.

Как многие японцы, с большой любовью относится Охара к гномической поэзии – коротким философским стихотворениям японских художников слова: пятистишиям – «танка» и трехстишиям – «хокку» или «хайку».

Нередко это – кратчайший пейзаж и психологический контекст:

 

Вот вышла луна,

И каждый мелкий кустик

На праздник приглашен.

 

Часто танка и хокку полны аллегорий, контрастов, неожиданных поворотов, социального звучания:

 

Отбушевал ураган.

Сборщик налогов тихо

На смену ему пришел.

 

Значительное место среди поэтических произведений японских авторов занимают танка и хайку, посвященные временам года: весне и осени, зиме и лету.

 

Как вишни расцвели!

Они с коня согнали

И князя-гордеца.

 

Крайне характерно для этого жанра выявление детали, которая помогала воссоздать образ, картину:

 

Над ручьем весь день

Ловит, ловит стрекоза

Собственную тень.

 

– Поэтические строки японских мастеров танка и хокку, – замечает Охара сэнсэй, – неизменно занимают в духовной жизни японцев, без малейшего преувеличения, наиболее почетное место. В них заключены зоркость и беспощадность поэтического видения профессиональных стихотворцев и простых людей. Они никогда не утрачивают своего обаяния и актуальности. Они непокорны годам, не теряют свежести под воздействием лет и времени.

Накануне нашей встречи с Охара один из моих знакомых в дружеской беседе заметил между прочим, что академик принадлежит к особому миру, к кругу людей высших интеллектуальных интересов. Он остается верен тем взглядам, которые ему традиционно прививались в его семье, где всегда гордились старинной аристократической генеалогией и знатными предками. При этом он заметил, что японцы не всегда выносят назойливость иностранцев и не желают терпеть снисходительное любопытство посторонних, особенно когда это касается национального своеобразия японского быта, культурных традиций.

Правда, мой собеседник тотчас оговорился, что он отнюдь не намерен давать характеристику Охара, даже не исчерпывающую, поскольку убежден, что всякая характеристика весьма условна и может иметь лишь относительное значение, а иногда просто вводит в заблуждение.

Цвета времени

Застекленная дверь зрительно уводит нас из комнаты в простирающуюся панораму. Мы смотрим через сад на блестящее вдали море в Токийском заливе. Совсем рядом с плоской кровли в небо взметнулась многоступенчатая пагода. У ее подножья большое оживление. Пестрые наряды, радостные лица людей. Зрелище увлекает нас. И кажется, мы с наслаждением окунулись бы в царящую здесь шумную суетню. Все слилось в праздничном единстве. Люди, улицы, воздух, солнце – на мгновение все стало чем-то единым. Красочным, светлым, легким и ликующим.

После паузы созерцания заходит разговор о традициях, новогодних обычаях, временах японского года.

– У каждого времени, – несколько задумчиво произносит Охара, – есть свои приметы, свое звучание, есть неповторимые мысли и особые краски эпохи. В этом раскрывается своеобразие истории, ее нескончаемого движения. В японской литературе время или, лучше сказать, поток времени нередко сравнивается с движением реки. Мы часто встречаем выражение: «Течение лет и лун движению воды подобно».

– Весна и осень, – замечаю я, – гласит древняя поговорка, не ждут человека. В древнекитайском философском трактате «Сицычжуань» (создание которого, как мы знаем, относится к V–III векам до н. э.) зафиксировано образное представление о временах года. Здесь приводятся четыре суждения: жара приходит (весна), холод уходит (лето), холод приходит (осень), жара уходит (зима).

– Известно также, что у древних, – продолжает Охара сэнсэй, – были свои представления о соотношении и взаимосвязи времени с различным вкусом и цветом. Кислый вкус, например, соответствовал весне, горький – лету, терпкий – осени, соленый – зиме. Помимо четырех сезонов времени существовал еще некий центр, которому соответствовал сладкий вкус. Интересна взаимосвязь времен года и цветов. Синий цвет соответствовал весне, красный – лету, белый – осени, черный – зиме, а желтый – центру. Кроме того, времена года рассматривались во взаимосвязи с пятью стихиями: «дереву» соответствовала весна, «огню» – лето, «металлу» – осень, «воде» – зима, а «земле» – центр.

В этой связи уместно напомнить о примечательном явлении, как время в представлении древних мыслителей соотносилось со всеми окружающими вещами в природе, с основными космическими силами – «Инь» (отрицательной) и «Ян» (положительной): «Великое начало выделило две основы, которые выделили в свою очередь (силы) Инь и Ян. Силы Инь и Ян меняются местами, то одна наверху, то другая, затем соединяются вместе и образуют гармонию. Будучи вместе, они, разделившись, вновь соединяются, соединившись, вновь разделяются. Это называется вечным законом Неба. Колеса повозки Неба и Земли, дойдя до конца, вновь возвращаются к началу, дойдя до предела, вновь возвращаются обратно, решительно во всем сохраняя соответствие. Солнце, Луна, звезды и созвездия движутся быстро или медленно, Солнце и Луна по-разному совершают свой полный оборот. Четыре времени года сменяют друг друга, они то жаркие, то холодные, то короткие, то длинные, то мягкие, то суровые. Все вещи появились из Великого начала и развились благодаря силам Инь и Ян».

Времена года и пять стихий, в представлении древних, связаны также с явлениями общественной жизни, с историческими событиями, со сменой правящих династий. Они считали, что каждая династия характеризуется какой-либо присущей ей добродетелью, которая соответствует одной из стихий, – например, добродетель земли, добродетель дерева, добродетель огня. В одном из древних китайских литературных памятников содержится такая любопытная запись:

«Перед восшествием на престол всякого государя Небо непременно показывало счастливое предзнаменование народу. Так, перед восшествием на престол Хуан-ди (Желтого императора) Небо показало знамение: большое количество летучих мышей и медведок. Хуан-ди сказал: „Ныне преобладает жизненная сила земли“. Раз победила жизненная сила земли, из всех цветов он наиболее почитал желтый, а в поступках был подобен земле. Перед восшествием на престол Юя Небо показало знамение: осенью и зимой не завяли травы и листья на деревьях. Юй сказал: „Ныне преобладает жизненная сила дерева“. Раз победила жизненная сила дерева, из всех цветов он наиболее почитал зеленый, а в поступках был подобен дереву. Перед восшествием на престол Тана Небо показало знамение: металлические ножи, погруженные в воду. Тан сказал: „Ныне преобладает жизненная сила металла“. Раз победила жизненная сила металла, из всех цветов он наиболее почитал белый, а в поступках был подобен металлу. Перед восшествием на престол Вэнь-вана Небо показало знамение: огненно-красную птицу, несущую в клюве красный свиток и летящую по направлению к родовому храму Чжоу. Вэнь-ван сказал: „Ныне преобладает жизненная сила огня“. Раз победила жизненная сила огня, из всех цветов он наиболее почитал красный, а в поступках был подобен огню. Вода непременно должна заменить огонь. Перед этим Небо покажет знамение: победу жизненной силы воды. Раз победит жизненная сила воды, из всех цветов правитель будет наиболее почитать черный, а в поступках будет подобен воде. Жизненная сила воды, претерпев бесконечное число превращений, ослабеет, и вновь начнет преобладать жизненная сила земли».

Тайны зодиака

– Со дэс нэ, пожалуй, – возвращаясь к началу нашего разговора, говорит Охара сэнсэй вполголоса, – проходят дни, и нет на земле силы, которая могла бы замедлить вечное течение могучей реки времени, вернуть канувшее в Лету. Для времени, увы, еще не созданы пограничные заставы… И вот мы опять накануне Нового года. Помните ли строки Окура, выдающегося японского поэта, из его «Поэмы сожаления о быстротечности жизни»:

 

Как непрочен этот мир,

В нем надежды людям нет,

Так же, как плывут

Годы, месяцы и дни,

Друг за другом вслед…

 

 

Ах, неприступным, вечным, как скала,

Хотелось бы мне в жизни этой быть!

Но тщетно все.

Жизнь эта такова,

Что мы не в силах ее бег остановить!

 

И мне приходят на память слова В. Г. Белинского: «Нет ничего приятнее, как созерцать минувшее и сравнивать его с настоящим. Всякая черта прошедшего времени, всякий отголосок из этой бездны, в которую все стремится и из которой ничто не возвращается, для нас любопытны, поучительны и даже прекрасны».

– Говорят, что канун праздника, особенно новогоднего, лучше самого праздника, – говорю я, имея в виду известную японскую поговорку.

– Говорят также, что зарабатывать деньги хорошо в незнакомом месте, а встречать Новый год хорошо в родном краю. Но в обычае встречать Новый год есть нечто загадочное, романтическое. Оно связано с предвидениями чего-то неведомого, с ожиданиями порой неясными и оттого еще более привлекательными. На протяжении веков, провожая старый год, люди воображением своим стремятся охватить год грядущий и заглянуть возможно дальше. В новом году нам как бы предстоит встретиться со своей, всегда неизвестной судьбой. Отсюда, вероятно, берет свое начало обычай гадать в канун Нового года, желание провидеть свое будущее.

– В японском исчислении времени, в иероглифических обозначениях, в символах лет многое кажется оригинально и самобытно.

– Со дэс нэ, пожалуй, в этом действительно немало любопытного. По японскому традиционному летосчислению каждый год, в отличие от европейского календаря, имеет свое собственное символическое обозначение. Год тысяча девятьсот шестидесятый, например, считается японцами годом «Нэ» – «Мыши». Пришедший ему на смену 1961 год – год «Уси» – «Быка» или «Вола». За годом «Быка» следует год «Тора» – «Тигра», затем наступает год «У» – «Зайца» и т. д.

В основе японского летообозначения лежит система китайского времяисчисления с помощью своеобразного цикла – двенадцати «земных ветвей» («тиси») и десяти «небесных стволов» («тэнкан»). Возникновение ее восходит к далекому прошлому и связано с древней астрономией и анимизмом. Система эта в законченном виде сложилась в Китае позднее и перешла в другие страны – Японию, Корею, Вьетнам.

Характерно, что каждый знак из двенадцати «земных ветвей» соответствует одному из созвездий, направлению по компасу и времени суток, символизируя определенное животное. Китайский зодиак – «звериный круг» – стал условным обозначением пояса на небесной сфере вдоль эклиптики, охватывающей двенадцать созвездий, по которому движутся планеты.

Охара сэнсэй на минуту задумывается, характерным жестом прикасается рукой ко лбу, затем слегка потирает затылок и подходит к книжной полке. Он уверенно берет нужный том, быстро листает тончайшие листки рисовой бумаги, находит интересующую его страницу и продолжает свой рассказ:

– Мы знаем, что солнце, передвигаясь по эклиптике, бывает в каждой зодии около одного месяца. Китайский зодиак, как и греческий, разделяется на двенадцать частей по числу созвездий, хотя их символические обозначения не всегда совпадают. Греческому «Овену», например, соответствует китайская «Мышь», «Тельцу» – «Бык» («Вол»), «Близнецам» – «Тигр», «Раку» – «Заяц», «Льву» – «Дракон», «Деве» – «Змея», «Весам» – «Конь», «Скорпиону» – «Баран», «Стрельцу» – «Обезьяна», «Козерогу» – «Петух», «Водолею» – «Собака», «Рыбам» – «Вепрь».

«Паспортная служба лет» восходит в далекое прошлое. В Европе она также насчитывает века. Одним из старинных русских численников был «Брюсов календарь», составленный в 1709–1715 годах по повелению Петра I. Характерно, что месяцеслов 1864 года украшен изображениями животных, напоминающих символы современного японского зодиака. Помимо всевозможных полезных сведений и советов в этом месяцеслове содержатся исторические, астрономические, географические сведения, прогнозы погоды на каждый день, предсказания событий, судьбы, разного рода пророчества.

Закрыв книгу и положив ее на прежнее место, Охара так же спокойно возвращается к себе на циновку, чтобы продолжить беседу.

– Как ни странно, – замечаю я, – но животный зодиак, кажется, вовсе не включает в свой сонм ни дикую, ни домашнюю кошку, тогда как мышь почему-то возведена на самый высокий пьедестал…

– Верно, – говорит Охара. – И мне придется поэтому рассказать вам японскую легенду. Она объяснит вам первопричину этого явления. Когда в один прекрасный день все животные должны были явиться по зову небесного владыки, вол, хорошо зная свою медлительность (поэтому в японском народе бытует выражение – «идти воловьим шагом»), решил отправиться в путь раньше всех. Но, как говорится, «вокруг добрых дел всегда черти вьются». Оказалось, что проворная мышь, которая весь путь сидела на хвосте вола, мгновенно перепрыгнула через него у самых небесных врат и оказалась впереди всех. Так мышь стала первой в животном зодиаке, а вол занял второе место. Любопытно, что мышь, стремясь стать победительницей в марше зверей, скрыла от кошки призыв небесного владыки. И поскольку кошка, таким образом, не смогла явиться, ее не включили в зодиак вообще. С тех пор кошка яростно преследует мышь, чтобы с нею рассчитаться. Отсюда японская поговорка: «Радуется, как кошка, поймавшая мышь». Или: «Как мышь, наскочившая на кошку».

Закончив рассказ, Охара лукаво улыбается, берет чашку, не спеша отпивает несколько глотков чая, внимательно оглядывает чашку с разных сторон и возвращается к неоконченному разговору:

– Символические знаки зодиака служат не только для обозначения лет, но также и месяцев, дней и часов в течение суток. Первый знак («Мышь») двенадцатизначного цикла («тиси»), например, соответствует северному направлению по компасу и времени с одиннадцати часов до одного часа ночи, второй знак («Бык») соответствует времени с одного до трех часов ночи и т. д.

Позже в одной из книг я прочел, что «час коня» попадает на полдень и, таким образом, служит гранью «годзэн» – «до полудня» – и «гого» – «после полудня», что буквально означает: «перед конем» и «после коня». Примечательно также, что японцами усматривается определенная связь со знаками животного зодиака и различными именами. Весьма распространены, в частности, такие имена: Тацуко (Дракон), Торако (Тигр), Энноскэ (Обезьяна), Иитиро (Вепрь). Звучит это несколько парадоксально, но прославленная японская красавица прошлого носила имя Уси Годзэн, что буквально переводится как «Леди Вол». Эти и подобные имена, по всей видимости, избирались в связи с рождением людей в годы, которые имели соответствующие обозначения по звериному зодиаку. Известно также, что употребление названий животных в качестве собственных имен наблюдалось в японской практике еще в очень далекие времена, до введения летосчисления по «стволам» и «ветвям». Вероятно, такие имена в Японии появились на почве тотемистических представлений.

Истоки оракульской магии

Наш разговор о древности с ее многими неразгаданными тайнами незаметно переходит в разговор о наших днях, проблемы японской филологии тесно переплетаются с социальными и философскими раздумьями, мотивы эстетики перемежаются с наблюдениями и опытом каждодневной жизни.

– Со временем, – говорит Охара сэнсэй, – благодаря постоянному повторению знаков зодиака в каждодневной жизни у людей стали возникать разного рода ассоциативные представления, связанные с символической природой знаков зодиака, чертами характера, поведением и даже судьбой носителей этих имен. Примечательно, например, что японцы, которые родились под знаком «Вола» и которым в тысяча девятьсот шестьдесят первом году исполнилось 12, 24, 36, 48, 60, 72 и 84 года, согласно каноническим указаниям, обладают «свойственными волу чертами». Они отличаются невозмутимым характером и медлительностью, но обладают «потенциальным темпераментом и внутренним динамизмом неодолимой силы». Нередко они, теряя эмоциональное равновесие, допускают «бестактность, грубость и оскорбительные выражения», причиняют другим немало беспокойств и огорчений.

Определение характера и предсказание судьбы по связи со знаками зодиака из праздного занятия постепенно превратилось в ремесло избранной касты прорицателей и вещунов. Уже в древности культ оракулов получил в Японии повсеместное распространение. Из поколения в поколение у людей вырабатывалась привычка за предсказаниями обращаться к астрологам и жрецам, «действующим от имени божеств и духов». Промысел астрологов основывался на суеверном звездогадании, на предсказании земных событий и судеб людей по взаимному соотношению небесных тел, породил в Японии колоссальную литературную продукцию в виде трактатов, опытов, руководств и т. п. И теперь в Токио, этом городе скрытых чудес, существует целый легион хиромантов, гадалок, прорицателей – «ясновидящих» и «яснослышащих», – которые продолжают свой древний бизнес. И все же, как гласит японская пословица, «предсказатель своей судьбы не знает»…

Слушая Охара, я невольно подумал, как сходны бывают народные наблюдения и поговорки. И в русском народе жили не менее меткие пословицы: «Предсказания календаря не порука» или «Календарным теплом не угреешься».

Замечу попутно, что среди исторических и литературных памятников, используемых в гадательном промысле, выдающееся место принадлежит прославленному сочинению «Ицзин» – «Книге перемен», которая является одним из конфуцианских классических канонов. «Книга перемен», содержание которой далеко вышло за рамки астрологического опыта, приобрела значение одного из источников конфуцианского миропонимания и философской мудрости.

Напомню читателю, что в «Ицзине», являющемся ценнейшим источником наших знаний о духовной жизни древнего Востока, с наибольшей силой проявилось мировоззрение глубокой взаимосвязи природы и человека. В «Книге перемен» содержатся идеи о времени и вечном изменении, идеи о том, что три великие потенции – небо, человек и земля – находятся в состоянии непрерывного развития и изменения.

Интерес представляет само происхождение этого памятника. «Ицзин» возник на основе гадательных письмен, гексаграмм «гуа», представляющих собой линии «яо». Каждые шесть «яо», из которых три нижние – нижние «гуа» – и три верхние – верхние «гуа» – образуют одну гексаграмму «гуа». Сами линии неоднородны: они делятся на цельную – «яньяо» – и прерванную – «иньяо», где «ян» означает положительное, солнечное начало, а «инь» – отрицательное, темное начало. В «Ицзине» насчитывается 64 гексаграммы «гуа», с помощью которых, благодаря их комбинированию в определенном порядке и сложным взаимосвязям, прорицателями и оракулами делались различные предсказания о предстоящих явлениях природы, удаче или неуспехе, добре или зле и т. д.

Возникновение текста «Ицзина» относится традицией ориентировочно к IX–VII векам до н. э., когда широкое распространение получил культ оракулов и жрецов. «Книга перемен», по сути, представляет собой своеобразный компендиум изречений прорицателей и наставление для предсказаний. Со временем вокруг первоначального текста «Ицзина» возникли многочисленные толкования и комментарии философского характера.

Основная идея «Книги перемен» – это идея нескончаемых изменений, превращений, происходящих в окружающем человека мире вещей и явлений. В этой идее «Ицзина» обнаруживаются некоторые элементы диалектического мышления.

Не менее интересна для нас, говорит далее Охара сэнсэй, этимология иероглифического знака, взятого для обозначения слова «И» («перемены», «метаморфозы»), ставшего названием памятника – «И-цзин», «Книга перемен»: в своем первоначальном виде пиктограмма «И» изображала ящерицу (точнее, хамелеона из семейства ящериц). Видимо, уже в самое отдаленное время было замечено, что хамелеоны отличаются удивительной способностью быстро менять окраску своего кожного покрова при различном внешнем раздражении, при перемене цвета окружающей среды, под влиянием изменения освещения, температуры и других условий. Именно это поразительное свойство ящерицы послужило первоначальным источником понятия об изменчивости и о превращениях. Постепенно изначальное понимание знака «И» – совершенно конкретное – уступало место отвлеченному: если сначала пиктограмма «И» осмысливалась через образ ящерицы-хамелеона, то впоследствии этот иероглифический знак «И» стал восприниматься в значении перемен, изменчивости, превращений.

И хотя графическая структура первоначальной пиктограммы «И» заметно видоизменилась за тысячелетия своего существования, связь ее с оригинальным рисунком не утрачена до сих пор. Последовательное изменение рисуночной формы знака «И» прослеживается благодаря движению графической линии, изменявшейся в зависимости от применявшегося инструмента и материала, на котором выполнялось иероглифическое письмо (резец, панцирь, кость, металл, кисть, шелк, бумага и т. д.). Так шел понятийный процесс от конкретного, простого, единичного к отвлеченному, общему, сложному.

 

«Ицзин» стал предметом специального изучения и породил несказанное множество исследований, анализов, комментариев, хотя от всего этого содержание «Ицзина», кажется, вовсе не стало сколько-нибудь понятнее.

– Не иллюстрирует ли оракульский промысел известную японскую народную поговорку: «Опыт старика надежнее панциря черепахи»? – вырвалось у меня неожиданно.

– Со дэс нэ, в какой-то степени взаимосвязь тут с этимологической стороны, вероятно, должна существовать, поскольку наиболее ранние оракульские письмена найдены на гадательных костях крупных животных и панцирях черепах. Обнаруженные во время археологических раскопок «иньские кости», относящиеся к периоду после правления Пань Гэна (XIV–XIII вв. до н. э.), одного из царей древнего царства Инь, свидетельствуют о разнообразных иероглифических надписях, среди которых многие имеют гадательный характер («гадательные надписи»). Они представляют собой письменные знаки, нанесенные резцом на черепашьих панцирях и костях животных. На этих костях, чаще всего лопаточных костях вола, вырезались соответствующие углубления или отверстия, затем кости с обратной стороны подогревались на огне, и по трещинам, которые в результате нагревания образовались в местах углубления или отверстий, расходясь в различные стороны, прорицатели пытались определить судьбу или сделать соответствующее предсказание.

Сделав паузу, Охара сэнсэй встает, подходит к книжной стене, берет небольшую деревянную коробку; открывает ее передо мной. И мы легко проходим через века истории.

– Взгляните на одну из таких гадательных костей, которую мне любезно прислали мои коллеги из Китая много лет тому назад. Вы видите, что конструкция и графика этих древних знаков существенно отличаются от современного их изображения. Это – результат усовершенствования письменности в течение тысячелетий. Обратите внимание на то, что вопросы и ответы наносились обычно рядом с трещинами посредством вырезывания иероглифических знаков. Сбоку от главных записей делались пометки о времени гадания. Иногда записывалось также имя прорицателя и место рождения. Считалось, что возникновение трещины являет собой ответ «таинственных сил» природы, вызываемых «избранными» натурами, оракулами, вещунами. В большинстве случаев, однако, «откровение» перед вопрошавшими могло быть либо положительным, либо отрицательным, то есть линии трещин указывали только на два возможных исхода: «к счастью» или «к несчастью».

Рассказ Охара воскресил в моем сознании расшифрованные учеными древние письмена, обнаруженные во время археологических раскопок. Надписи на гадательных костях обычно весьма лаконичны. Например:

«В день цзяцзя гадали о том, чтобы работать на поле в Сяшиюэ».

«Совместно обрабатывать поля. Будет собран урожай».

«Хороший урожай, когда небесный владыка посылает дождь. Разве же для хорошего урожая небесный владыка посылает дождь?»

«Мы спрашиваем оракула в день куайцзы:

Будет ли какой-либо дождь?

Дождь с востока?

Дождь с запада?

Дождь с севера?

Дождь с юга?»

«Воспрепятствует ли небесный владыка неурожаю и голоду?»

«Не надо идти походом на (область) Хугэ. Небесный владыка не окажет нам поддержки».

«Гадание показало, что правильно отпустить рабов, а не приносить их в жертву».

«Гадание подтвердило, что надсмотрщикам пора дать приказ рабам убирать поле».

Голос Охара на какое-то мгновение затихает. Он будто уходит в глубину своего внутреннего мира. Вскоре академик, которому, кажется, удалось найти в памяти прерванную на время нить повествования, продолжает говорить тоном размеренным и напряженным, полным уверенной эрудиции.

– Сочетание каждого десятого и двенадцатого циклических знаков обозначает года шестидесятилетнего повторяющегося цикла, по которому ведется традиционное летосчисление в Японии. Двенадцать знаков животного зодиака в сочетании с пятью первоэлементами китайской натурфилософии (металл, вода, дерево, огонь и земля) образуют повторяющийся шестидесятилетний цикл.

Этические традиции

Бесшумно раздвинулась дверь, состоящая из тщательно обработанных деревянных планок и полупрозрачной матовой бумаги, обычно применяемой в японском доме вместо стекла. Так же бесшумно в комнату входит средних лет японка в национальном кимоно с широкими, свисающими рукавами – служанка семьи академика Охара. Переходя порог, она очень изящно опускается на колени, а затем отбрасывается назад и садится на пятки своих подогнутых ног. Легким движением рук она быстро закрывает подвижные створки двери.

– Привычка открывать и закрывать дверь не стоя, как это принято у европейцев, а сидя, – глядя на появившуюся в комнате японку, поясняет Охара, – объясняется главным образом традицией низкого расположения дверей и окон. Тайна приземистой посадки в основах японской архитектуры легко постигается, если на композицию японского дома и интерьера смотреть не стоя, а сидя на полу. Иными словами, для того, чтобы понять некоторые особенности японского быта и обычаев, необходимо прежде всего сесть на пол, как это принято у японцев.

Именно с такой позиции раскрывается секрет того, что японцы столь часто опускаются на колени. Уже обращение со старинным замочным устройством на двери японского дома – «хикитэ» – требует такой позиции, поскольку оно расположено на высоте около семидесяти сантиметров от пола. И, несмотря на многообразие существующих в наш век замочных систем, в японских домах по-прежнему, как и в далекую старину, пользуются этим крайне примитивным замочным устройством в виде деревянной задвижки. Пользование внутри дома скользящими створками двери, которые также имеют низкое расположение, удобно лишь в том случае, когда вы сидите или стоите на коленях.

Многое объясняется, разумеется, ростом японцев, которые в массе своей весьма приземисты и в среднем не выше полутора метров. Любопытно, например, что около ста лет тому назад японка выше полутора метров неизбежно становилась предметом всеобщих насмешек. Теперь же средний рост японки, по статистическим сведениям, почти полтора метра, то есть на восемь сантиметров выше, чем пятьдесят лет тому назад.

Оставаясь на коленях, вошедшая в комнату японка сперва обращается к нам лицом, опускает руки на циновку перед коленями, делает глубокий и продолжительный поклон. Ее голова опускается почти до самого пола, а ладони рук упираются в пол. В зависимости от того, как далеко вперед вынесены руки и насколько глубок поклон, можно судить о степени уважения. Делая поклон, японка произносит фразу вежливости: «Гомэн кудасай!» – «Прошу извинения!»

Приветственный церемониал – давняя традиция японцев, соблюдаемая до сих пор, хотя и далеко не всеми японцами. Она восходит к отдаленному прошлому и связана не только с выражением уважения и почтительности, но нередко и с сознанием вассальной зависимости в эпоху феодализма.

– Со дэс нэ! – произносит Охара. – Поклон является самой обычной, если не единственной формой приветствия среди японцев. Рукопожатие у нас не принято. Этот обычай не свойствен японцам, отнюдь не встречает у них понимания. Он представляется нам странным и грубым. Крайне редко японцы обмениваются рукопожатием. Тем более не наблюдается этого среди японок. Правда, делают это отдельные японцы, побывавшие в Европе или Америке и познакомившиеся там с иностранными манерами, заморскими обычаями. Но и они быстро отказываются от рукопожатий, как только возвращаются в свою национальную среду… У иностранцев японская обрядность, кажется, вызывает удивление и улыбку?

– Национальные обычаи и традиции, – замечаю я в свою очередь, – у разных народов бывают различны. Они возникают в определенных исторических условиях и общественных отношениях, на них часто лежит печать времени. В старину среди россиян существовал, например, обычай кланяться друг другу, при этом нередко поклоны делались до самой земли… Со временем этот обычай утратился, возникли другие формы обмена приветствиями. И так, видимо, не только в России… Что же касается японского церемониала приветствия, то, хотя он иногда и вызывает у недостаточно воспитанного европейца ироническую усмешку, в нем есть что-то значимое и, пожалуй, поучительное, – добавил я.

Кланяются японцы особенно, весьма чинно, с тактом и достоинством. Встречаясь, они останавливаются на довольно значительном расстоянии, сгибаются в поясе и некоторое время остаются в такой позе. Головные уборы при этом снимаются. Японки, которые обычно не носят шляп, когда одеты в национальное кимоно, снимают с плеч шали и перчатки. Японцы и японки, одетые по-европейски, непременно снимают с себя пальто, если делают глубокий поклон.

– Приветствуя друг друга, стоя или сидя, японцы всегда соблюдают определенные правила, форму и степень поклона, – продолжает Охара. – Существует три разновидности поклона. Самый почтительный поклон – «сайкэйрэй» – делается в знак глубокого уважения или признательности. Такой поклон совершается обычно перед алтарем в синтоистском храме, буддийском монастыре, перед национальным флагом или весьма высокой персоной. Второй вид приветствия – ординарный поклон, при котором корпус наклоняется на двадцать–тридцать градусов и сохраняется в таком положении около двух-трех секунд. Наконец, простой поклон, который совершается каждодневно. В этом случае делается легкий наклон корпуса и головы, продолжающийся лишь одну секунду. Кланяются японцы стоя, если встречаются на улице, в общественных зданиях, в европейском помещении или в любом помещении с деревянным полом. Поклоны сидя делаются обычно в национальном японском доме, в комнате с циновочным настилом, где, как правило, все сидят на циновке.

Рассказывая, Охара сэнсэй изредка привставал, движением корпуса показывая, как именно делается поклон. Каждый его поклон, неторопливый и плавный, отличается особенной пластичностью и утонченностью.

Японские имущие слои выработали и культивировали в своей среде изысканную, «высокого порядка» учтивость – внешнюю вежливость в обхождении, во взаимоотношениях. Эта учтивость и такт в поведении создавали впечатление упорядоченности отношений японцев, порождали иллюзию социальной сносности их жизни. Именно в этом проявляется пресловутая японская терпимость, за которой скрываются лицемерие и ханжество. И не только скрываются. Само лицемерие облекается в форму вежливости и приобретает силу нормы, критерия. И здесь подлинная вежливость отступает: дорогу простолюдину уступают, пожалуй, лишь в одном случае – когда он совершает последнее путешествие в черной карете.

В сегодняшней Японии многое, разумеется, претерпевает изменения, во всяком случае утрачивает свою первоначальную сущность. И низкие поклоны, которыми обмениваются японцы, скорее являются лишь условным жестом вежливости, выражением почтительности. Поклоны заменяют японцам не только приветственные рукопожатия. Они часто делаются для выражения благодарности, приглашения или извинения. Некоторые японцы и японки, особенно старшего поколения, делают многократные поклоны при встрече друзей и гостей. Это рассматривается как проявление вежливости и такта. Молодежь послевоенного периода, однако, почти без исключения, рассматривает эту традицию скорее как пережиток и рукопожатию отдает явное предпочтение.

– Положительно не могу взять себе в толк, – нескрываемо возмущался однажды университетский профессор в моем присутствии, – что привлекательного в европейской манере рукопожатий: хватают люди друг друга за конечности и начинают неистово их трясти или с таким варварством сжимают пальцы, что хрящи трещат. К чему этот садизм? Ведь эта традиция восходит к глубокой древности, когда дикари, истреблявшие друг друга, при встречах и переговорах взаимно показывали друг другу руки в подтверждение отсутствия опасных предметов.

– Отнюдь не идеальна привычка японцев, – возражал ему молодой аспирант, – отбивать земные поклоны и разыгрывать друг перед другом спектакли ханжества. От этой феодальной обрядности веет каким-то средневековьем. Рукопожатие же – это приветственный контакт людей, который выражает дружественные чувства, настроение, восторженность и т. п.

– От такой восторженности, – продолжал иронизировать профессор, – моя жена едва не лишилась руки. Один заморский гость так выразительно обменялся с нею рукопожатием, что ее правая конечность чуть не выскочила из плечевого сустава, и она вот уже полгода обивает пороги знаменитостей европейской медицины… К чему это выкручивать руки, да еще у слабых японок, которые после этого не могут даже пальто подать своему супругу… или поднести его багаж…

– Воспитанные европейские мужчины, – не сдавался аспирант, – сами подают даме пальто, уступают ей место, пропускают даму вперед…

– Помимо садизма с тяжелыми увечьями, – не внимает своему оппоненту профессор, – далеко не всегда, кажется, безупречно у этих волевых джентльменов и с гигиеной рук, особенно в условиях бактериологической флоры тропического климата. Того и смотри, что такой заморский джентльмен наградит тебя еще вечным подкожным зудом…

– Японцам давно пора критически посмотреть на свои архаические традиции, давно обветшалая обрядность которых в наше время выглядит анахронизмом, вызывает усмешки, иронию, особенно у иностранных гостей.

– У каждого народа есть свои давние традиции, свои национальные обычаи, свой привычный образ жизни. Ими нельзя пренебрегать. Вспомните, что говорят об этом мудрецы прошлого: «Учтивость, вежливость распространяются среди народа с помощью добродетели, чтобы он был вечно единодушен». Так понимали эти вещи и древние китайцы, так они зафиксированы в их наиболее раннем памятнике «Шуцзин» («Книге истории»), в главе «Пань Гэн». Здесь корни нашей духовной традиции, нашей морали… Недопустимо высокомерно игнорировать самобытные национальные обычаи и вызывающе демонстрировать свои симпатии ко всему заморскому, американскому.

Видно было, что аспирант хотя и призвал себе на помощь древних китайских классиков, но не чувствовал себя особенно твердым в них, да и не склонен был к дальнейшему обострению диалога со своим профессором: он замолчал, хотя по всему было видно, что он явно остался при своем мнении.

Цвет и форма

Продолжая сидеть на коленях, японка берет небольшой поднос из черного и красного лака, на котором стоит чайный прибор, и на руках переносит его через порог в комнату. Чашки из крупнозернистой керамики рыже-коричневого цвета рельефно выделяются на ярком свете и впечатляюще контрастируют с зеркальной поверхностью лакированного подноса. «В хорошей посуде и чай вкуснее», – гласит народная поговорка японцев.

Среди чашек высится керамический чайник конической формы с едва заметным носиком в виде прилива и небольшой ручкой. Он принадлежит к стилю «тэммоку» – керамика с черной глазурью, покрывающей темно-коричневую основу изделия в виде мелкой чешуйчатой сетки. Характерно, что техника «тэммоку» восходит к древности и первоначально была применена в X–XI веках. Лишь верхняя часть чайника покрыта глазурью: она как бы стекала с вершины и не достигала основания, оставив нетронутой обожженную глину серо-коричневого цвета. Движение глазури по сферической поверхности навсегда сохранилось неповторимым рисунком. Просвечивающая глазурь отливает красновато-коричневым тоном, который будто непрестанно излучает тепло. Мелкие чешуйки – «масляные точки», подобные дышащим порам, – придают керамике особую структуру, своеобразную одушевленность.

В приготовленные пустые чашки и чайник, чтобы прогреть их, японка раньше всего наливает кипяток из темно-бронзового круглого чайника приплюснутой формы с высокой ручкой. Остывший кипяток она выливает в фарфоровую чашу в виде лодки, кладет в керамический чайник несколько ложек чайных листьев, тщательно свернутых в трубочки, засушенных лепестков темно-зеленого цвета, а затем заваривает чай несколько остуженным кипятком. Японский зеленый чай крутым кипятком обычно не заваривается. Считается, что высокая температура убивает или снижает вкусовые и целебные качества зеленого чайного листа. Об этом вас любезно предупредят в чайной лавке, особенно если вы поинтересуетесь способом приготовления избранного сорта, Там же вас снабдят соответствующими письменными пояснениями, относящимися к характеристике вашего чайного листа, его возрасту, месту плантаций, где он выращен, его вкусовым и целебным свойствам.

Примечательно, однако, что в другой стране высокой чайной культуры, в Индии, существуют свои традиции и способ приготовления чайного напитка, значительно отличающиеся от японских. Индийский черный чай, в отличие от японского зеленого, рекомендуется заваривать не остуженным слегка, а крутым кипятком. Кроме того, в Индии в чай часто добавляют молоко, сахар, лимон и т. д. Японский зеленый чай отнюдь не принято смешивать с молоком или пить его с сахаром, лимоном и т. п. Считается, что это лишает чай его оригинального вкуса и своей прелести.

Закрыв чайник крышкой, японка поставила заваренный чай настояться. Иногда японцы кладут чай не в чайник, а прямо в чашку и заливают несколько остуженным кипятком, а затем покрывают чашку плотной крышкой. Вскоре японка наливает чай в чашки сперва до половины, а затем дополна, чтобы в каждой чашке напиток был одинаковой крепости и вкуса.

Держа чашку двумя руками, японка ставит ее на стоящий рядом со мной низкий лаковый столик, осторожно поворачивает чашку передо мной, что символически выражает предназначение этой чашки именно мне, и только после этого, не спеша, переходит к Охара сэнсэй. Затем она таким же образом ставит чашку на столик Охара, который в знак благодарности делает небольшой поклон в сторону японки.

Круглый, будто расплюснутый, бронзовый чайник, темно-зеленый, покрытый какой-то древней чернотой, с высокой вытянутой тонкой ручкой, японка ставит в керамический горшок с горячей золой и тлеющими древесными углями, чтобы через некоторое время вновь заварить свежий чай.

Пока настаивался чай, японка приготовила «о-сибори» – небольшие махровые салфетки, которые она подержала в горячей воде, а затем изящными движениями рук ловко выжала. О-сибори обычно подаются в японском доме тотчас, как прибывает гость, чтобы он мог освежить лицо и руки после улицы. Ими пользуются в любое время года. Горячие и влажные о-сибори особенно приятны в изнурительные жаркие дни, когда лицо и руки покрываются липкой раздражающей испариной. Обтирание горячим полотенцем – лучшее освежающее средство, широко распространенное в странах Юго-Восточной Азии и Дальнего Востока, но более всего в Японии. Теперь о-сибори получили иностранное прозвище «хот тауэлз» (горячие салфетки) и включены в сервис пассажиров на межконтинентальных воздушных лайнерах Токио–Копенгаген и других.

Белоснежную о-сибори японка помещает в небольшую изящную корзиночку, созданную руками японских умельцев из простых бамбуковых пластинок воскового отлива, и подносит поочередно ко мне и Охара, протяжно произнося слово «додзо» – «пожалуйста». Взяв о-сибори из корзиночки, хозяин некоторое время держит эту салфеточку в руках, как бы желая насладиться приятной теплотой и ароматом излучаемого пара, осторожно разворачивает ее, не спеша прикладывает к лицу, обтирает руки, затем свертывает и кладет в решетчатую корзиночку.

– Шестидесятилетие, – произнес Охара с некоторым ударением на этом слове, – весьма знаменательная дата в жизни японца: цифра шестьдесят, которая считается японцами наиболее совершенным числом, завершает полный цикл календарного исчисления и в переносном смысле рассматривается как начало нового, второго шестидесятилетия в жизни человека или второго детства. «Человек шестьдесят лет живет, а тридцать из них спит», – гласит японская поговорка. Быть может, поэтому японцы говорят, что учиться и в шестьдесят лет не поздно. Шестидесятилетие со дня рождения – «канрэки» – отмечается у японцев особенно торжественно и радостно. Интересно также, что семидесятисемилетие японцы считают наиболее «счастливой датой». Характерно, что в этом проявляется своеобразный символизм: сокращенное начертание иероглифа «счастье» состоит из тех же графических элементов, что и начертание иероглифа «семидесятисемилетие» (семерка, десятка и семерка). Таким образом, графическое подобие порождает смысловую аналогию, идентичность. Не менее любопытно и то, что, например, «восьмидесятивосьмилетие» – «бэйдзю» – у японцев означает «рисовое долголетие» или «возраст благодарения». И в данном случае смысловой символизм возникает из иероглифики, ее графического выражения. Композиционно цифра «восемьдесят восемь» по своим графическим элементам (восьмерка, десятка, восьмерка) составляет иероглиф «рис» – «бэй», который в широком смысле имеет также значения «урожай», «благополучие», «обеспеченность», «богатство», «благодарение» и т. п.

После небольшой паузы Охара сперва осторожно прикасается пальцами, а потом как-то мягко охватывает двумя ладонями стоящую на низком столике чашку, не торопясь подносит ее к себе, медленно отпивает несколько глотков. Затем так же не спеша ставит чашку на небольшую деревянную подставку, которая как бы служит блюдцем, но используется лишь для предохранения от порчи гладкого полированного столика, на котором сервируется чай.

– По японскому традиционному толкованию, – методично повествует Охара, возвращаясь к затронутой ранее теме, – знак «Уси» – «Вол» – является образом «трудолюбия», «спокойствия», «мира», в отличие, например, от иероглифического знака «Ума» – «Конь», нередко являющегося выражением «раздора», «распри», «войны». С иероглифом «Вол» часто ассоциируются также понятия «процветание», «культура», «искусство», «философия». Характерно, что на картинках вол обычно изображается вместе с беспечно сидящим на животном или рядом с ним ребенком. Психология природы вола раскрывается и в одной из народных пословиц: «Продать меч и купить вола», которая близка по смыслу русскому выражению «Перековать мечи на орала».

Приветливым жестом руки Охара приглашает меня отведать приготовленный чай. У японцев весьма развит язык жестов – ручной язык. Порою он прекрасно выражает мысли, намерение, ситуацию. Жест часто служит литературным намеком. Все это нашло свое выражение и в японском лексиконе, в пословицах и поговорках. Известно, например, выражение: «Он приказы отдает подбородком» или «Он мух подбородком отгоняет».

– Европейцам, очевидно, непривычен символизм, столь распространенный в Японии. Но мы воспринимаем его, позволю заметить, с самого своего рождения и настолько привыкаем к условностям, что без них не мыслим себе жизнь. Символика широко применяется в литературе, поэзии, искусстве, на театральной сцене, в живописи, на каждом шагу в нашей жизни. Символика обладает многообразными преимуществами. Весьма примечателен, например, язык веера, веера, который распространен в Японии, вероятно, более, чем в любой другой стране, и сам по себе выполняет очень полезную функцию. Язык веера очень выразителен. Однако его условные жесты и движения понятны лишь посвященным. Язык веера, как иероглифика, позволяет объясняться молчаливо, без слов.

Закончив фразу, Охара вновь характерным для него жестом руки приглашает меня выпить приготовленный чай, так же протяжно, с ударением на первом «о», произнося «додзо».

– Мало признать условность в искусстве, в художественном творчестве, – продолжает свою мысль Охара. – Нельзя не считаться с тем, что условность давно и очень прочно завоевала свое место как равноправный фактор искусства. Условность представляется японцам тем существенным явлением, которое органически вошло в художественное творчество и без которого искусство едва ли мыслимо в широком значении слова.

Нарушение гостеприимства противоречит основным правилам японской традиционной учтивости. Обычай повелевает «не пренебрегать» гостеприимством хозяина, «не побрезговать» даже самым скромным угощением – «ничтожной трапезой», как принято у японцев говорить в условной, уничижительной форме.

Передо мной поразительно простая, круглая, несколько вытянутая чашка без каких-либо признаков украшательства, без затейливых сюжетов, даже без традиционной ручки или «модерновых приливчиков».

– Художник должен сочетать правду с красотой, – вполголоса говорит Охара, заметив, видимо, мой сосредоточенный взгляд на керамике.

Как-то особенно бросается в глаза ощутимая шершавость поверхности японской керамики, первородность обожженной глины. Видна ее неразглаженная грубоватость, нарочито сохраненная полосообразная неровность, как она возникала в руках мастера на гончарном круге. Зримо обнаруживается побежалость цветов и оттенков прокаленной на белом огне пескообразной породы. В Японии часто говорят, что большое искусство отличает скромность.

Крепко заваренный зеленый чай, тщательно процеженный и отстоявшийся, но всегда свежий и горячий, наиболее популярный и едва ли не самый излюбленный напиток японцев. Терпковатый на вкус, он обладает редкостным свойством гигроскопичности, надолго удерживается в организме и утоляет жажду даже в самую знойную пору. «Он удаляет усталость, – говорится в „Чацзин“, древнем китайском трактате о чае, – он пробуждает мысль и не дозволяет поселиться лености; облегчает и освежает тело и усиливает восприимчивость».

Японцы – большие любители зеленого чая. В каждом доме пьют свой излюбленный сорт чая, но почти всегда именно чай подается перед едой в любое время – утром, днем, вечером. Чай подается перед едой, во время и после еды. Чай непременно подается гостю, как только он входит в дом.

Чайный напиток и глиняная посуда – два простейших и незаменимых элемента японского быта, каждодневного их существования. И кажется, не очень многое изменилось в этих самых насущных вещах, сопутствующих человеку: в чайном листе за его многовековую историю и в глиняной посуде, которая существует уже тысячелетия.

Прорицания

– Вот видите, – продолжает Охара, – «Уси» – вол – как бы олицетворяет гармонию между природой и цивилизацией. Это кроткое, выносливое, неторопливое животное обладает незаурядной потенциальной силой, но никогда не спешит открыто проявлять свое могущество. Если же медлительного с виду вола раздразнить, вызвать у него раздражение, он мгновенно преображается – приобретает страшный динамизм, свирепость, грозную неумолимость.

Именно с этими особенностями природы «Уси» связываются специфические черты тысяча девятьсот шестьдесят первого года, оказавшегося по животному зодиаку под знаком «Вола». Этот год, согласно астрологическому канону, не может быть легким: неотвратимы трудности, лишения, преодоление которых возможно лишь упорными и терпеливыми усилиями. Их источником должны быть большие внутренние возможности, потенциальные силы, подобные тем, которые скрыты в природе «Уси». Всякие попытки добиться успеха поспешными действиями обречены на неудачу. Необходимы неторопливые, но верные шаги.

Со страниц газет нас все время призывают верить в подсказываемые расположением звезд гороскопы астрологов, которые, как всегда в прошлом, в большой моде и в современной Японии. Перед нами вертикальные иероглифические столбцы японской прессы, в которых предсказывается не весьма благоприятная перспектива рисового урожая: «Фермеров ожидают разочарования, если они рассчитывают на большой урожай». Земледелец обязан подумать о должном удобрении своего поля, отборных посевных семенах, механических культиваторах. И все же одних этих средств и усилий, по мнению прорицателей, недостаточно: они не способны принести щедрого урожая. Для богатого сбора риса требуется нечто большее, потому что 1961 год астрологически сопряжен с «неблагоприятными предзнаменованиями» и «противоборствующими крайностями». Оракульским прорицаниям, к счастью, не суждено было сбыться. Урожай 1961 года явился одним из рекордных за последние десятилетия.

«Счастливым направлением» в 1961 году, по слову прорицателей, считается юг, и все важнейшие начинания рекомендуется предпринимать именно в связи с южной ориентацией, поэтому, в частности, путешественников по южным путям ожидают удача и исполнение желаний… Но 1961 год ознаменовался чрезвычайной силы тайфунами, разыгравшимися именно на юге.

С древнейших времен в Японии исключительное значение придавалось выбору благополучного места для возведения нового жилища. Решающими факторами при этом выступают «суйдо» – «вода и земля» и «хогаку» – определение «верного направления». Счастливая судьба, согласно прорицаниям, ожидает в 1961 году не всех, а лишь того, кто свое жилище построит с южным расположением, в частности с обращенными на юг входом и просветами дома. В выборе направления учитывается также движение ветра. Как отмечают японцы, ветер – «источник ста болезней».

Весьма существенно также знать нечто и о посещении буддийских и синтоистских храмов в новогодний сезон. Здесь, оказывается, возможны серьезные промахи. Поэтому во взаимоотношениях с храмом и божествами требуется осмотрительность и еще более расчет. Возлагать надежды на удачу в 1961 году, заботливо упреждают жрецы и оракулы, можно только при посещении святилищ, которые расположены на южной стороне по отношению к местопроживанию верующего. У каждого святого, гласит японская поговорка, своя роль. Одновременно восточное направление объявляется несчастливым для предпринятая в 1961 году любого из важных начинаний: свадьбы, коммерции, путешествия, возведения нового дома и прочего.

Мое внимание все больше привлекают предметы старины и искусства, стоящие в кабинете Охара на простых деревянных полках рядом с книжными шкафами, которые образуют три стены комнаты. Такое впечатление, будто книги играют роль кирпичей и на них держится все помещение. Здесь собрана пестрая коллекция: древняя бронза с зеленовато-черным налетом и тонкая японская керамика, просвечивающий насквозь фарфор различных стран, многообразные изделия из дымчатой яшмы и слоновой кости. И за всей этой пестротой ощущается нечто объединяющее – зоркость глаза, ярко выраженный вкус историка и художника.

Многоярусные громады книжных фолиантов, стопы рукописей, художественных свитков, декоративный сонм предметов старины, создающий впечатление, будто это должна быть не простая, всего лишь в несколько циновок, комната, а целый библиотечный зал.

– Не испытываете ли вы стесненности, не слишком ли обременительно для кабинета такое множество книг и манускриптов?

– Со дэс нэ, все относительно. Свой частокол творит сам человек. «Каждый крот по себе нору роет». Японский дом, в сущности, не имеет твердых границ. Достаточно, видите ли, раздвинуть эту стеклянную стену, как мое рабочее пространство приобретает бескрайнюю, космическую масштабность. Вся вселенная как бы становится вместилищем рукописей, огромным миром моих раздумий.

– Но ведь стены часто помогают нам, ограждают и оберегают труд исследователя. Разве человек не испытывает иногда желания плотно прикрыть дверь кабинета, остаться наедине со своими рукописями?

– Слов нет… но японской архитектуре как бы чужда сама идея неподвижной монументальности, застывшей статичности. Для нашего дома характерна легкость, воздушность конструкции. Толстые, глухие стены, например, на наш взгляд, слишком изолируют человека от внешнего окружения, обрекают его на заточение, непереносимо подавляют его своей мертвой тяжестью… Это противно самой природе людей, их жизнедеятельности, лишает их естественных коммуникативных связей с живой природой… Именно поэтому, по нашему убеждению, архитектура сооружения, в частности жилища, не должна противопоставляться всему тому, что нас окружает и органической частью чего является человек. Она должна быть составным элементом пейзажа, его общего вида. Она не должна нарушать естественной композиции, самой природой созданной.

И сквозь струи прозрачной занавески из тонкого камыша и бамбуковых волокон передо мной вновь возникает карликовый сад с синей сосной, огороженный забором из узловатых стволов бамбука. Он как бы соединяет кабинет ученого со всем, что нас окружает, с гигантским городом, со всем земным миром.

После непродолжительной паузы Охара продолжает повествование своим путем, все в больших подробностях и своеобразии раскрывает он японскую национальную жизнь, взятую как бы в ее исторических итогах и в нынешнем опыте, в свете старого миропорядка и современной реальности.

– Год тысяча девятьсот шестьдесят второй по японскому зодиаку стоит под циклическим знаком «Тора» – «Тигра». Среди двенадцати зверей, включенных в зодиак, «Тора» считается наиболее грозным, свирепым и могущественным. Тигр движется медленно и осмотрительно, с кошачьей грацией, скрытой энергией и достоинством, внушающим благоговение. Именно тигр, а не лев, мы это знаем, который в других странах рассматривается как царь зверей. Между тем Япония не принадлежит к числу стран, которые являются для тигра родиной. Царем зверей тигр почитается в Японии не без причин. Существует версия, будто лоб тигра украшен иероглифическим знаком «Ван» (три горизонтальные черты, соединенные одной вертикальной линией), означающим: «владыка», «король», «правитель», «царь». Этот символический знак и свидетельствует об избранстве тигра и служит в качестве его царственного отличия.

Хотя это может показаться несколько парадоксальным, но в Японии сперва появились рисунки и даже характеристика тигра, а затем, спустя столетия, был привезен живой «тора». Первоначальные описания и изображения тигра в Японии, по свидетельству исторической хроники, относятся к весьма отдаленному времени. Известны такие имена художников, как Кано Танъю, Маруяма Окио, Сэссон и Ватанабэ Кадзан, которые, в связи с существовавшим тогда широким спросом, рисовали тигров в больших количествах и многочисленных копиях, хотя сами никогда не видели живого тигра и писали «тора» по собственному воображению или по рисункам китайских и корейских мастеров. В те времена было принято устанавливать панно и экраны с изображением тигра при входе в замок, храм или имение крупных феодалов и воевод.

Шкура тигра впервые была завезена в Японию в 545 году неким Касивадэ-но Омихатэти из Кореи, которую он посетил по поручению императора Киммэй. Живой тигр, как отмечается в древних летописях, был ввезен в Японию в 790 году. Тогда же появились первые зарисовки тигра с натуры в исполнении прославленного живописца Косэ-но Канаока. Его картины получили широкое распространение. Впоследствии «тора» стал изображаться многими художниками, превратился в один из наиболее излюбленных сюжетов и породил своеобразный «тигровый жанр» в японской живописи. Примечательно, что о Японии нередко говорят как о стране, мчащейся на тигре. Существует даже книга, написанная Уиллардом Прайсом, под названием «Япония верхом на тигре».

Временами академик встает с циновки, спокойно подходит к полке с книгами, уверенно отыскивает нужные сведения в словарях и энциклопедических справочниках, почти не прерывая неторопливого течения своего рассказа. В этом как бы проявляется своеобразный ритм повествования, в духе японского «культа спокойствия», – размеренный, сдержанный, спокойный; «глубокие реки текут спокойно», – гласит японская народная поговорка.

Охара будто исследует настоящее, обращается к страницам прошлого, стремится охватить явления окружающей жизни, напоминает об опыте прошлого, чтобы вернее опосредствовать и осмыслить глубокую взаимосвязь и обусловленность минувшего и современности.

– Многочисленные рассказы и легенды о тигре, «усатом звере», пришли к нам задолго до появления живого «тора» в Японии. Тигр изображался в них крайне опасным, лютым, всесильным. С давних пор японцы говорят: «За кем тигр однажды гнался, тот и на картинке его боится». В глазах японцев чрезвычайная грозность тигра особенно возрастала оттого, что с его свирепостью нередко связывались разного рода предания и рассказы о человеческих жертвах. В японской литературе часто приводятся исторические факты о гибели принца Такаока, сына японского императора Хэйдзе (806–809), при столкновении с тигром во время путешествия принца в Сингапуре.

В японском языке бытует множество поговорок, народных выражений, метафор и аллегорий, в которых с необычайной выразительностью, нередко с поразительной наблюдательностью и непосредственностью запечатлены наиболее характерные черты тигра, своеобразие его природы, приметы неистребимых повадок этого хищника.

Охара продолжает свой рассказ, и перед нами обнаруживаются речевые богатства японцев: поговорки, злые и острые словца, безобидная деревенская мудрость, квазиблагочестивые изречения, ехидно-озорные намеки, полные глубокого смысла. Язык – одно из наиболее ярких отражений истории страны, жизни народа.

– Некоторые из этих поговорок и метафор пришли в Японию вместе с китайской иероглификой и созданной на ней литературой, ставшими впоследствии достоянием японской культуры. Многие же порождены самими японцами и в определенной степени представляют собой народное образноречевое творчество. Вот несколько наиболее распространенных примеров: «Тигр уходит далеко, но возвращается всегда победителем», «В одном лесу не бывает двух тигров», «Уставился, как тигр на добычу», «Наступить тигру на хвост», «Выпустить тигра на базар». Немало из подобных выражений имеют глубоко социальный смысл. Например: «Быть с императором – все равно что с тигром»…

Бесшумно, почти незримо в нашей комнате время от времени появляется японка с черно-красным лаковым подносом. Свежезапаренный горячий чай заполняет влагой и теплом чашки из крупнозернистой керамики, грубоватость которой прекрасно контрастирует с тонким желтовато-зеленым напитком. Салатный отлив зеленого настоя, заполнившего чашки, обогащает цветовую гамму чайного натюрморта какой-то сочной свежестью. «Из красивой посуды, – гласит японская народная поговорка, – и чай вкуснее»…

Методично отпивая небольшими глотками чай, Охара сэнсэй без тени усталости раскрывает все новые этнографические и языковые богатства, созданные японским народом. И все полнее обнаруживается энциклопедический диапазон собеседника, содержательность и речевое своеобразие его повествования... Язык Охара сэнсэй в равной мере далек от утвердившегося казенного филологического жаргона и академической обкатанной гладкости. Он поистине «умеет вовремя выбрать нужный цветок».

– Полны аллегорического значения такие японские народные поговорки, как: «Тигр бережет свои когти, мудрец – свой язык» или «Тигр после смерти оставляет шкуру, человек – имя», «Лицо человека, а сердце – тигра», «И на тигра пойдет, и в пучину нырнет», «Кто хочет тигрят добывать, тот в логове тигра должен побывать», «Тигра ловят, чтобы шкуру снять» и т. п.

В японском языке существуют также другие идиоматические выражения, связанные с образом «тора». Например, «тораноко» – «тигренок» – означает нечто «весьма драгоценное», «исключительное», «редкое сокровище», потому что тигры, по наблюдению японцев, проявляют к молодым «тора» чрезвычайную любовь и нежность. Выражение «тораномаки» – «тигровый свиток», заимствованное из китайского языка, означает нечто «тайное», «сокровенное», «мудрое» и т. п. Происхождение этой идиомы, как это отмечается в литературных источниках, связано с сочинением о военной стратегии, которое получило известность как «тигровый свиток» и являлось своего рода каноном для китайских полководцев древности.

Заметим, кстати, что год «Тора», по старинному преданию, связан с воинственными свершениями, содержит в себе опасность междоусобиц и международных потрясений. Именно в год под зодиакальным знаком «Тигра», как об этом гласит хроника японских прорицателей, возникали кровопролитные войны, но жестокое фиаско неизменно постигало того, кто начинал побоище. И когда в Карибском море возникли грозные события, толкнувшие мир на крайнюю грань термоядерного кошмара, японские оракулы, само собою разумеется, не преминули напомнить «взаимосвязь» года «Тора» и трагической угрозы человечеству.

В многочисленных журнальных и газетных статьях указывалось также, что год «Тора», согласно поверью, рассматривается как «трудный», но «небезрадостный» или «небезнадежный». В этом году рекомендуется держаться «старого пути», «проявлять терпимость», «оставаться неактивным». Предполагается, что в году «Тигра» должны быть многочисленные «взлеты и падения», выражающие характер «тора». Это – «сильный год», исполненный «свирепых свершений». Но опасаться ничего не следует – «фортуна не изменит»!

Урожай риса в этом году, утверждают многочисленные авторы, не ожидается «очень обильным, как в предшествовавшие несколько лет». Он будет «нормальным», если «реки окажутся под контролем», а также будет уделено больше внимания «научному планированию и культивации»!

Психология мужского гигантизма

– Традиционные взгляды и старинные обычаи, – замечает Охара, – весьма жизнестойки и особенно глубоко коренятся в деревне среди японских землевладельцев. Считается, например, что северо-запад является «счастливым направлением» года «Тора», хотя рекомендуется воздерживаться в течение этого года от строительных работ. Не должны возводиться новые дома, ремонтироваться старые помещения: «держаться старого пути и не начинать ничего нового – таков закон года».

Родившимся под знаком «Тора» исполняется в 1962 году 12, 24, 36, 48, 60, 72 и 84 года. Поскольку «тора» отличается способностью быстро бегать, в Японии не рекомендуется жениться на девушках, родившихся в год «Тигра». Считается, что они «крайне неуживчивы и быстро убегают». В недавнем прошлом, а нередко и теперь в семьях с феодальным домостроем невестку, родившуюся в год «Тора», решительно не допускают в дом родителей мужа.

И напротив, рождение сына в год «Тора» в японской семье неизменно расценивают как счастливое событие. Мужчина, по старинному представлению, должен обладать определенной агрессивностью, всегда оставаться активным. «Салат хорош с уксусом, мужчины – с характером», «Слово мужчины должно быть твердым, как металл» и т. п. Вообще сын в представлении японцев – это прежде всего продолжение фамилии, рода. Сын также рассматривается как опора и надежда родителей, защитник и воин. «Меч – душа воина, зеркало – душа женщины», – гласит японская поговорка. Этот взгляд в определенной мере связан с конфуцианским моральным учением, которое, как известно, проникло в Японию из Китая. По слову Конфуция, «из трех бедствий отсутствие потомства есть главное». При этом древний китайский мудрец, разумеется, имел в виду мужское потомство, с которым органически связаны конфуцианские принципы сыновнего долга и культа предков…

Конфуцианские идеи нашли свое выражение в произведениях литературы и искусства. Они воплощены в поэтическом творчестве китайских и японских художников слова различных эпох. В книге стихотворений крупнейшего поэта древности Тао Юань-мина «Наставляю сына» содержатся такие строки:

 

Со стыдом обернусь –

седина на висках,

А за мной только тень.

И стою одинок.

Из трех тысяч грехов,

говорят мудрецы,

Без потомства прожить –

самый тягостный грех.

 

Из этого вытекает внимание и забота родителей о сыне с первого же часа его появления на свет. Примечательно, что для защиты от недугов и несчастий, как повелевает древний обычай, вывешивается голова тигра (нарисованная или из папье-маше) над новорожденным мальчиком сразу же вслед за омовением младенца после его рождения.

Именно мальчику суждено в японской семье с момента его рождения, – по японскому исчислению, ребенку исполняется год сразу в день его рождения, – пользоваться всеобщим вниманием и любовью. В Японии отмечается традиционный праздник – День мальчика – «Танго-но сэкку», или кратко «Танго», который празднуют 5 мая («Кодомонохи»). По свидетельству некоторых источников, обычай этот, освящающий мужское, светлое начало Ян, занесен в Японию из Китая вместе с конфуцианскими воззрениями, «Танго-но сэкку» со времени эпохи Токугава (1603–1867) отмечается японцами ежегодно, как одно из важнейших событий в жизни семей, в которых, разумеется, есть сыновья. По этому случаю выполняется ритуальный обряд благодарения за здоровье и подрастание мальчиков, а также моления за спасение их от болезней и сохранение от зловещих наваждений.

В день «Танго-но сэкку» японцы изготовляют яркие флажки и фигуры из бумаги или материи, символизирующие силы устрашения, боевое могущество. Искусно сделанные военные игрушки, выставленные в доме, предназначаются для воспитания мальчиков в духе бесстрашия и воинственности, в целях предстоящих сражений. Военные игрушки, миниатюрное оружие – мечи, боевые доспехи, луки и стрелы, а также армейские знамена – должны внушать мужскому поколению мужество самураев.

Уже в XVII столетии во время «Танго-но сэкку» стало обычаем проводить игры среди мальчиков в «себу» – душистыми водорослями, ирисовыми растениями, применяемыми в качестве флагов. Цветы ириса стали принадлежностью праздника мальчиков в связи с тем, что слово «себу», обозначающее «ирис», омонимично с другим «себу» – «почитание воинской доблести». И токугавские власти всемерно поощряли широкое и торжественное празднование «Танго-но сэкку», стимулируя таким образом воинственность – мужество. Для этого привлекались знатные самурайские семьи, вдохновлявшие участников проводимых пятого мая фестивалей.

Когда наступает весна, над крышами многих японских домов на специальных сооружениях – высоких шестах – красуются в воздухе пестрые изображения «тай» – «карпа» или «коинобори» – «карповые флаги», также символизирующие мужское начало. «Коинобори» получили распространение в Японии в XVIII веке. Сколько взвивающихся над кровлей бумажных карпов, столько мальчиков в доме. Карп, если верить древней мифологии, считается наиболее умной и сильной из рыб. Он способен легко плыть против стремительных потоков воды, чем обладают далеко не все рыбы. В японском фольклоре существует множество легенд и сказок о находчивости и смелости карпа. Заметим, кстати, что иероглифическое изображение карпа – «тай» – считается доброжелательным, поскольку звучание слова «тай» ассоциируется со словом «мэдэтай», означающим «радостный», «счастливый», «благополучный». Именно поэтому различные изображения карпа весьма широко используются для поздравлений, преподносятся друзьям и родственникам.

Во время «Танго-но сэкку» принято также вешать ирисы (себу) под крышей дома, у входа, на воротах. Праздничным лакомством в этот день служат «касивамоти» – сладкие рисовые пышки, приготовляемые в дубовых листьях. Для мальчиков устраивается также особая баня – «себую» – с вениками из ирисовых листьев. «Танго-но сэкку» является государственным праздником Японии.

Существует множество свидетельств, указывающих на свойственный японцам патологический мужской гигантизм. Этот недуг проявляется очень часто. В компании, гостях, среди друзей обычно восхищаются волевыми добродетелями мужчин, их бесстрашием, мудростью, гениальностью. Что до женщин, то, в самом лучшем случае, принято лишь умильно восторгаться их красотой («О молодости мужчины судят по душе, о молодости женщины – по лицу»), изысканными манерами, искусством домашнего уюта, молодостью («Циновка лучше поновее, а женщина – помоложе»), тонкостью вкуса, мастерством аранжировки цветов, проведения чайного церемониала… На «дочевладельцев» смотрят нередко как на причину разорения: «Мал мешок, а вмещает много; невелика дочь, а расходы огромны», – гласит японская поговорка.

Есть в Японии и праздник девочек – «Хина мацури», который отмечается 3 марта. Характерно, однако, что «Хина мацури», который еще называется «Хина-но сэкку» или «Момо-но сэкку», считается праздником кукол. В этот день японцы изготовляют различные куклы, наряжают их в красочные старинные одеяния аристократов и дворян, развлекаются и украшают ими дом, выставляют их на специальных ступенчатых пьедесталах, а затем избавляются от них. Существует обычай сплавлять кукол по течению реки, забрасывают их за свой частокол или на окрестностях поселений. Делается это для того, как гласит старинное предание, чтобы куклы, олицетворяя человека и покидая очаг, увлекли с собой невзгоды и злоключения рода, все несчастья и наваждения темных сил. Примечательно, что мрачные силы японского дома связываются именно с женским началом, что, как известно, проистекает из понятия «Инь», воплощающего женское начало, силы мрака и смерти, в отличие от «Ян», которое несет с собой мужское начало, светлые, лучезарные силы. Нередко встречаются японцы, весь лексический запас которых состоит из терминов превознесения мужской доблести и унижения «темного мира» женщин. Да и в японском языке немало характерных поговорок и пословиц, отображающих определенный взгляд на японок: «Один женский волос крепче воловьей упряжки бывает», «Женской косой и слона можно связать», «В ямочки на женских щеках крепости проваливаются», «Женщина захочет, сквозь скалу пройдет»…

И первоэлементы мужского гигантизма воспитываются у японских мальчиков уже с самой ранней поры. Особенно сильны предрассудки мужского гигантизма у японцев старшего поколения. Чуть ли не хорошим тоном у многих японцев, например, до недавнего времени считалось, а нередко замечается и теперь, для мужчин идти впереди жены, которая к тому же бывает навьючена тяжелыми вещами или несет на себе юного наследника. Возиться с вещами уважающий себя японец консервативных взглядов считает недостойным «истинного мужа».

Однажды почтенный с виду японец возмущался в моем присутствии тем, что токийские троллейбусы настолько переполнены, что «даже мужчинам не хватает сидячих мест»…

Строгое соблюдение канонов патриархального домостроя, жестокие имущественные барьеры, сугубая забота о своих предках и потомстве мужского начала, кастовый самурайский снобизм – таковы некоторые черты японского общества довоенных лет, до известной степени сохраняющие свое значение и по сей день.

Николай Федоренко

Из книги «Японские записи»

 

 

Читайте также: