ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
?


!



Самое читаемое:



» » Мировоззрение корана
Мировоззрение корана
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 16-05-2014 17:57 |
  • Просмотров: 4079

Вернуться к оглавлению

Глава III. Мировоззрение корана

Аллах - бог Корана

Уже начало первого из пяти "столпов" (аркан) веры в исламе догмат о единстве (ат-таухид) бога, Аллаха - в известной мере выражено в 1-й суре "аль-Фатихе" - "Открывающей" Коран, относимой к мекканским. В семи аятах этой суры читаем: "Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Хвала - Аллаху, господу миров милостивому, милосердному, царю (или властелину, владыке. - Л.К.) в день суда! Тебе мы поклоняемся и просим помочь! Веди нас по дороге прямой, по дороге тех, кого ты облагодетельствовал,- не тех, которые находятся под гневом, и не заблудших" (К., 1:1-7).

Сказанное довольно логично продолжено в начале 2-й суры, считающейся мединской. Она начата с трех букв - "алм", начертанных по правилам арабского письма, но какого-либо смыслового содержания не заключающих. Попытки объяснить эти буквы как иносказания, имеющие некий таинственный мистический смысл, доступный лишь пророку, ангелам и некоторым из мусульманских святых, не увенчались успехом. На наш взгляд, правы те исследователи, кто видит в них сохранившиеся пометки первых составителей или редакторов Корана, делавшиеся в технических целях. Такие сочетания букв предваряют 29 из 114 сур Корана, в 42-й суре они разделены на два соединения - "хм аск" (или по названию букв: "Ха мим. Айн син каф").

Вслед за "алм" во 2-й суре читаем: "Эта книга - нет сомнения в том - руководство для богобоязненных, тех, которые веруют в тайное и выстаивают молитву и из того, чем мы (Аллах. - Л.К.) их наделили, расходуют, и тех, которые веруют в то, что ниспослано тебе (посланнику Аллаха, которому сообщен или сообщается Коран. - Л.К.) и что ниспослано до тебя (другим посланникам и пророкам Аллаха. - Л.К.), и в последней (то есть в существовании загробной. - Л.К.) жизни они убеждены. Они на прямом пути от их господа, и они - достигшие успеха" (К., 2:1-4).

Таково преддверье, как бы порог Корана, если начать постигать его, не считаясь с составленными в позднейшее время "хронологиями". Как видим, в нем названы еще далеко не все черты и свойства Аллаха. Особо оговорена вера в загробную жизнь, что, по-видимому, вызвано тем, что это представление в исламе было одним из новых, мало разработанных в прежних верованиях арабов и, таким образом, могло вызывать с их стороны существенные возражения.

Во всей полноте свойства Аллаха раскрываются в Коране постепенно, почти безотносительно к тому, в каком бы порядке ни читать его "слово".

"Господь наш - Аллах", - читаем в 41-м аяте 22-й суры и 12-м аяте 46-й суры Корана. "Разве ты знаешь ему соименного?" (К., 19:66). "Бог! - нет божества, кроме него, у него - прекрасные имена" (К., 20:7). "Он - Аллах, творец, создатель, образователь. У него самые прекрасные имена. Хвалит его то, что в небесах и на земле. Он - великий, мудрый!" (К., 59:24). "У Аллаха прекрасные имена; зовите его по ним и оставьте тех, которые раскольничают о его именах. Будет им воздано за то, что они делают!" (К., 7:179).

Эпитетов или, иначе, "прекрасных имен божьих" мусульманские богословы насчитывают большое число, некоторые - более тысячи, но большинство - 99, утверждая, что сотое имя - неизвестное, искомое, которое-де знали лишь немногие из избранников Аллаха, например пророки Сулейман и Иса ибн Марйам, силой сотого имени они якобы смогли совершить немало чудес. С перечнями и пояснениями этих 99 "прекрасных имен" в некоторых странах Ближнего Востока выходит немало книжек и даже художественно оформленных многокрасочных почтовых открыток. Богословами разработано особое "учение об именах божьих".

В Коране об этих именах читаем: "Скажи: "Призывайте Аллаха или призывайте милосердного; как бы вы ни звали, у него самые лучшие имена" (К., 17:110); "Он-первый и последний, явный и тайный, и он о всякой вещи знающ" (К., 57:3); "Он-Аллах... знающий скрытое и созерцаемое... царь, святой, мирный, верный, охранитель, великий, могучий, превознесенный... творец, создатель, образователь. У него самые прекрасные имена" (К., 59:22-24).

Он, Аллах, которому нет соименного - "живой" (40:67), "бессмертный" (25:60), "присносущий" (20:110, 3:1), "его не объемлет ни дремота, ни сон" (2:256). Он вечен: "Всякая вещь гибнет, кроме его лика" (К., 28:88), его существа. На земле никто не вечен, "всякий, кто на ней, исчезнет, и остается лик твоего господа со славой и достоинством" (К., 55:26-27). Он, бог, - причина жизни и смерти: "он оживляет и умерщвляет" (57:2, 2:260, 3:150), "он живит и мертвит" (7:158; 9:117 и др.). "Он изводит живое из мертвого, и мертвое изводит из живого. Он оживляет землю, после ее омертвения..." (30:18). "Поистине, Аллах - дающий жизнь зерну и косточке; изводит живое из мертвого и выводит мертвое из живого! Это вам - Аллах" (К., 6:95).

В 6-й суре с 95-го по 103-й аят излагается целая программа могущества Аллаха, которая, прежде всего, исходит из представления, будто весь окружающий мир своим существованием обязан его воле, и не труд человека - земледельца, садовника, скотовода, а Аллах обусловливает саму возможность выращивания зерна, плодовых деревьев, садов, размножения скота, получения хорошего урожая, всех богатств живой природы.

Аллах "выводит утреннюю зарю и ночь делает покоем, а солнце и луну - расчислением" (времени. - Л.К.) (К., 6:96). Аллах - он тот, кто весь мир устроил ради человека, его удобства. Так, "он... устроил для вас звезды, чтобы вы находили по ним путь во мраке суши и моря" (К., 6:97). "Он-тот, который низвел с неба воду, и мы (бог. - Л.К.) произвели благодаря ей рост всякой вещи (каждого растения. - Л.К.), мы вывели из нее зелень, из которой выведем зерна, сидящие в ряд (в колосе. - Л.К.); и из пальмы, из ее завязей, бывают гроздья (фиников, отяжелевшие. - Л.К.), близко спускающиеся (к земле. - Л.К.); выводим и сады из винограда, и маслину, и гранаты, похожие и не похожие (один на другие. - Л.К.). Посмотрите на плоды этого, когда они (наливаются, поспевают. - Л.К.) приносят плоды, и на созревание их! Поистине, в этом - знамения для людей, которые веруют!" (К., 6:99).

Читая такие аяты Корана, понимаешь, что они продиктованы или написаны в расчете на читателя, которому знаком растительный мир Аравии и смежных с нею стран. Вообще в Коране выразительно передано чувство природы и то, как внезапная перемена погоды, например, может влиять на настроение человека. Правда, эти картины, как правило, не развернуты, а нарисованы будто отдельными мазками, для неосведомленного читателя требующими пояснения. Картины эти обычно вызваны, если можно так выразиться, прикладными миссионерскими целями, стремлением воздействовать на тех, кто еще не поддался проповеди всемогущества Аллаха, доводам нового вероучения. А таких в то время было, по-видимому, немало, и вели они себя по-разному.

Так, одни из них, "когда говорят им: "Уверуйте, как уверовали люди!" - они отвечают: "Разве мы станем веровать, как уверовали глупцы?" Разве нет? Поистине, они - глупцы, но они не знают! И когда они встречают тех, которые уверовали, они говорят: "Мы уверовали!" А когда остаются со своими шайтанами (обольстителями, проповедниками их старых культов. - Л.К.), то говорят: "Мы ведь - с вами, мы ведь только издеваемся". Аллах поиздевается над ними и усилит их заблуждение, в котором они скитаются слепо! Это - те, которые купили заблуждение за правый путь. Не прибыльна была их торговля, и не были они на верном пути!" (К., 2:12-15).

И вот в 16-м и 18-м аятах 2-й суры, продолжая эти увещевания и угрозы, Коран нашел уместным воздействовать на своего читателя или слушателя еще и образами, взятыми из наблюдения за людьми в необычных ситуациях. Прежде всего, за чувством растерянности, появляющимся у путника, который развел костер, осветивший окрестность, а внезапный ветер затушил его, оставив человека в мгновенно охватившем его мраке.

А вслед за этим, промолвив: "Глухие, немые, слепые, - и они не возвращаются", Коран добавляет еще образ странников ночью, в темень попавших, в грозу вымокших, ослепленных ярким блеском молний, а затем будто провалившихся в непроницаемый жуткий мрак и невольно остановившихся, боясь сделать еще хоть шаг. И вновь эта живая картина (или, вернее, канва, по которой ее можно воспроизвести) перебита и приглушена трафаретной для Корана фразой: "О люди! Поклоняйтесь вашему господу, который сотворил вас и тех, кто был до вас, - может быть, вы будете богобоязненны! - который землю сделал для вас ковром, а небо зданием, и низвел с неба воду, и вывел ею плоды пропитанием для вас. Не придавайте же Аллаху равных..." (К., 2:21-22).

Так Коран и здесь подводит читателя к одному из главных доводов единства Аллаха как бога, которому "нет равных". Доказательством на этот раз служит семейно-родовой аргумент: у Аллаха нет семьи: нет отца, братьев, сына, жены, дочери, детей, откуда же быть "равному"? В памятнике, отражающем период краха первобытнообщинных отношений и установления классового общества, этот довод закономерен и логичен.

О том, что у Аллаха нет семьи, говорят в Коране не только люди, но и джинны - духи, демоны, созданные Аллахом; согласно мусульманским представлениям, раньше людей из "знойного" или "чистого", бездымного огня (15:27; 55:31). В суре 72 - "Джинны" по этому поводу читаем: "Скажи: "Открыто мне, что слушал сонм джиннов, и сказали они: "Поистине, слышали мы Коран дивный! Он ведет к прямому пути. И уверовали мы в него, и никогда не придадим мы нашему господу никого. И он... не брал себе ни подруги, ни ребенка. Говорил глупец среди нас на Аллаха чрезмерное. Мы думали, что никогда не будут говорить люди и джинны на Аллаха ложь... И мы думали, что никогда не обессилим мы Аллаха на земле, и никогда не обессилим его бегством (уходом от него, от его признания. - Л.К.). И мы, когда услышали про прямой путь, мы уверовали в него; а кто уверует в господа своего, тот не боится обиды и безумства. И среди нас есть предавшие себя Аллаху (иначе говоря, джинны, ставшие мусульманами. - Л.К.), и среди нас есть отступившие; а кто предал себя (принял ислам, покорность Аллаху. - Л.К.), те пошли прямым путем, а отступившие - они дрова для геенны", для джаханнам (К., 72:1-5, 12-15).

Итак, и тут для составителей этого текста мир людей и духов, демонов, джиннов был одинаково реален. Более того, и те и другие слушают Коран!

"Глупцом" или "сумасбродом" в 4-м аяте 72-й суры, согласно мусульманской традиции, опирающейся на 48-й аят 18-й суры Корана, где об Иблисе сказано, что "был он из джиннов", назван дьявол ислама Иблис. В других местах Корана Иблис - ангел, ослушавшийся Аллаха и за это низверженный с небес и строящий козни людям. Это мусульманский сатана, шайтан. "Проклял его Аллах. И сказал он: "Я непременно захвачу от твоих рабов долю назначенную, и собью их с пути, и возбужу в них мечты, и прикажу им, и пусть они будут обрезывать уши у скота (будто им завладел другой хозяин. - Л.К.), и прикажу им, и пусть они будут изменять творение Аллаха!" Кто берет сатану заступником помимо Аллаха, тот потерпел явный убыток! Он обещает им и возбуждает в них мечты. Но обещает им сатана только обольщение! У этих убежище - геенна, и не найдут они от нее спасения!" (К., 4:118-120).

Коран особо оговаривает, что как придание Аллаху других богов, так и обольщение, почитание сатаны, отступника Иблиса, способного отвращать верующих от Аллаха, - крайнее, непростительное заблуждение. Не случайно Иблис именуется "врагом Аллаха", "отцом горечи", зла. А тот, кто устоял против козней Иблиса, прогнал его, ставится в пример всем мусульманам. Так, среди мусульман широко распространено сказание о пророке Ибрахиме, прогнавшем дьявола в долине Мина близ Мекки. В память об этом эпизоде и сейчас во время хаджжа паломники совершают в этой долине обряд "побиения шайтана". С этим связано и часто употребляемое заклинание: "Прибегаю к Аллаху от шайтана, побиваемого камнями!"

Обряд "побиения шайтана", как и вообще хаджж, уходит своими корнями к культам древней Аравии, включавшим обряд бросания камешков в долине Мина для того, чтобы отогнать злых духов, джиннов и им подобных "нечистых" существ от места, где происходило жертвоприношение.

Культ Иблиса занимает в исламе значительное место, как и сохраняющееся в нем почитание святых. Это свидетельствует о том, что ислам не составляет исключения среди монотеистических религий, для каждой из которых характерны "уступки политеизму"[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 490.]. Даже знакомый по Корану догмат ислама "Нет божества, кроме Аллаха" в большинстве направлений и сект ислама связан с почитанием святых. Последователи шиизма, а также близких ему течений, произнося догмат о единстве Аллаха, наряду со словами "и Мухаммед - посланник божий" или вместо них говорят: "И Али приближенный божий". Почти в любом мусульманском "катехизисе" содержится наряду с учением о пророках и их чудесах параграф о святых. В оправдание культа святых богословы обычно ссылаются на 63-й аят 10-й суры Корана, где сказано о "близких, родных Аллаху" или, согласно богословскому толкованию, о "друзьях божиих", которым "не будет ни страха, ни печали".

Во всяком случае, утверждать, что ислам характеризуется "строжайшим монотеизмом"[Шаймухамбетова Г.Б. Философия и религия в историко-культурном развитии Востока (к постановке вопроса). Философия и религия на зарубежном Востоке. XX век. М., 1985, с. 35.], - значит не считаться с реальным положением. Ведь в исламе признается и существование ангелов, в том числе особо приближенных к Аллаху, как Джибриль (Джабраиль), Михаиль, Исрафиль и Азраиль, которым передаются приказания и указания всевышнего, предназначенные для посланников, пророков и других ангелов, возглавляющих их отряды, находящиеся на семи небесах, у райских врат, на "преградах" между раем и адом - и в преисподней. Есть еще ангелы, которые, как сказано в Коране, "носят трон (Аллаха. - Л.К.) и которые вокруг него превозносят хвалу господу их, и веруют в него, и просят прощения тем, которые уверовали" (К., 40:7). А Иблис хотя и падший ангел, однако он таков, что способен противостоять Аллаху, сбивать верующих с "прямого пути", заставлять "признавать правдой его мысль" (К., 34:20). В образе Иблиса и в изображении его борьбы за верующих против Аллаха заметны сильные отзвуки религиозного дуализма, борьбы тьмы со светом, зла против добра, мотивы, существующие и в других верованиях - зороастризме, маздеизме.

Есть в демонологии ислама и вера в страшное существо Даджжаль. Он, согласно религиозному учению, прикован цепями к утесу на необитаемом острове посреди океана, где его кормят и охраняют джинны. Перед концом мира Даджжаль установит свое недолгое, но крайне разорительное, жестокое царство на земле. Лишь спустившийся в это время с четвертого неба Иса ибн Марйам сможет один или с помощью махди - другого "благонаправленного" Аллахом существа - покончить с разбойным царством Даджжаля и восстановить на земле чистоту и силу ислама.

А шииты наиболее распространенного толка имамитов, или, иначе, исна'ашария - "дюженников", веруют в наследственных имамов - глав своей общины и государей, которых было всего 12. Последний из них Мохаммед аль-Махди. По их представлению, этот имам еще мальчиком шести-девяти лет таинственно исчез: случилось это, по их подсчетам, в восьмидесятых годах IX века. Имамиты именуют исчезнувшего имама Мохаммедом Мунтазаром, то есть Ожидаемым, и верят, что он вернется и наполнит землю справедливостью. В этой вере, возникшей в средние века, причудливо отразилась народная мечта о лучшем будущем. Согласно шиизму, их Ожидаемый - мессия, он - махди, ка'им, сахиб аз заман, худжжат, то есть он "благонаправленный", "тот, кто поднимается после исчезновения", он "господин времени", аргумент веры.

После исчезновения Мохаммеда аль-Махди более 60 лет общину шиитов-имамитов возглавляли его векили - уполномоченные, "регенты", а затем наступил период его "великого сокрытия", продолжающийся и в наши дни. Согласно вере, сокрытый имам жив, без него немыслимо существование не только общины имамитов, но и всего человечества, земли, мира. Как писал ан-Наубахти, теолог IX века, современник Мохаммеда аль-Махди, "если бы земля осталась", без исчезнувшего имама даже лишь "на час, то она погрузилась бы (во мрак) вместе с теми, кто (обитает) на ней"[Ал-Хасан ибн Муса ан-Наубахти. Шиитские секты (Фирак аш-ши'а). М.,1973, с. 190-191.]. "И ни нам, ни одному из верующих не дозволено избирать имама по (своему) суждению и выбору... И имам лучше знает себя и свое время, чем мы"[Там же, с. 191.].

Поэтому же он - "господин времени" - находил и находит, согласно вере имамитов, того или тех, через которых он считает возможным и нужным, оставаясь сокрытым, подобно мечу, "вложенному в ножны", выразить свою волю, передать свое решение.

Все это показывает, сколь проницательно основоположники марксизма писали об "уступках политеизму", которые характерны для монотеистических религий.

Можно было бы привести множество примеров, показывающих, сколь широки "прерогативы" в исламе и лиц, имеющих своих исторических прототипов, которых верующие оценивают как святых. Остановимся лишь на нескольких. Впрочем, как увидит читатель, "успеху" действий этих лиц в немалой степени способствовала доверчивость почитавших их людей, не знавших действительных причин такого грозного явления природы, как, например, землетрясение.

В первом случае речь пойдет об известном шейхе мусульманского мистического (суфийского) ордена накшбанди шейхе Абу Язиде Бистами (ум. ок. 878 г.). В прославляющем его произведении "Свет наук" ("Hyp аль-улум"), приписываемом крупному шейху Х-XI веков Абу-ль-Хасану Харакани, читаем, как однажды этот шейх сказал: "О боже, уведоми землю о любви моей!" Земля затряслась. Некто сказал: "О шейх, земля начала трястись!" - Он ответил: "Да, ее уведомили!"[Hyp аль-улум. - Иран. 1929, т. 3, с. 212 (перевод).].

Второй случай относится к первой половине XIX века, к первому имаму Дагестана и Чечни Гази Мухаммеду, призвавшему горцев к борьбе против царизма под лозунгом газавата (джихада). В "Хронике Мухаммеда Тахира аль-Карахи" рассказано, как после неудачной для Гази Мухаммеда битвы под Хунзахом "некоторые люди из гимримцев в их мечети после полуденной молитвы говорили в присутствии Гази Мухаммеда: "Этот привел в движение великие междоусобицы и сделал мир тесным для народа". Они как бы упрекали Гази Мухаммеда. Тогда Гази Мухаммед, рассерженный и обиженный их словами, закричал: "Аллах, Аллах"[Глосса: "А в другом рассказе - и сказал Гази Мухаммед: "Меня не заботит, как бы не перевернулся мир, так или этак", и он повернул рукой направо и налево, и мечеть задвигалась, как его рука, направо и налево, и испугались те..." и т. д.]. И затряслась мечеть. Те устрашились и сказали: "Давайте же покаемся". Гази Мухаммед быстро встал и сказал: "Я уже покаялся раньше" - и ушел к себе домой. Это было то сильное землетрясение, которое произошло в Дагестане в то время, в ту эпоху"[Хроника Мухаммеда Тахира ал-Карахи. М.-Л., 1941, с. 52.].

Итак, ислам - религия, изобилующая многими противоречивыми и не всегда достаточно изученными представлениями. Не составляет в этом отношении исключения и его главная книга - Коран. Так, в одних его аятах существование Аллаха доказывается тем "знамением", что птицы держатся в воздухе, летают, их, утверждает Коран, "поддерживает только Аллах" (К., 16:81). В других - содержатся представления гораздо более сложные, заставляющие вспомнить религиозно-философские постулаты гностиков или близких им течений, вроде: "Аллах есть свет небес и земли" (24:35). Не случайно именно это положение Корана стало особенно часто разъясняться богословами XX века.

С этой сложностью Корана, как и с его противоречиями и разностильностью, нельзя не считаться. Их правильному пониманию помогает обращение к истории ислама.

О том же, чем подкупали мусульман, чтобы те, обращаясь к Корану, выучили первый "столп" вероучения, может сказать такой хадис, возводимый к пророку Мухаммеду: "Посланник Аллаха... сказал: "Кто десять раз прочтет до конца: "Скажи: "Он - Аллах - един..." (то есть 1-й аят 112-й суры Корана "аль-Ихлас" - "Очищение". - Л.К.), тому Аллах выстроит дом в раю". Умар б. ал-Хаттаб (Омар, впоследствии второй халиф. - Л.К.) спросил: "А если мы это сделаем многократно?" Посланник Аллаха ответил: "(Тогда) Аллах сделает еще больше и лучше"[Абд ар-Рахман ибн Абд ал-Хакам. Завоевание Египта, ал-Магриба и ал-Андалуса. М., 1985, с. 323. Впрочем, этот хадис из обширного раздела "Асхабы посланника Аллаха... которые приехали в Египет и в передаче хадисов от которых люди сотрудничают, но которых они считают не вполне достойными доверия в отношении хадисов" (там же, с. 281-347).].

Сколь бы ни был достоин или недостоин доверия этот хадис, возведенный к пророку Мухаммеду и Омару ибн аль-Хаттабу, он мог быть рассчитан только на тех, кто слепо верил в возможность весьма облегченного получения райских благ. Таких людей, даже судя по Корану, в то время едва ли было чрезмерно много. К тому же факты убеждают, что вера в рай и ад у большинства арабов еще только выделялась из довольно смутных представлений о посмертных блужданиях души человеческой.

Впрочем, мы еще вернемся к этому. Сейчас же продолжим ознакомление с тем, что сказано в Коране об атрибутах (сифат), свойствах Аллаха.

Не раз в Коране утверждается, что Аллах знает все, что есть на небе и на земле, все тайное и явное. "Поистине, от Аллаха не скрыто ничто на земле и на небе" (К., 3:4). "Аллах лучше знает несправедливых! У него - ключи тайного; знает их только он. Знает он, что на суше и на море; лист падает только с его ведома, и нет зерна во мраке земли, нет свежего и сухого, чего не было бы в книге ясной (в Коране. - Л.К.). И он - тот, который успокаивает вас ночью и знает, что вы добываете днем... Потом (после того, как завершился "назначенный срок" вашей земной жизни. - Л.К.) - к нему ваше возвращение, потом он (на страшном суде. - Л.К.) сообщит вам, что вы делали. Он - властвующий над своими рабами, и посылает он над вами хранителей ("благородных писцов", записывающих добрые и злые дела и помыслы каждого: "Знают они, что вы делаете". 86:10-12. - Л.К.). А когда приходит к кому-нибудь из вас смерть, наши посланцы (наблюдая и ничего не упустив, завершив миссию невидимых лазутчик-овосведомителей. - Л.К.)... возвращены будут к Аллаху... О да, у него власть, и он самый быстрый из производящих расчет!" (К., 6:58-62).

Таким образом, "всезнание", "всеведение" Аллаха не нейтрально: следя за каждым, он предпринимает и соответствующие меры воздействия-наказания или награды, обещает ничего не оставить без последствий. С помощью организованного им сыска, требующего огромного числа тайных ангелов-осведомителей, получив от них надлежащий отчет, Аллах намерен рассчитаться с каждым. "От него не утаится вес пылинки в небесах и на земле, и меньшее этого, и большее этого..." (К., 34:3). "Он совершенно знал вас и тогда, когда созидал вас из земли, и тогда, когда вы были зародышами в чревах матерей ваших" (53:33). "Мы, говорит Аллах, - самый верный из счетоводцев" (21:48).

Зная жизнь каждого человека, каждой твари, Аллах, по Корану, знает и то, когда наступит "час" - последний, смертный час. "Поистине, у Аллаха ведение о часе: он низводит дождь и знает, что в утробах, но не знает душа, что она приобретет завтра, и не знает душа, в какой земле умрет. Поистине, Аллах - ведущий, знающий!" (К., 31:34). "Аллах знает, что несет всякая самка, насколько сжимаются и насколько увеличиваются утробы. Ведь всякая вещь у него по мере" (К., 13:9). Людей, животных - всех знает Аллах, ничто не скроет их чувств и намерений от него. "Ужели, - когда укрывают они сердца свои, чтобы утаиться от него, - ужели - в то время, когда закутываются они своими одеждами - не знает он того, что скрывают они, как и того, что показывают? Он знает внутренность сердец" (11:5-7). Еще Адаму, первому человеку, сотворенному Аллахом, "он сказал: "Разве я вам не говорил, что знаю скрытое на небесах и на земле и знаю то, что вы обнаруживаете, и то, что скрываете?" (К., 2:31). "Поистине, Аллах знает скрытое на небесах и на земле! Аллах видит то, что вы делаете!" (К., 49:18). Аллах "знает, что входит в землю и что выходит из нее; что нисходит с неба и поднимается на него" (К., 34:2). "Разве ты не видишь, что Аллах знает то, что на небесах и что на земле? Не бывает тайной беседы трех, чтобы он не был четвертым, или пяти, чтобы он не был шестым; и меньше, чем это, и больше, без того, чтобы он не был с ними, где бы ни были они. Потом сообщит он им, что они делали, в день воскресения: ведь Аллах о всякой вещи знающ!" (К., 58:8). По словам Аллаха: "Мы создали человека и знаем, что внушает ему душа его: мы к нему ближе его шейной жилы" (50:15). Объемля всех и все "своим знанием" (65:12), Аллах определяет "решение" судьбы каждого (40:12). Он заранее знает их поступки, за которые в дальнейшем с них же спрашивает и наказывает. Эта божественная "логика" давно вызывала немало недоумений, что нашло отражение во многих произведениях деятелей науки и литературы стран распространения ислама. Еще в первой половине IX века именно эти недоумения получили выражение в упоминавшемся нами рационалистическом течении мутализитов, сторонники которого учили о свободе человеческой воли и отрицали догматы о предопределении и несотворенности Корана. И хотя это течение вскоре было разгромлено, но критика догм и учений ислама не утихала, что отразилось, в частности, в народном творчестве на разных языках, например, на тех, на которых говорили и писали в Аббасидском халифате. Великий поэт и ученый Омар Хайям (ок. 1048 - между 1123-1131) родом из Нишапура (Иран), в одном из приобретших большую популярность четверостиший (рубай), обращаясь к Аллаху, писал:

Ты расставляешь западни на всех путях моих,

Грозишь убить, коль попадусь я вдруг в одну из них,

Ты сам ведь ставишь западни! А тех, кто в них попал,

Бунтовщиками ты зовешь и убиваешь их?

(Перевод В. Державина)

Как математику и астроному, труды которого составили эпоху в точных науках, Омару Хайяму особенно претила непоследовательность всевышнего. Да и кто такие люди, если все их действия и помыслы заранее известны ему, предопределены?

Кто мы? Куклы на нитках, а кукольщик наш - небосвод.

Он в большом балагане своем представленье ведет.

Нас теперь на ковре бытия поиграть он заставит,

А потом в свой сундук одного за другим уберет.

(Перевод В. Державина)

Мутазилиты и те, что следовали за ними и высказывали вольнодумные взгляды, выступали и против антропоморфизма, проявлений которого немало в Коране. Действительно, у каждого, кто обращается к образу всевышнего в Коране, объемлющего "своим знанием все вещи" (6:80), невольно встает вопрос: а чем же он познает, при помощи чего он "всеведущ"? И вот оказывается, что он антропоморфен, у него те же органы чувств, что и у тех, кто трудился над собиранием и составлением Корана.

Аллах прежде всего обладает зрением и слухом, он "слышащий, видящий" (22:60; 31:27; 42:8; 58:1), "слушающий, видящий" (К., 40:21), "всеслышащий, всевидящий" (К., 17:1). Что же Аллах видит? "Аллах видит рабов!" (К., 40:47), он "видит своих рабов" (К., 3:19). Аллах не схож с богами родо-племенного общества, считавшимися с родственными отношениями, и в этом помогают ему органы чувств. Коран говорит тем, кто не уверовал в Аллаха: "Не помогут вам ни ваши родственники, ни ваши дети в день воскресения (страшного суда. - Л.К.). Он разделит вас (отделит одних от других. - Л.К.): Аллах видит то, что вы делаете!" (К., 60:3).

Видя то, что делают люди, Аллах, по словам Корана, может помочь им или, напротив, помешать, наказать их. Так, к своему пророку Дауду Аллах благоволил: "Мы смягчили ему железо: "Делай спускающиеся вниз (укрывающие бойца брони, кольчуги. - Л.К.) и размеряй панцирь. Делайте благое, я ведь вижу то, что вы делаете!" (К., 34:10). Но, оказывая Дауду покровительство, Аллах подчеркивает, что ценит выражаемую ему благодарность, вспоминая и одобряя за это не только самого Дауда, но и его "род": "Немногие из моих рабов благодарны!" (К., 34:12). И в познании этого обстоятельства Аллаху, по Корану, помогает зрение. Тому свидетель история пророков, суть которой сжато изложена в 5-й суре.

В этой суре Аллах говорит: "Мы взяли договор с сынов Исраила и послали к ним пророков. Всякий раз, как приходил к ним посол с тем, что не любили их души, - одних они сочли лжецами, а других избивают. И они думали, что не будет напасти, и были слепы и глухи. Потом обратился к ним Аллах, потом (вновь. - Л.К.) были слепы и глухи многие из них; а Аллах видит то, что они делают!" (К., 5:74-75).

Знание, видение Аллахом того, что делается людьми на земле, важно, как оказывается, и для подведения своего рода социального баланса, сохранения, если прибегнуть к современной терминологии, классового мира. Ибо, согласно Корану, "если бы уширил Аллах удел своим рабам, они возмутились бы на земле, но он низводит (свои блага не щедро. - Л.К.) по мере, как пожелает: ведь он о своих рабах сведущий, видящий!" (К., 42:26).

О зрении и слухе Аллаха Коран напоминает и в чисто конфессиональных целях, с точки зрения ревностного соблюдения молитв салата, намаза. Так, читаем: "И полагайся на славного, милосердного, который видит тебя, когда ты встаешь (на молитву. - Л.К.), и как обращаешься среди поклоняющихся. Ведь он -слышащий, знающий!" (К., 26:217-220). В 12-й суре Корана, где изложен арабский вариант известного сказания об Йусуфе, Аллах, услышав обращенные к нему слова юноши, что "темница мне милее того, к чему меня призывают", дал ему силы противостоять соблазну прелюбодеяния. Он "отвратил от него их козни (попытки влюбившейся в Йусуфа жены его египетского хозяина, которому он был продан братьями, совратить его. - Л.К.). Поистине, он - слышащий, знающий!" (К., 12:33-34). Кстати, кораническая версия этого рассказа легла в основу сюжета многих художественных произведений о Йусуфе, созданных в последующие века классиками Востока (одно из них - поэма "Юсуф и Зулейха" до недавнего времени приписывалась гению персидской и мировой поэзии Фирдоуси (ок. 934-1030), другая одноименная поэма, написанная в 1409 году в городе Балхе на староузбекском языке, принадлежит поэту Дурбеку.

Антропоморфные свойства Аллаха в Коране предстают и как доводы против козней шайтана, сатаны. Так, читаем: "А если постигает тебя от сатаны какое-нибудь наваждение, то ищи убежища у Аллаха: ведь он слышащий, ведающий!" (К., 7:199). Слух бога - гарантия правильности его суда: "Аллах решает во истине, а те, которых они (многобожники. Л.К.) призывают вместо него, не решают ничего. Поистине, Аллах слушающий, видящий!" (К., 40:21).

Исключительное место среди свойств Аллаха отведено его слову, "речи господней". "Он - зиждитель небес и земли, и когда определит быть чему, только скажет тому: "Будь!" - и оно получает бытие" (2:111). Такова и история Земли и всей Вселенной: "Он тот, кто сотворил небеса и землю, истинно, в то время, когда он сказал: "Будь!" и они получили бытие" (6:72).

Еще анализировавшая терминологию Корана К.С. Кашталева отметила, что "религиозные свидетели понимаются Кораном прежде всего как очевидцы откровения, или данного непосредственно богом (пророку), или через пророка (верующим). Их слова рассматриваются как показания очевидцев и, следовательно, имеют всю силу свидетельского показания"[Кашталева К. О термине "шахида" в Коране. - Доклады Академии наук СССР, серия В. Л., 1927, с. 120.]. И в числе отличий некоторых из них - то, что с ними говорил Аллах. Об этом в Коране читаем: "Вот - посланники! Одним мы дали преимущество перед другими. Из них были такие, с которыми говорил Аллах и вознес некоторых из них степенями" (К., 2:254). Так, Аллах говорил с Мусой, своим посланником. "И обещали мы (Аллах. - Л.К.) Мусе тридцать ночей и завершили их десятью. И свершился срок господа твоего в сорок ночей... И когда пришел Муса к назначенному нами сроку и беседовал с ним господь, он сказал: "Господи! Дай мне посмотреть на тебя". Он сказал: "Ты меня не увидишь, но посмотри на гору; если она удержится на своем месте, то ты меня увидишь". А когда открылся его господь горе, он обратил ее в прах, и пал Муса пораженным" (К., 7:138- 139). Столь грозен был лик бога, о котором пишут как о нежнейшем и всемилостивейшем. В Коране же об этой беседе еще сказано, что "Аллах говорил с Мусой разговором" (К., 4:162), то есть, очевидно, так, как говорят между собой люди!

Разговор Аллаха со своим посланником происходил без свидетелей и рисуется в Коране как исключение. Были, однако, и недовольные этим. О них сказано: "Говорят те, которые не знают: "Если бы заговорил с нами Аллах или пришло бы к нам знамение!" Так говорили и те, которые были до них..." (К., 2:112). И Коран разъясняет: "С человеком Аллах говорит не иначе, как только чрез откровение, или из-за завесы; или посылает посланника и, по своему изволению, открывает ему, что хочет..." (42:50-51). О "разговоре" с Мусой здесь не упомянуто, но не потому, что это было "впоследствии", как следует из комментария к этому аяту[См.: Коран. Перевод и комментарии И.Ю. Крачковского, с. 593.]. Ибо сура 42 считается в основном мекканской (3-го периода), а не данной до Мусы. А из обстоятельств разговора Аллаха с Мусой следует, что хотя она велась один на один, но не с глазу на глаз, а из-за укрытия, когда Аллах находился "позади завесы"!

Хотя письменность у арабов существовала уже давно, тем не менее большой объем их первой прозаической книги, составлявшейся как "слово Аллаха", не мог не изумлять их своими размерами, а также словоохотливостью всевышнего. Так, очевидно, в Коране появилось объяснение и этой его особенности. "Скажи: "Если бы море было чернилами для слов господа моего, то иссякло бы море раньше, чем иссякли слова господа моего, даже если бы добавили еще подобное этому" (К., 18:109). То же образно передано и в 26-м аяте 31-й суры, где гиперболизация более внушительна: "Если бы все дерева, какие есть на земле, сделались бы письменными тростями, и после того это море (по-видимому, Красное. - Л.К.) обратилось бы в семь морей чернил: то и тогда (все. - Л.К.) слова божьи не переписаны будут".

Грозной, разрушительной силой обладает не только лицо Аллаха, сам его вид, но и его слово - Коран. Об этом в Коране же от имени Аллаха написано: "Если бы мы ниспослали этот Коран на какую-нибудь гору, то ты увидел бы, как она понизилась бы и распалась бы на части от страха божия" (59:21).

В спорах, которые в свое время вели мутазилиты, особенно часто упоминался 17-й аят 69-й суры, где сказано, как восемь ангелов, вместо обычных четырех, в день, когда "падет падающее, и небо расколется, и будет оно в тот день слабым... понесут трон господа твоего над ними..." (К., 69:15-17). И хотя, как мы знаем, в Коране есть аят, гласящий об Аллахе, как "свете небес и земли", проникающем повсюду, и еще в нем можно прочитать, что, "куда бы вы ни обратились, там лик Аллаха" (К., 2:109), но там же содержатся аяты, в которых бог предупреждает, что оказаться перед его лицом опасно не только человеку, но и горе. В нем же читаем, что необходимости "стояния перед" Аллахом или хотя бы нахождения около его "места" боятся (14:17; 79:40-41 и др.). Есть, впрочем, в Коране и аяты, где обещание увидеть "лик Аллаха" выдано за награду верующим за их доброхотные подношения и т.п., а их "стремления к лику господа" названы столь существенными, что должны быть "вознаграждены" (92:19-21). В таких местах Коран порой поднимается до освещения широких социальных мотивов.

Интересна с этой стороны сура 13, обычно относимая к последнему мекканскому периоду и частично к мединским "знамениям". Коран говорит о верующих, которые "выполняют завет Аллаха и не нарушают обещания... которые терпели, стремясь к лику своего господа, и простаивали молитву, и давали из того, чем мы их наделили, и тайно и явно, и отгоняют добром зло. Для этих - воздаяние жилища - сады вечности. Войдут в них те, кто был праведен из их отцов, и супруг, и их потомства. И ангелы входят к ним через все двери: "Мир вам за то, что вы терпели!" И прекрасно воздаяние жилища!" (К., 13:20-24).

Итак, тут стремящиеся увидеть лицо (ваджх) Аллаха, особенно те из них, кто терпел невзгоды, приглашаются в рай, где им обещается не только доброе жилище со многими дверями, но и сохранение семейных привязанностей, если родственники - их отцы, супруги, дети - также добрые мусульмане.

Эти мотивы, связанные с осуждением ростовщичества, взимания чрезмерного процента, лихвы, прибыли, есть и в других аятах. Так, читаем: "Давай же близкому его право, и бедняку, и путнику. Это лучше для тех, которые желают лика Аллаха... То, что вы даете с прибылью, чтобы оно прибавлялось в имуществе людей, - не прибавится оно у Аллаха. А то, что вы даете из очищения (по-арабски "заката" своего рода подоходного налога с мусульман. - Л.К.), желая лика Аллаха, - это те, которые удваивают" (К., 30:37-38) (свою посмертную "долю". - Л.К.).

Коран не раз упоминает о руке или руках Аллаха. Так, уже в суре 2 можно прочитать, что в его "руке - благо" и "милость" или "щедрость". В суре 48, где говорится о тех, кто присягает в верности мусульманской общине, их клятва изображается с помощью образа: "Рука Аллаха - над их руками" (К., 48:10). И в суре 5, считающейся последней мединской главой Корана, передающей весьма острые отношения руководства мусульманской общины с иудеями, вновь возникает образ рук Аллаха: "Чтобы их раввинам и книжникам удержать их от их греховных речей и пожирания ими незаконного... Дурно то, что они делают! И сказали иудеи: "Рука Аллаха привязана!" (в смысле "Аллах скуп". - Л.К.). У них руки связаны (по разъяснению И.Ю. Крачковского: это они "явятся на суд с привязанными к затылку руками". - Л.К.), и прокляты они зато, что говорили. Нет! Руки у него распростерты: расходует он, как желает... Мы бросили между ними вражду и ненависть до дня воскресения. Как только они зажгут огонь для войны, тушит его Аллах. И стремятся они по земле с нечестием, а Аллах не любит распространяющих нечестие!" (К., 5:68-69).

О руках Аллаха упоминает Коран и в рассказе о том, как он создал человека "своими руками" (38:75).

В числе не внешних, но внутренних антропоморфных черт, которыми Коран характеризует Аллаха, следует назвать хитрость.

"Хитрость во всей своей полноте у Аллаха", - читаем в Коране (13:42). Аллаха никто не перехитрил. Так, иудеи хитрили против Исы: "И хитрили они, и хитрил Аллах, а Аллах - лучший из хитрецов" (К., 3:47), и за ним остался верх. И вот мекканцы, не верящие посланнику Аллаха, "ухищряются против тебя... чтобы задержать тебя или умертвить, или изгнать. Они ухищряются, и ухищряется Аллах. А ведь Аллах - лучший из ухищряющихся!" (К., 8:30).

Один из секретов действенности хитрости Аллаха, по Корану, в том, что он имеет активных посланников, которым знакомы приемы сведущих лазутчиков, опережающие ухищрения врагов. "Скажи: "Аллах быстрее хитростью", - ведь наши посланники записывают ваши хитрости" (К., 10:22). И эти ухищрения порой крайне жестоки. Вот, например, краткий рассказ в суре 27 о самудянах и их пророке Салихе. Из них "было в городе девять человек, которые... распространяли нечестие... Они замышляли хитрость (против семьи присланного к ним пророка. - Л.К.), и мы замышляли хитрость, а они и не знали. Посмотри же, каков был конец их хитрости! Мы погубили их и их народ - всех. И вот - это дома их, разрушенные за то, что они были несправедливы" (К., 27:49, 51-53). Итак, девять замыслили зло, а тот, кто знал, погубил "их и их народ всех". И погубил, судя по описанию Корана, с помощью разрушительного землетрясения. Это находит подтверждение и в других аятах о гибели самудян (см. 7:76, 41:12-16). Похоже, что и в соответствии с моралью того времени, когда записана эта легенда, она выглядела совсем не гуманно, чем и вызвана была "компромиссная" фраза: "И спасли мы тех, которые уверовали и были богобоязненными" (К., 27:54). Однако это "дополнение" лишь подчеркнуло жестокость "любвеобильного", тут же продиктовавшего: "Поистине, в этом - знамение для людей, которые знают!" (К., 27:53).

В одном из подобных рассказов некоторые исследователи хотят видеть отголосок сказания о Вавилонской башне[Так, Саблуков усматривал в этом аяте "намек на вавилонское столпотворение" - Коран, законодательная книга мухаммеданского вероучения. Перевод и приложения к переводу Саблукова Г. Казань, 1898, с. 45 (приложения). Крачковский ограничился более нейтральным примечанием: "Общий характер: Вавилонская башня". - Коран. Перевод и комментарии И.Ю. Крачковского, с. 555.], но в Коране нет речи о "смешении языков". Это уже знакомая нам тема - "ухищрение на ухищрявшихся". Читаем: "Ухищрялись те, которые были до них, и Аллах погубил их здание от оснований. И упала на них сверху крыша, и постигло их наказание оттуда, откуда они и не знали" (К., 16:28). И назидание тут очевидное; чужие хитрости для Аллаха - ничто, ведь их ухищрения для него - "всезнающего" - известны, и он заранее осведомлен, как и когда с ними покончить!

Таков образ Аллаха в Коране. Это, с одной стороны, милостивый бог, с другой - суровый судья, жестоко карающий за малейшее ослушание непокорных. Он - властитель Земли и Вселенной и всех ее обитателей, требующий беспрекословного подчинения и преклонения перед ним, своего рода восточный деспот, в страхе и зависимости держащий свое "творение" - человека. Единственный, кто пытается ему прекословить, - это его первое создание - Иблис, дьявол ислама.

Внешние и внутренние свойства и черты Аллаха многообразны и порой противоречивы, хотя в большинстве своем антропоморфны. Их разнообразие порождало несхожие характеристики Аллаха даже у теологов ислама разных направлений и сект еще в первые века ислама, в период формирования его учения, представлений и обрядов, их идейного обоснования.

Вот отдельные из таких характеристик, собранные в известном труде мусульманского теолога XII века аш-Шахрастани "Книга о религиях и сектах" ("Китаб альмилаль ва-н-нихаль").

Один из создателей мусульманского богословия, ранее близкий к мутазилитам, Абу-ль-Хасан Али аль-Аш'ари (873-935) добавил к рассмотренным выше качествам Аллаха еще следующее уточнение, считавшееся им наиболее существенным. Он говорил: "Если творец в действительности есть создатель всевышний, с которым никто не участвует в сотворении, то самым отличительным качеством всевышнего является способность на изобретение"[Аш-Шахрастани. Книга о религиях и сектах, с. 95.].

Как видим, добавление аль-Аш'ари, которому нельзя отказать в определенной проницательности, также исходит из сравнения бога с человеком, то есть и оно антропоморфно.

Аль-Аш'ари излагал также взгляды богослова Дауда аль-Джавариби, имевшего более детальные представления об образе Аллаха. Так, аль-Джавариби "говорил, что его божество есть тело, плоть и кровь, у него есть органы и [члены] тела, как-то: рука, нога, голова, язык, два глаза, два уха. Вместе с тем это тело не похоже на [другие] тела, плоть не похожа ни на какую другую плоть, кровь не похожа ни на какую другую кровь. Так же [обстоит дело] со всеми божественными атрибутами. Он не похож ни на что из созданий, и ничто не похоже на него. Он полый с самого верха до груди, плотный в остальной части. Он изобильно черный, с вьющимися волосами"[Там же, с. 100.].

По основателю же каррамитского течения в исламе Мухаммеду ибн Карраму (ум. в 869 г.), "бог пребывает на троне и... в верхней части он является субстанцией, он называл это сущностью (джаухар). В своей книге, названной "Могильные наказания", он говорил, что богединственный [в своей] субстанции, единственный [в своей] сущности и что он касается верхней стороны трона. Он допускал [его] перемещение, превращение, сошествие. Одни из них (сторонников каррамизма. - Л.К.) говорили, что он занимает некоторые части трона, другие говорили, что [весь] трон полон им... Большинство из них применяло к нему слово "тело" (джисм. - Л.К.). Приближающиеся из них (к суннитам) говорили: "Он является телом в том смысле, что существует в своей субстанции". И это, по их мнению, есть определение тела... У них [было] разногласие относительно понятия величие [Аллаха]. Одни из них говорили: "Его величие означает, что он, несмотря на свое единство [пребывает], на всех частях трона. Трон [находится] под ним, а он над всем троном, также как над частью его". Другие говорили: "Его величие означает, что он, несмотря на свое единство, касается с одной стороны больше, чем кто-либо, он касается всех частей трона, он всевышний, великий"[Аш-Шахрастани. Книга о религиях и сектах, с. 103, 104.].

Знакомясь с этими краткими выписками, современный читатель может хотя бы в небольшой мере почувствовать, что представляют собой средневековые религиозно-философские схоластические рассуждения, занимающие порой объемистые фолианты. Вместе с тем и в таких на первый взгляд лишенных всякого рационального зерна мудрствованиях порой ощущается неудовлетворенность тем, что люди средневековья находили в "правоверных" сочинениях и проповедях, в том числе в "слове Аллаха" Коране. Нельзя не учитывать также, что в таких произведениях иногда содержатся элементы, которые могут помочь правильному пониманию и преодолению пережитков, кое-где существующих и в настоящее время.

Так, упомянутые "могильные наказания" - пережиток, который сохранился как у мусульман-суннитов, так и у шиитов. Он связан с верой в двух ангелов - опрашивателей и истязателей, которые являются к погребенному мусульманину. Для того чтобы помочь опрашиваемому, на кладбище, после ухода провожавших, у свежей могилы остается мулла, подсказывающий усопшему, что тому отвечать этим ангелам - Мункиру и Накиру. В нашей стране реформистские представители духовенства не раз осуждали этот обычай. В одном из их решений, принятом в 1925 году, записано: "Признать доводы старого духовенства о загробной жизни, существовании ангельских душ, судов в могиле над умершим мусульманином, оживлении умершего в гробу (в могиле, саване. - Л.К.) после похорон и чтение молитв ни на чем не обоснованными..."[Дискуссионный съезд мусульманского духовенства и верующих в Адыгейско-Черкесской автономной области. Б. м., 1925, с. 27.]. Однако записать подобное, как показывает практика, бывает значительно проще, чем провести в жизнь. Во всяком случае, с IX века, когда родился этот обычай (хотя он не описан в Коране и нет там имен Мункира и Накира), ему в ряде мест следуют и до наших дней. А о Мункире и Накире не раз писалось и в богословской литературе, например, в популярной книге "Сорок вопросов" ("Кырк сюаль") мевляны Фурати, жившего, как предполагают, в XVII веке. Вопрос тринадцатый в этой книге, обосновывающий благостность названного обычая, начинается с обращения к пророку Мухаммеду: "Скажи о Мункире и Накире, какая цель их существования?" - и затем дается подробный ответ на него. Здесь же, в ответе на четвертый вопрос, пророк Мухаммед говорит и о "троне" Аллаха. Он якобы создан "из света. Величина трона такова, что пред ним семь небес и семь земель составляют как бы одну доску, или скатерть, а величина свода небесного такова, что трон божий в нем занимает такое же место, какое заняла бы одна полоска нивы в пустыне Сахаре"["Кырк сюаль" издавалась в Константинополе в 1840 и 1848 гг., в Вене в 1851 г., в Казани в 1887 г. Русский перевод приложен к книге А. Архангельского "Мухаммеданская космогония" (Казань. 1889).].

Едва ли необходимы другие примеры, тем более, что фантазия представителей самых различных направлений и сект сдерживалась опытом предшественников и тем, что не согласных с догмами, считавшимися при том или ином правителе, скажем Аббасидском халифе, правоверными и ортодоксальными, жестоко наказывали. Известен случай, описанный историком ат-Табари, когда при обмене пленниками с Византией в 845 году халифские представители принимали обратно лишь тех мусульман, которые соглашались признать мутазилитскую доктрину о сотворенности Корана и о том, что Аллаха в будущей жизни нельзя видеть. Не соглашавшихся оставляли в плену у византийцев, неверных. Между тем отражение вражды к византийцам также содержится в Коране; есть основания полагать, что именно об этом говорит аят, обещающий, что на страшный суд грешники будут собраны "голубоглазыми" (20:102).

О том, что религиозный фанатизм порождал вражду между людьми, читаем и у аш-Шахрастани: "Кто крайне усердно, слепо пристрастен к своему учению, тот обвиняет в неверии и заблуждении своего противника, а кто терпим, дружелюбен, тот не обвинит в неверии"[Аш-Шахрастани. Книга о религиях и сектах, с. 177-178.]. Все это не потеряло своего значения в наши дни.

Коран о Вселенной, Земле, флоре и фауне

Анализируя то или иное произведение, книгу, содержащиеся в ней факты и мысли, необходимо исходить из того, когда, где и кем эта работа написана, в каких конкретных исторических условиях она появилась. Только учитывая все это, можно надлежащим образом разобраться в существе рассматриваемого произведения, правильно понять и оценить его как в целом, так и в деталях. Подобный же подход необходим и к Корану, вопреки мусульманской догме о том, что Коран существует предвечно, есть произведение, совечное Аллаху, не имеющее времени своего создания.

Если отвлечься от этого религиозного догмата, а также от утверждений мусульманских богословов, толкующих Коран как абсолютную истину, то нельзя не заметить, что многое из изложенного в этой книге не выдерживает проверки временем. Напрасно искать в Коране сведений о тех значительных достижениях науки и культуры, которые имелись еще до его составления не только в Китае и Индии, Египте, Вавилоне, Ассирии, Греции, но и в древних южно- и североарабских государствах. Подтверждением этому, в частности, может явиться ознакомление с тем, что Коран говорит о Вселенной, Земле, флоре и фауне.

Величайший мыслитель древности Аристотель (384-322 до н. э.) в астрономическом трактате "О небе" писал: "Небо не создано и не может погибнуть... Оно вечно, без начала и конца, кроме того, оно не знает усталости, ибо вне его нет силы, которая принуждала бы его двигаться в несвойственном ему направлении". Аристотель нашел доказательство и тому, что Земля не плоская, а шарообразная, - предположению, высказанному в школе древнегреческого философа и математика Пифагора (ум. в 500 г. до н. э.). Примерно в одно время с Аристотелем ученые Китая постигали периодичность солнечных затмений, астроном Ши Шэнь составил первый звездный каталог, где перечислены 800 светил. А Аристарх Самосский в первой половине III века до н. э. учил, что Земля, Луна и планеты обращаются вокруг Солнца, и Земля, кроме того, вращается вокруг своей оси.

Однако те, кто имел отношение к собиранию и составлению Корана, несмотря на то, что они жили более чем на 900 лет позднее этих открытий, явно не утруждали себя подобными философскими размышлениями или астрономическими расчетами. В Коране даже об Аравии и арабах содержится очень мало нового по сравнению, например, с произведениями древнеарабской поэзии. Религия всегда консервативна. И ислам унаследовал от древнего мира не столько обогащающие человека знания, сколько религиозные мифы.

История Вселенной, как мы уже отметили, сведена в Коране к творческим действиям разумного божества, Аллаха. Он-де сказал: "Будь!" - и появились "небеса и земля" (6:72). В шесть дней мастерски, без изъянов, бог создал мир, "сотворил семь небес, одно над другим сводами" или рядами (67:3; 71:14), устроил небо так, что "нет в нем ни одной щели" (50:6). Из семи небес "низшее небо" Аллах украсил светилами и поставил их для отражения дьяволов (67:5). Он "велел ему [небу] производить темноту ночи, заставил его изводить утреннюю светозарность" (79:29). Бог опустил также с "горних небес" на землю лестницу, "по которой ангелы и дух восходят к нему в течение дня, которого продолжение пятьдесят тысяч лет" (70:3-4). Эта лестница только для небожителей: люди и черти, если б и хотели влезть на небо, не были бы туда допущены (52:38: 6:35). Никому из них не дано подсмотреть и подслушать жизнь небожителей: "как скоро кто начинал прислушиваться, тотчас подвергался охранительному пламеннику" (72:9), их "преследует яркий зубчатомелькающий пламень" (15: 18). Если Аллах "захочет", то он, указывается в Коране, может "низвергнуть" на людей "какой-либо обломок" (34:9).

В последнем допущении можно видеть попытку составителей Корана "объяснить" явление так называемых "падающих звезд" - падение метеоритов, или болидов, большая часть которых, попадая в земную атмосферу, сгорает в ней, не долетая до поверхности нашей планеты. Это естественное явление могло казаться людям того времени чудесным "знамением", и Коран выдал его за признак кары господней. Утверждение же Корана, будто ведущая на небо лестница людям недоступна, принижает человека, не дает простора его творческому гению, древней мечте о проникновении в небесные просторы, в космос.

Превосходство Аллаха над человеком подчеркнуто и в утверждении Корана, что, сколь бы трудную работу Аллах ни выполнил, он не устает. Читаем: "И сотворили мы небеса, и землю, и то, что между ними, в шесть дней, и не коснулась нас усталость" (К., 50:37).

Взглядам Корана на происхождение и устройство Вселенной, свидетельствующим об ограниченности кругозора его составителей, соответствуют изложенные в нем представления о Земле как неподвижной плоскости, удерживаемой в равновесии воздвигнутыми на ней горами. "Землю... - говорится от лица Аллаха в Коране, - мы разостлали" (51:48), поставили на ней горные твердыни, "дабы она с вами [людьми] не колебалась, [устроили на ней] реки и дороги, чтобы вам ходить прямыми путями..." (16:15).

Такие представления имеют немало общего с религиозными сказаниями Вавилона и некоторых других стран древнего мира. Но в неловкое положение ставят себя те современные истолкователи подобных легенд, кто, не считаясь с исторической ограниченностью этих представлений, пытается примирить их с новейшими данными науки. Учение о семи "небесных сводах" или о Земле как плоскости, а не шарообразном (эллипсоидном) небесном теле соответствует представлениям древнего человека.

Наука давно распростилась с наивными взглядами, по которым Земля и вся окружающая нас природа, Вселенная, имела своего "творца". Материя и энергия, все то, из чего состоят земные и небесные тела, весь мир, вечны и неуничтожимы, никем и никогда не были созданы. Вселенная вечна и бесконечна, она непрерывно развивается по своим естественным законам.

Мало чем могли дополнить представления Корана и данные средневекового мусульманского предания, Сунны, хадисов и ахбаров, а также тафсира. В одном из изречений (хадисов), приписываемых пророку Мухаммеду (содержится у Ибн аль-Факыха, IX в.), приведены, например, такие сведения о "мироздании": "Земля (держится) на роге быка, а бык на рыбе, а рыба на воде, а вода на воздухе, а воздух на влажности, а на влажности обрывается знание знающих"[Полностью хадис см. у И.Ю. Крачковского (Избранные сочинения. М., 1957, т. 4, с. 50). Этот хадис повторяли в разных вариантах и авторы позднейших сочинений, например Таджуддин (Рисоля-и азиза. Казань, 1850, с. 12). Кстати, рыба, на которой якобы держится Земля, названа была в хадисе Яудя, Ягудя, то есть именем, совпадающим с русским сказочным "чудо-юдо рыба кит".].

В действительности, уже в средние века "знание знающих" на таких сказках не "обрывалось". Им и в то время была понятна легендарность рассказов о сотворении неба и Земли в шесть дней, о быке и рыбе, на которых якобы покоится Земля, и т.п., и они настойчиво искали ответы на вопросы о том, как устроен и откуда возник мир, в котором жили люди.

Как на Востоке, так и на Западе пытливые люди спрашивали: если бог создал небо и Землю в шесть дней, то что же он делал до того времени? Основоположник одного из направлений христианства протестантизма - Мартин Лютер в XVI веке будто бы ответил на такое сомнение: бог сидел в лесу и резал прутья для наказания интересующихся этим вопросом. В исламе на это откликается легенда, по которой некая Мануса из Тарсуса, которой явились изъявившие покорность Мухаммеду духи - джинны, на вопрос: "Где господь был до того, как он сотворил небо?" - отвечала: "На светозарной рыбе, которая плавала в свете"[Sprenger A. Das Leben und die Lehre des Mohammad. Berlin. 1862, Bd. II. S. 247. Anm. 2.]. Но откуда взялся тогда свет и плавающая в нем рыба, да и сам господь? Судя по произведениям средневековой литературы, такие вопросы вставали перед людьми уже в те времена.

Известный таджикский писатель и путешественник Насир Хосров (1004 - после 1072) вспоминал в "Книге путешествия" ("Сафар-намэ") о следующей беседе, бывшей у него в городе Каин в 1052 г. с Абу Мансур Мухаммед ибн Дустом - человеком, который, как говорили, обладал познаниями "во всех науках".

"Он задал мне такой вопрос: "Что ты скажешь, есть ли какая-нибудь материя за пределами небесного свода и звезд?"

"Материей, - ответил я, - условились называть только то, что находится под этим небесным сводом, все остальное же нет..."

"А как ты скажешь, - спросил он, - есть ли за пределами этих сводов что-нибудь нематериальное?"

"Неизбежно, - ответил я, - ибо, поскольку наблюдаемый мир ограничен, пределом его условились считать свод сводов. Пределом же называют то, что отделяет одно от другого. Следовательно, приходится сделать вывод, что нечто, находящееся за пределом небесного свода, должно как-то отличаться от того, что находится в его пределах".

"Так, - продолжал он, - если разум заставляет признать, что существует это нечто нематериальное, то есть ли у него, в свою очередь, предел? Если есть, то до каких пор оно простирается? Если же нет, то каким образом безграничное может быть преходящим?"

О таких вещах мы толковали некоторое время между собой.

"Все это чрезвычайно смущает меня", - молвил он.

Я заметил: "Кого это не смущало?.."[Насир-и Хусрау. Сафар-намэ. Книга путешествия. М.-Л., 1933]

Характерно также то, что герои поэмы "Искандер-намэ" всемирно известного поэта и мыслителя Низами (ок. 1141 - ок. 1209), обсуждая вопрос о происхождении мира, ищут на него ответ в соображениях ученых и мыслителей стран Востока и Запада, а не в религиозных книгах.

Абу Али ибн Сина (Авиценна) считал, что в мире царит естественная закономерность, не нуждающаяся в участии "божественного провидения". Мир, по Ибн Сине, материален, вечен и существует в силу непреложной необходимости. Исследуя вопросы происхождения гор и окаменелостей, Ибн Сина, приняв во внимание то, что было высказано по этому поводу рядом ученых древности, в своем энциклопедическом труде "Книга исцеления" ("Китаб аш-шифа") приходит к выводу, что горы произошли естественным путем.

Начиная со среднеазиатского астронома и географа Ахмеда Фергани (IX в.), передовые ученые стран распространения ислама все с большей определенностью говорили о сферичности или шаровидности Земли и ее месте среди других небесных тел. Так, арабский математик и астроном аль-Баттани (852-929) писал: "Земля кругла, ее центр (марказуха) среди небесной сферы, а воздух окружает ее со всех сторон, сравнительно с орбитой знаков зодиака, она вроде точки по своей малости"[Цит. по: Крачковский И.Ю. Избранные сочинения. М.-Л., 1957, т. 4, с. 101.].

Эти выводы завоевывались в борьбе против схоластики, одной из опор которой являлся Коран. Именно поэтому гениальный ученый хорезмиец Абу Рейхан Бируни (973 - ок. 1050), указывая, что "шарообразная форма для Земли есть естественная необходимость"[Бируни Абу Рейхан. Избранные произведения. Ташкент, 1963. т. 2, с. 249.], критиковал тех, кто отвергал этот научный взгляд. "Если бы Земля не была круглой... цитировал он труд индийского ученого, - день и ночь не были бы различными летом и зимой, и положения (небесных. - Л.К.) светил и линии их вращения не были бы такими, какими их находят"[Там же, с. 247.].

Рассказывая о преданиях древних индийцев, по которым "прежде всех вещей была вода", начавшая "пениться, и из нее появилось что-то белое", из чего "создатель сотворил яйцо Брахмы" (причем, по одной версии, когда "яйцо раскололось", то "одна из двух его половин стала небом, а другая - землей", из обломков их образовались дожди), Бируни критиковал Коран. Имея в виду 9-й аят 11-й суры Корана, где сказано об Аллахе: "И он тот, который создал небеса и землю в шесть дней, и был его трон на воде...", ученый писал: "А теория индийцев о существовании воды раньше всего сотворенного основана на том, что именно благодаря воде сцепляются все мельчайшие частицы, растет все растущее и держится жизнь во всяком одушевленном существе. Следовательно, она есть орудие и инструмент творца, когда он хочет творить [что-либо] из материи. И подобное этому сказано в откровении (в Коране. - Л.К.) в словах Аллаха..." "И был его трон на воде". Все равно, относить ли это, исходя из прямого значения, к определенному телу, которое Аллах назвал таким именем и повелел почитать, относить ли его к истолкованию [скрытого значения] через "царство" или что-либо подобное, смысл [получается] один: в то время, помимо Аллаха, не было ничего, кроме воды и его трона. Если бы наша книга не ограничивалась учениями одной религиозной общины, мы привели бы [примеры] из учений религиозных общин, существовавших в древности в Вавилоне и вокруг него, которые походят на рассказы об этом яйце, но еще более нелепы"[Бируни Абу Рейхан. Избранные произведения, т. 2, с. 215.].

Бируни был глубоко прав, сравнивая взгляды разных народов, находя между ними общие черты и высказывая свое к ним отношение. Да, уже к его времени такие представления о Вселенной и Земле не выдерживали испытания временем.

Наивно было бы, однако, полагать, что столь несхожие взгляды на мир могли мирно уживаться. Этого не было как на Востоке, так и на Западе. Не случайно в средние века возникло учение о двойственности истины, согласно которому истинное в философии может быть ложным в теологии и наоборот. Конечно, этот тезис не был выражен в столь категоричной форме. Однако важно уже то, что допускалась возможность сосуществования по тому или другому вопросу двух "истин". К этой мысли ученые и философы подходили исподволь, и едва ли не главное, что их приблизило к ней, - это разногласия, которые они обнаруживали, трудясь над той или иной проблемой науки, уже в самом подходе и толковании ее в сочинениях науки и религии и, применительно к исламу, в Коране.

Еще основоположник арабской философии Абу Йусуф Йакуб аль-Кинди, живший в IX веке, не случайно противопоставлял "истины", выдававшиеся богословием за высшее знание, тому, что получено в результате кропотливого анализа, научного познания. В "Трактате о количестве книг Аристотеля и о том, что необходимо для усвоения философии" аль-Кинди отделяет науку от того, что называется "божественным знанием", но "не требует ни исканий, ни трудов, ни человеческой сообразительности, ни времени"[Цит. по: Избранные произведения мыслителей стран Ближнего и Среднего Востока IX-XIV вв. М., 1961, с. 46.].

Одновременно мыслители того времени искали легальную возможность спокойного исследовательского труда, желали избавиться от подозрений и преследований со стороны духовных ретроградов и поддерживавшей их феодальной администрации.

В условиях господства духовного сыска ученые ищут "легальные" формы ухода от преследований за вольнодумство, от упреков в том, что они, например Абу Рейхан Бируни, считают возможным не ссылаться в своих трудах на аяты Корана как непререкаемый авторитет, научный довод. Богословы не могли не видеть, что великий хорезмиец хотя и не был атеистом, но стремился отделить науку от религии. В своей "Индии", исследуя взгляды индийцев на созвездие Большой Медведицы и то значение, какое придается ему при составлении долговременного календаря, он отмечал, что допускаемые при этом разнобой и ошибки "проистекают из недостаточного применения математики... и смешения научных вопросов с религиозными преданиями"[Бируни Абу Рейхан. Избранные произведения, т. 2, с. 343.].

В XII веке арабский философ Ибн Рушд (Аверроэс) пишет особое "Рассуждение, выносящее решение относительно связи между религией и философией" - своего рода исповедь наболевшего сердца, охваченного желанием обеспечить себе и другим ученым условия для объективного исследования духовной жизни. Он предлагает даже своего рода "компромисс": "Всякий раз, когда выводы доказательства приходят в противоречие с буквальным смыслом вероучения (считать, что. - Л.К.), этот буквальный смысл допускает аллегорическое толкование..."[Первый русский перевод с арабского языка этого "Рассуждения..." приложен к книге переводчика: Сагадеев А.В. Ибн-Рушд (Аверроэс). М., 1973, с. 169-199.] Однако и такое предложение философа не изменило отношения духовных цензоров к его выдающимся трудам. Вскоре после написания "Рассуждения..." кордовский халиф Абу Йусуф Йакуб повелел по настоянию духовенства выслать Ибн Рушда из Кордовы, а его произведения предать сожжению.

Преследование Ибн Рушда не являлось чем-то исключительным при власти халифов. Его старший современник выдающийся арабский философ, врач и естествоиспытатель Ибн Баджа в 1138 году был отравлен в тюрьме в Фесе (Марокко) как вольнодумец, "еретик", учивший о вечности Вселенной, "не нуждающейся ни в чем постороннем", то есть и во вмешательстве всевышнего. Преследования и казни ученых, конечно, вредили прогрессу, но не могли остановить поступательного движения знания, науки.

Если богословы выдавали Коран за произведение, кроме которого, за исключением преданий о пророке, лучше ничего не читать, то ученые понимали, что такое истолкование священных книг - помеха развитию науки. Для дальнейшего подъема экономической и культурной жизни Халифата как на Востоке, так и на Западе - от Машрика до Магриба было необходимо развитие естественных наук, философии, медицины, техники, городского строительства, мореплавания и т. п. Знаменитый арабский мыслитель, историк и социолог Ибн Хальдун (1332-1406), желая помочь прогрессу стран распространения ислама, писал, что "ограничение обучения одним Кораном приводит к недостаточному владению языком вообще, так как овладение языком Корана недостаточно для владения языком наук и книг, написанных в настоящее время". Он отмечал, что лица, занимающиеся кораническими науками, оказываются наименее подготовленными к решению вопросов государственного управления. "Причина этого в том, что они привыкают к умозрительному мышлению, погружены в свои науки и оторваны от действительного мира и чувственно воспринимаемых вещей. Все их законы и правила не перестают быть книжными и существуют только в уме, но не соответствуют жизни". Совеем иное положение, продолжал Ибн Хальдун, в действительном знании, "науках, кои самой своей сущностью требуют соответствия тому, что происходит во внешнем мире. Ученые же богословы оторваны от мира и заняты рассуждениями и умозрительными построениями, не зная ничего, кроме этого"[Цит. по: Избранные произведения мыслителей стран Ближнего и Среднего Востока IX-XIV вв., с. 626, 627.].

Значительно позднее, в XIX веке, азербайджанский просветитель, основоположник национальной реалистической прозы и драматургии, знаток арабского языка Мирза Фатали Ахундов (1812-1878) пришел к выводу, что ответы Корана на вопрос о сотворении мира Аллахом не облегчают, а осложняют и затрудняют научное понимание проблемы происхождения Вселенной, всего сущего.

В крупном философском сочинении, написанном в эпистолярной форме, "Три письма индийского принца Кемал-уд-Довле к персидскому принцу Джелал-уд-Довле и ответ на них сего последнего" Ахундов придерживается материалистического взгляда, согласно которому Вселенная вечна и никогда не нуждалась в каком-либо творце. Вселенной, бытию, по словам Ахундова, ничто "не предшествовало... оно было, есть и будет, то есть небытие ему не предшествовало и небытие ему не последует... Если ты скажешь, что Вселенная... непременно должна произойти и проявиться вследствие воли какого-нибудь другого существа, в таком случае я возражу тебе: это другое существо на основании этого же твоего аргумента в своем проявлении должно зависеть от третьего существа, и это же третье существо от четвертого и так далее до бесконечных непрерываемых цепей существ, и никогда не остановится"[Ахундов М.Ф. Избранные философские произведения. М., 1962, с. 90.].

Вселенная - "она же сама есть и творец и творимое"[Там же, с. 91.]. "Из небытия невозможно производить бытие"[Там же, с. 99.], добавил Ахундов в другом месте, анализируя Коран.

Крупные ученые Востока и в далекое средневековье не останавливались перед выяснением существа трудных вопросов. Так, в Коране сказано, что горы поставлены Аллахом, дабы Земля с людьми "не колебалась" (16:15). Абу Али ибн Сина (Авиценна) родился в селении Афшана, близ Бухары, с детства он бывал среди гор, и его наблюдения, опыт, научное мировоззрение помогли ему в первой половине XI века высказать об их происхождении мысли, которые подтверждены последующими изысканиями.

"Могла существовать двоякая причина образования гор, - писал Ибн Сина, - они произошли или от поднятия земной коры, которое могло быть произведено сильным землетрясением, или от действия вод, которые, пролагая себе новый путь, оставляли долины и просачивались сквозь слои, представлявшие разные степени плотности, иногда очень мягкие, иногда очень твердые. Ветры и воды одни из этих слоев разлагали, а другие оставляли неприкосновенными. Большинство земных возвышений произошло вышеописанным образом. Требовался продолжительный период времени для того, чтобы произвести все эти перемены, во время которых горы могли несколько уменьшиться в объеме. Но то, что главной причиной такого рода перемен была вода, доказывается существованием ископаемых остатков водных и других животных, находимых во многих горах".

Мы уже отметили, что старший современник Ибн Сины гениальный энциклопедист Абу Рейхан Бируни старался не смешивать науку с религией, он даже пришел к выводу, что к религии прибегают тогда, когда не способны найти ответа на интересующий вопрос в науке. Так поступали, например, те, кто, по словам Бируни, не мог объяснить причины подъема воды в естественных источниках и в искусственно бьющих фонтанах. "Многие люди, - писал он, - которые приписывают премудрости Аллаха то, чего не знают в науке физики, оспаривали меня в этом вопросе..." Их утверждение "объясняется только незнанием ими физических причин [этого явления] и малой способностью отличать, что выше и что ниже"[Бируни Абу Рейхан. Избранные произведения, т. 1, с. 287.].

Абу Рейхан Бируни родился в 973 году в древней столице Хорезма Кяте (ныне город Бируни Каракалпакской АССР), в то время переживавшей пору расцвета. Через Кят проходили торговые пути на север и на юг, и по этой причине в нем почти всегда бывали люди из разных стран. Любознательный Бируни с детства старался расширять сведения о мире, полученные им от воспитателя. В старости в своей "Фармакогнозии в медицине" он писал: "По своей натуре я смолоду был наделен чрезмерной жадностью к приобретению знания соответственно (своему) возрасту и обстоятельствам. В качестве свидетельства этому достаточно (следующего): в нашей земле поселился (тогда) один грек, и я приносил (ему) зерна, семена, плоды и растения и прочее, расспрашивал, как они называются на его языке, и записывал их"[Бируни Абу Рейхан. Избранные произведения. Ташкент, 1974, т. 4, кн. 1, с. 139.]. Вскоре Бируни начинает серьезно заниматься вопросами астрономии, уже в 21 год достигнув важных результатов. Позднее он пережил большие трудности, связанные с междоусобицами и вторжением в Хорезм и Среднюю Азию иноземцев. В результате Бируни был вынужден оставить начатые научные исследования и "удалиться из родины на чужбину". Но в какой бы стране ни жил и ни трудился Бируни, всюду он устанавливал живую связь с ее людьми, пристально наблюдал их нравы и обычаи, обогащал свои знания, проводил исследования, обессмертившие его имя.

Обращаясь к примерам разных религий, с вероучением и обрядами которых он знакомился, Бируни, как правило, дает объяснение тому, что в его время выдавалось за "чудо". При этом он не проявляет неприязни или нетерпимости к людям другой религии. Если он и допускает веру в бога, то, как отметили его исследователи и переводчики, "бог Бируни бог перводвигатель, не вмешивающийся в дела мира, - в корне отличается от Аллаха правоверного ислама, без воли которого не происходит ни одно событие в мире"[Булгаков П., Розенфельд Б. Предисловие. - Бируни Абу Рейхан. Избранные произведения. Ташкент, 1973, т. 5, ч. 1, с. 38.].

В законченном в 1047 году "Собрании сведений для познания драгоценностей", или "Минералогии", Бируни выявляет несостоятельность магии, веры в силу фетишей, в частности, в то, будто какой-либо камень или толченый чеснок могут вызвать дождь.

"Один тюрок, - писал Бируни, - как-то принес и мне нечто подобное (то есть камень, которому приписывали способность вызывать дождь. Л.К.), полагая, что я этому обрадуюсь или приму его, не вступая в обсуждение. И вот сказал я ему: "Вызови им дождь не в положенное время или же, если это будет в сезон дождей, то в разные сроки, по моему желанию, и тогда я его у тебя возьму и дам тебе то, на что ты надеешься, и даже прибавлю". И начал он делать то, что мне рассказывали, а именно погружать камень в воду, брызгать ею в небо, сопровождая это бормотанием и криками, но не вызвал он этим дождя ни капли, если не считать тех капель, которые он разбрызгивал и которые падали (при этом) обратно на землю. Еще удивительнее то, что рассказ об этом весьма распространен и так запечатлелся в умах знати, не говоря уже о простонародье, что из-за него ссорятся, не удостоверясь в истине. И вот поэтому-то один из присутствующих стал защищать его (тюрка) и объяснять происшедшее с камнем дело различием условий местностей и (уверять), что эти камни бывают превосходными (лишь) в земле тюрок, и в доказательство приводил рассказ о том, что в горах Табаристана, если толкут чеснок на вершинах гор, то за этим немедленно следует дождь..." Но Бируни не согласился с этим и добавил: "Правильный взгляд на это (пойдет ли дождь, когда и где. - Л.К.) можно получить, изучив положение гор, направление ветров и движение туч с морей"[Ал-Бируни Абу-р-Райхан Мухаммед ибн Ахмед. Собрание сведений для познания драгоценностей (Минералогия). Л., 1963, с. 206-207.].

Бируни восстал и против веры в "градовый" камень, который якобы способен рассеивать грозовые тучи и находился будто бы в селении близ Исфахана в Иране. Поведал он и о том, как проповедники ислама и других религий готовы извлечь выгоду обманом и подделками, используя неосведомленность верующих в достижениях науки.

Немало внимания уделял Бируни разоблачению колдовства. Он писал: "Колдовство - это действие, при помощи которого что-либо представляют чувственному восприятию чем-то отличным от его реального бытия, приукрашенным с какой-либо стороны. Если смотреть с этой точки зрения, то оказывается, что колдовство широко распространено среди людей. А если признавать колдовство, подобно темному люду, за осуществление разных невозможных вещей, то оно стоит вне (пределов) достоверного познания. Но поскольку невозможная вещь не может существовать, то ложность явно выступает уже в (этом) определении колдовства. Следовательно, колдовство не имеет ничего общего с наукой. Одним из его видов является алхимия, хотя она (обычно) так не называется"[Бируни Абу Рейхан. Избранные произведения, т. 2, с. 188.].

Коран утверждает, что земля плоская, она "разостлана" Аллахом, как ковер (51:48). Сунна, используя это представление, разъясняя догмат ислама о наступлении "последнего дня", "страшного суда", запугивает верующих, утверждая, что в это время Земля станет то свертываться, то развертываться, как "кусок кожи". А Бируни, уважительно относившийся к людям любой веры, в частности к индийцам, находил черты, по которым "Коран похож на другие, ниспосланные до него [священные] книги"[Бируни Абу Рейхан. Избранные произведения, т. 2, с. 245.]. Идя путем науки, он привел убедительные доказательства в пользу шарообразности Земли. Если отрицать ее шарообразность, писал он, то "все [астрономические] расчеты будут неверны"[Там же, с. 248.]. Говорил он и о "вращательном движении Земли", и о том, что, вопреки мнению схоластов, признание этого "нисколько не порочит астрономии, а все астрономические явления равно протекают в согласии с этим движением..."[Там же, с. 255.].

Бируни оставил свидетельства о том, что в его время было достаточно распространено критическое отношение к некоторым представлениям ислама и других религий. Так, по его словам, многие не верят сказаниям о великом потопе или допускают, что потоп имел местное значение. "В отрицании потопа, - замечает он, - с персами сходятся индийцы и китайцы, а также некоторые [другие] восточные народы; часть персов признает потоп, но они описывают его иначе, чем он описан в книгах пророков. Они говорят: нечто подобное произошло в Сирии и в Магрибе во времена Тахмураса (то есть одного из царей Древнего Ирана, так называемого "мифического периода". - Л.К.), но потоп не охватил весь населенный мир. При потопе утонули только немногие народы, потоп не перешел ущелья Хульвана (то есть ущелья и одноименного древнего города в Джибале, Иран. - Л.К.) и не достиг (других. - Л.К.) стран Востока"[Там же, т. 1, с, 34-35.].

Исследование Бируни вопроса о потопе не утратило интереса и в наш век, когда к тем же выводам - через девятьсот с лишним лет пришли востоковеды и археологи Запада. Английский археолог Леонард Ч. Вулли (1880-1960) после многочисленных раскопок, проводившихся возглавляемой им англо-американской экспедицией в Уре, писал: "Мы убедились, что потоп действительно был... Разумеется, это был не всемирный потоп, а всего лишь наводнение в долине Тигра и Евфрата, затопившее населенные пункты между горами и пустыней. Но для тех, кто здесь жил, долина была целым миром. Большая часть обитателей долины, вероятно, погибла, и лишь немногие пораженные ужасом жители городов дожили до того дня, когда бушующие воды начали наконец отступать от городских стен. Поэтому нет ничего удивительного в том, что они увидели в этом бедствии божью кару согрешившему поколению и так описали его в религиозной поэме. И если при этом какому-то семейству удалось в лодке спастись от наводнившего низменность потопа, его главу, естественно, начали воспевать как легендарного героя"[Вулли Л. Ур Халдеев. М., 1961, с. 36.].

Позднее из религиозных сказаний шумеров и других народов Южной Месопотамии, в которых нашли отражение воспоминания об этом наводнении (а вода во время него поднималась, как пишет Вулли, до восьми метров), эти сведения в причудливой форме проникли в книги на разных языках, в том числе в Коран. В Аль-Куфе, в Ираке, в обширном дворе мечети и в XX столетии рядом со "стоянием" (макам) праотца Адама, ангела Джибриля, пророка Мухаммеда, халифа Али в большом углублении, выложенном красивыми изразцами, показывают печь легендарной старухи, которая, жарко ее истопив, пережила великий потоп. Сказание опирается на аяты двух сур Корана (11:42; 23:27), хотя толкует их весьма вольно. Впрочем, позднейшие легенды о пророке Аллаха - Нухе и построенном им ковчеге излагаются еще более свободно. Даже гору аль-Джуди, на которой, согласно Корану (11:46), когда "сошла вода", остановился ковчег, стали помещать не в Неджде, в Аравии, как в старых арабских источниках[Horovitz J. Koranische Untersuchungen, S. 107-108.] а на "Кирду, отделяющую Армению от Курдистана"[Коран. Перевод и комментарии И.Ю. Крачковского, с. 544.]. В последние десятилетия в этих районах, близ границы Советской Армении, как известно, в поисках все того же ковчега работали несколько экспедиций.

Представление о потопе было использовано и новым "пророком Аллаха" Мухаммедом Исмаилом Хвая, рассыпавшим из Лондона на английском языке панический "сигнал бедствия" о призыве Аллаха, якобы полученном им в 4 часа 44 минуты 26 августа 1961 года.

Такая точность, конечно, не характерна для времен составления Корана и отражает темп и требования новейшего времени. Всякая религия есть явление историческое, что отчетливо прослеживается и по особенностям религиозных легенд, а также по новому истолкованию старых сказаний и книг. Подтверждением этому может явиться и ознакомление с тем, что Коран говорит о происхождении жизни, человека, животных, растительности.

"Аллах, - говорится в Коране, - сотворил всякое животное из воды. Из них есть такие, что ходят на животе, и есть из них такие, что ходят на двух ногах, и есть из них такие, что ходят на четырех. Творит Аллах, что пожелает" (К., 24:44). Создавши "всяких животных", бог "рассеял" их по земной поверхности (2:159; 31:9).

При всей фантастичности этого утверждения в нем не случайно (как и в преданиях, приводившихся нами из "Индии" Бируни) все связано с водой. Дело в том, что вода всегда имела огромное народнохозяйственное значение. Особенно хорошо это было известно арабам, да и другим народам, проживающим в жарком поясе. "Земля без воды - мертва" гласит древняя пословица, распространенная в Аравии и других странах Востока. Познав цену воды, но не зная, чем объяснить ее появление, в частности, ее выпадение в виде атмосферных осадков, люди слепо верили, будто это происходит от "воли" неведомой им сверхъестественной силы. И чтобы умилостивить эту "силу", они обращались к ней с молениями о ниспослании дождя. Близкие этим взгляды и отражены в Коране, в его сказании о сотворении животных, а также о том, "как Аллах низводит с неба воду", тем самым обеспечивая появление "разноцветных плодов" и даже того, что "в горах есть дороги белые и красные, различные цветом, и темные до черноты ворона, и в людях, зверях, скотах есть также разные цветом" (35:25). Эти речи, обращенные к кочевникам, земледельцам, а также купцам, для торговых дел которых, по Корану, Аллах "посылает ветер", "движет корабли" и "подчинил море" (17:68; 30:45; 45:11-12), соседствуют в Коране с уже отмеченными нами представлениями о Земле как плоскости ("ковре", "ложе") и т. п. Так, в стихах 55 и 56 главы 20 читаем: "Он (бог) для вас устроил эту Землю распростертой, проложил для вас по ней дороги, с небес ниспосылает воду и ею изводит растения разных видов четами: "ешьте и пасите скот ваш!"

Этим воззрениям соответствуют и сказания Корана о происхождении человека. Не считая беглых упоминаний, в семи местах Корана рассказывается о том, как Аллах сотворил человека.

Человек, по учению Корана, состоит из двух противоположных природ, "сущностей" - телесной и духовной. Вылепив, сотворив оболочку (как бы манекен) человека, например, "из глины", его творец "потом выровнял его и вдул в него от своего духа и устроил вам слух, зрение и сердца" (К., 32:8; 23:80).

На вопросы возникновения и развития жизни на Земле, биосферы, и теперь имеются различные точки зрения. Как предполагают современные ученые, жизнь на Земле существует около 4 миллиардов лет. Академиком Б.С. Соколовым высказана мысль, согласно которой неясным остается, "что древнее - Земля или жизнь"[Известия, 1986, 8 января.]. И, конечно, было бы странным получить научный ответ на вопрос о появлении жизни и ее развитии на Земле в произведении, составленном почти 14 веков назад. Отметим лишь, что изложенные в нем сказания, даже в условиях средневековья, не смогли положить предела пытливости человека и в этой сфере знания, науки. И в данном случае весьма поучительно обращение к философской, научной и художественной мысли стран распространения ислама. Так, известный философ и врач Ибн Туфайль (Абубацер), живший в Марокко и Испании (ум. в 1185 г.), взглядам о "чудесном" сотворении всего живого, в том числе человека, противопоставил картину самозарождения жизни или, точнее, рождения живых существ из неживой природы. При этом с первых же страниц своего труда он ставит его в связь с произведениями близких ему идейных предшественников, прежде всего Ибн Сины.

В философском романе Ибн Туфайля "Живой, сын Бодрствующего" ("Хай ибн Якзан") рассказывается, как на неком острове, расположенном под экватором, во впадине земли много лет бродила глина. "Наибольшей соразмерностью обладала ее середина, она же наиболее полно походила на состав человека. И начался в этой глине процесс зарождения. Стали возникать в ней, в силу ее клейко-жидкого состояния, как бы пузырьки, появляющиеся при кипении. В середине ее образовался особенно маленький пузырек, разделенный на две части тонкой перегородкой, наполненный нежным, воздушным телом, состав которого очень подходил к требуемой соразмерности в частях". Постепенно из этого пузырька образовался живой человек - Хай.

Естественно, представления Ибн Туфайля о зарождении жизни на Земле наивны. Но замечательна его мысль, что жизнь появилась не по воле божьей, а возникла естественным путем. Хай вырос и стал размышлять. Ибн Туфайль устами Хайя высказывает вольнодумные взгляды. Например, он говорит, что "понятие возникновения мира после небытия мыслимо только в том смысле, что время существовало раньше его. Но время составляет часть всего мира и неотделимо от него, и, следовательно, предположение более позднего возникновения мира, чем времени, немыслимо"[Ибн-Туфейль. Роман о Хайе, сыне Якзана. Пг., 1920, с. 38, 67.].

По существу это означало признание вечности Вселенной и отрицание религиозных сказаний о сотворении мира богом.

Весьма любопытно и то, как, маскируя собственные мысли, Ибн Туфайль излагал взгляды своих учителей, в частности Абу Насра аль-Фараби, в области философии. Он, например, отмечал, что по вопросу о загробной жизни его предшественник "заставляет всех людей отчаиваться в милосердии божьем...". В сочинении "Совершенная община" Фараби утверждает, что души злых будут вечно пребывать после смерти в нескончаемых муках, потом он ясно показал в "Политике", что они освобождаются и переходят в небытие и вечны только души добрые, совершенные. Затем в "Комментарии к Этике" он дал некоторые описания человеческого счастья, и вот оказывается - оно только в этой жизни и в этой обители, далее вслед за этим прибавляет он еще несколько слов, смысл которых таков: а все другое, что говорят об этом, россказни и бредни старух.

Ибн Туфайль также признавал, что "прежние верования" не согласны с разумом, но думал, что религия и ее организации нужны для усмирения простого народа. В этом сказались классовые предрассудки Ибн Туфайля, много лет служившего придворным врачом и министром феодальной династии Альмохадов, при которой ислам был государственной религией.

Если суммировать представления Корана о Вселенной, Земле, происхождении животных, растений и человека и сравнить их с тем, что еще до его составления люди знали об окружающем мире, то окажется, что эта книга, выдающая себя за "мудрость" (36:1), "истину" (2:85 и др.), за нечто, ведущее "из мрака к свету" (5:18 и др.), не внесла ничего сколько-нибудь нового в познание природы. Крайне незначительны и географические сведения, содержащиеся в этой книге, в частности, по сравнению с древнеарабской поэзией. Как отметил академик И.Ю. Крачковский, если "сравнить географический материал, сообщаемый поэзией и Кораном, нетрудно видеть, что первый отличается большей конкретностью и реальностью. Второй почти не расширяет фактического кругозора, но зато обременяет его теориями, взятыми в большинстве случаев извне, - теориями, с грузом которых арабская географическая наука не всегда могла впоследствии справиться"[Крачковский И.Ю. Избранные сочинения, т. 4, с. 49.].

Достаточно сказать, например, что географические сведения Корана ограничиваются упоминанием лишь нескольких городов и населенных пунктов Аравии, по преимуществу западной. Это Мекка (то же "Умм аль-Кура", то есть "Мать городов", а на диалекте "Бекка"), связанные с ней места религиозного культа - Сафа с Мервой и Арафат, также Медина (иначе - Йасриб), Бедр, Хунейн. В мифах Корана упоминается гора аль-Джуди, на которой якобы остановился Ноев ковчег (толкователями Корана эта гора то относилась к Месопотамии, то отождествлялась с Араратом), Синай (Синин), "святая долина Това" (Туван) - место первого "откровения" Аллаха Мусе. Упоминаются в Коране также области, связанные со сказаниями об исчезнувших городах и племенах, вроде Мадйана, обитатели которого были будто бы уничтожены во время землетрясения, посланного им милосердным Аллахом за неповиновение проповеди пророка Шуайба. (7:83-91; 29:35-36; согласно стихам 97-98 главы 11, Мадйан сметен с лица земли бурей). В связи со сказаниями о каре Аллаха упомянуты мифический Ирем (89:6) и некоторые другие, по-видимому, вымышленные города. Из внеаравийских местностей один раз - "святая земля" (этим названием толкователи Корана обозначают Палестину - 5:24) и четыре раза - при передаче рассказов об Йусуфе и Мусе - Миср, то есть Египет. Но даже столь скудные данные о других странах порой содержат значительные неточности. Так, при изложении сна-загадки царя (в Библии - египетского фараона) о семи тучных коровах, которых съели семь тощих, в Коране от имени Йусуфа говорится: "...наступит после этого год, когда людям (Египта. - Л.К.) будет послан дождь и когда они будут (собранный виноград. - Л.К.) выжимать" (К., 12:49), хотя уже в древности люди знали, что урожай, в том числе винограда, в Египте зависел не от дождей, а от разливов Нила.

Подводя итог географическим сведениям Корана, его топонимике, академик И.Ю. Крачковский правильно писал, что "нельзя не обратить внимания на скудость этого материала"[Крачковский И.Ю. Избранные сочинения, т. 4, с. 48.].

Вместе с тем эти скупые сведения Корана об Аравии и других странах, а также содержащиеся в нем легенды о мироздании в течение ряда столетий широко популяризировались, будучи составной частью не только молитв, программ мусульманских школ и религиозной литературы, но и обрядовых песен. Так, в одной свадебной песне на популярный размер с рефреном "яр, яр", распространенной среди тюркоязычного населения, пелось: "Сначала не было этого мира, сотворил его бог, яр, яр (друзья, друзья)!.. Взял он некоторое количество земли, яр, яр! Слепил человека и оформил его, яр, яр! Вдунул в него свой дух и дал ему жизнь, яр, яр!.. Угодно было богу дать Адаму жену... Вот от Адама и идет обычай устраивать свадьбы, яр, яр!" Как видим, примитивные представления о мире здесь связаны с извращенным изложением происхождения народных обычаев.

Коран отрицает всякую закономерность в природе и обществе, подменяя ее формулами: "бог творит, как хочет", он "совершитель того, что захочет" (85:16), и т. п. Существование самого человеческого общества также объясняется произволом Аллаха, образ которого в Коране наделен и таким "качеством", как тщеславие. В Коране от имени Аллаха написано: "Я сотворил гениев и людей только для того, чтобы они поклонялись мне" (51:56). И здесь, как, нам уже доводилось отметить, о мире, реально существующем, о людях говорится то же, что и о мире фантазии, о джиннах, то есть духах, демонах, созданных воображением древнего человека и затем усвоенных исламом.

Распространяя сказания, по которым в мире действует божественный произвол, случай, "чудо", а не непреложные законы природы, комментаторы Корана часто теряли всякое чувство меры. Так, толкователь Корана Ялчигул-оглы Таджуддин писал: "Всевышний бог, если даст повеление, может все твари, составляющие и этот видимый мир и другой, небесный, совокупить вместе и поместить их в уголке ореховой скорлупы, не уменьшая величины миров, не увеличивая объема ореха"[Таджуддин. Рисаля-и азиза, с. 21.].

Очевидно, толкователям Корана, как и его составителям, было неизвестно, что явления природы связаны между собой не произволом или случаем, объясняемыми в исламе волей и прихотью божества, а закономерностью, необходимостью. Не будь взаимообусловленных закономерностей явлений природы, не было бы и элементарных условий для развития жизни, для существования человека, невозможно было бы познание природы и научное предвидение. Конечно, во времена составления Корана не только его собирателям и редакторам, но и тем, к кому они обращались, многое в явлениях природы было непонятно, и, не находя правильного объяснения, они верили, будто все непонятное им зависит от божества. Но, как отметил Ф. Энгельс, "для существа самого дела совершенно безразлично, назову ли я причину необъяснимых явлений случаем или богом. Оба эти названия являются лишь выражением моего незнания и поэтому не относятся к ведению науки. Наука прекращается там, где теряет силу необходимая связь"[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 533.].

Наука и опыт отрицают всякие "чудеса", произвол, случайность в явлениях природы, а также в общественной жизни. Прогресс реален только на основе знания закономерностей, при возможно более полном учете объективных законов природы и общества. Действия людей имеют смысл лишь тогда, когда они могут ожидать каких-то заранее определенных результатов, а предвидение будущего возможно лишь потому, что в природе все взаимосвязано, происходит закономерно, то есть одинаковые причины при одинаковых условиях вызывают и одинаковые последствия.

История человечества по Корану. Фантастика и действительность

В Коране отсутствует представление о человеке как "венце творения", а также о постепенности развития жизни на Земле, ее биосферы и тем более ноосферы - сферы человеческого разума.

Согласно Корану, созданию Аллахом человека предшествовал акт сотворения им ангелов и джиннов, его небесной крылатой опоры. В суре "Ангелы" об этом сказано: "Хвала Аллаху, творцу небес и земли, сделавшему ангелов посланниками, обладающих крыльями двойными, тройными и четверными. Он увеличивает в творении, что ему угодно" (К., 35:1); он "сотворил джиннов из чистого огня" (К., 55:14); "из огня знойного" (К., 15:27). И все же акту сотворения человека Аллах, судя по изложенному в Коране древнеарабскому сказанию, придает особое значение. Даже после того как им был вылеплен своего рода манекен человека и осталось лишь его оживить, Аллах решил обсудить свой поступок с ранее им созданными многокрылыми помощниками. Некоторые из новейших комментаторов пытались углядеть в этом "обсуждении" признак особой демократичности всевышнего.

Между тем, если исходить из Корана, это "обсуждение" или "совет", "беседа", "состязание" с "верховным сонмом" ангелов выглядит весьма деспотично. Во всяком случае, в этом "обсуждении" не чувствовалось какой-либо терпимости, внимания к созванному ангельскому сонму, даже признака толерантности. Создатель заранее предопределил свое решение и, выслушав единственного возражавшего, тут же сурово наказал его. Коран в нескольких сурах возвращается к этому эпизоду, но каждый раз излагает всего лишь сухой конспект, как бы канву рассказа о "совете". Так, в суре 38 читаем:

"Вот сказал господь твой ангелам: "Я создаю человека из глины. А когда я его завершу и вдуну в него от моего духа, то падите, поклоняясь ему!" И пали ниц ангелы все вместе, кроме Иблиса[Из этого аята (38:74) выходит, что Иблис - из ангелов, а, согласно аяту 48 18-й суры Корана, "был он из джиннов". Пытаясь найти выход из этого противоречия, авторы тафсиров приводят сложные "доводы", по одним из которых Иблис - из ангелов, но судя по его поступкам - из джиннов, а по другим - он по природе своей джинн, но жил среди ангелов и даже командовал тысячами из них.], - он возгордился и оказался неверным. Он (Аллах. - Л.К.) сказал: "О Иблис, что удержало тебя от поклонения тому, что я создал своими руками? Возгордился ли ты или (проявил высокомерие. - Л.К.) оказался из высших?" Он (Иблис. - Л.К.) сказал: "Я лучше него: ты создал меня из огня, а его создал из глины". Он (Аллах. - Л.К.) сказал: "Выходи же отсюда; ведь ты - побиваемый камнями. И над тобой мое проклятие до дня (страшного. - Л.К.) суда". Он сказал: "Господи, отсрочь мне до дня, когда они (люди. - Л.К.) будут воскрешены!" Он (Аллах. - Л.К.) сказал: "Поистине, ты из тех, кому отсрочено до дня определенного срока!" Он (Иблис. - Л.К.) сказал: "Клянусь же твоим величием, я соблазню их всех, кроме рабов твоих среди них чистых!" Он (Аллах. - Л.К.) сказал: "Поистине, я говорю правду, наполню я геенну тобой и теми, кто последовал за тобой, всеми!" (К., 38:71-85).

Итак, сотворение первого человека, согласно Корану, одновременно явилось актом падения джинна или ангела "из числа высших", ставшего дьяволом, сатаною, шайтаном, царем преисподней. Впрочем, во 2-й суре Корана падение Иблиса, а также введение человека в рай изображено уже с другими подробностями. Прежде всего, здесь сказано не только о первом человеке, но и о его супруге. Адам уже одушевлен и представлен ангелам в качестве "наместника" Аллаха "на земле". А ангелы дают понять Аллаху, что они уже знают, на что способны люди, и явно их не одобряют. Ангелы говорят Аллаху: "Разве ты установишь на ней (на Земле. - Л.К.) того, кто будет там производить нечестие и проливать кровь, а мы возносим хвалу тебе и святим тебя?"

Этот текст дал повод одному из египетских теологов и реформаторов ислама Мухаммеду Абдо (1849-1905) предположить, что речь здесь идет о сотворении предков одних лишь арабов, а не всего человечества, иначе откуда бы ангелы знали, каковы люди?

Вслед за этим в Коране вновь продолжена довольно сухая конспективная речь: "И научил он Адама всем именам (ангелов; а по истолкованию шиитских богословов - еще не родившихся на земле их верховных имамов. - Л.К.), а потом предложил их ангелам и сказал: "Сообщите мне имена этих, если вы правдивы". Они сказали: "Хвала тебе! Мы знаем только то, чему ты нас научил. Поистине, ты - знающий, мудрый!" Он сказал: "О Адам, сообщи им имена их!" И когда он сообщил им имена их, то он (Аллах. - Л.К.) сказал: "Разве я вам не говорил, что знаю скрытое на небесах и на земле и знаю то, что вы обнаруживаете, и то, что скрываете?" И вот, сказали мы ангелам: "Поклонитесь Адаму!" И поклонились они, кроме Иблиса. Он отказался и превознесся и оказался неверующим. И мы сказали: "О Адам! Поселись ты и твоя жена в раю и питайтесь оттуда на удовольствие, где пожелаете, но не приближайтесь к этому дереву, чтобы не оказаться из неправедных". И заставил их сатана споткнуться о него и вывел их оттуда, где они были. И мы сказали: "Низвергнитесь, [будучи] врагами друг другу! Для вас на земле место пребывания и пользование до времени" (К., 2:28-34).

С незначительными изменениями этот текст приведен в сурах 15, аяты 26-43 и 20, аяты 114-126. Изменения относятся, в частности, к уточнению того, из чего сотворен человек. Следует отметить, что в Коране нет по этому вопросу единого взгляда. Так, в суре 15 трижды повторено: "из звучащей, из глины, облеченной в форму". Помимо этого говорится, что бог сотворил человека из праха (3:52; 22:5), из сущности "глины" (7:11), из глины сухой, звучащей, как сосуд, глиняное блюдо (55:13), еще из глины липкой, пристающей, следовательно сырой (37:11), из глины гончарной, "скудели" (15:26); наконец - "из воды". Из влаги - "из капли" - человек и размножается (25:56; 80:17-18). По последнему вопросу в Коране изложен, впрочем, и другой, взгляд, восходящий, как выясняется[См.: Винников И.Н. Коранические заметки. Исследования по истории культуры народов Востока (В честь академика И.А. Орбели). М-Л., 1960, с. 309-311.], к концепции, широко распространенной в древнем мире: бог "сотворил человека из сгустка" крови (алак - К., 96:1-2); из него же он формируется (23:14). Различие этих версий лишний раз подтверждает сложность и неодновременность составления Корана.

Содержание Корана, естественно, в значительной мере отражало общественное сознание арабов середины VII века н. э., но в то же время оно в пережиточной форме сохранило немало того, что относится к их общесемитическим древним религиозным сказаниям, усложненным порой значительными внешними воздействиями. Так, утверждение, что жена Адама была сотворена одновременно с доставлением ему в пищу "восьми скотов в четырех парах" (39:8), закрепляло в сознании людей подчиненное положение женщины по отношению к мужчине. В Коране же содержится текст, не раз служивший подтверждением древнего сказания о том, что Хава сделана Аллахом для Адама. Аллах, читаем в Коране, "тот, кто сотворил вас из единой души и сделал из нее супругу, чтобы успокаиваться у нее" (К., 7:189).

Причудливым напоминанием о нелегкой аравийской действительности в 20-й суре являются обращенные к Адаму и его жене слова Аллаха, сказанные после того, как Иблис отказался поклониться. "О Адам! предупредил Аллах. - Ведь это - враг твой и твоей жены. Пусть же он не изведет вас из рая, да не окажешься ты несчастным! Ведь тебе можно не голодать там (в раю. - Л.К.), и не быть нагим, и не жаждать там, и не страдать от зноя" (К., 20:115-117).

Однако в следующей же строчке оказывается" что эти предупреждения все предопределяющего Аллаха оказались напрасными. "И нашептал ему (Адаму. - Л.К.) сатана, он сказал: "О Адам, не указать ли тебе на дерево вечности и власть непреходящую?" И они оба (Адам и его жена. Л.К.) поели от него, и обнаружилась пред ними их скверна, и стали они сшивать для себя райские листья, и ослушался Адам господа своего и сбился с пути" (К., 20:118-119).

В суре 7, соблазняя Адама и его жену, Иблис уточнил: "Запретил вам ваш господь это дерево только потому, чтобы вы не оказались ангелами или не стали вечными" (К., 7:20).

Лишь после "грехопадения" своих созданий Аллах проявил упорство. В 20-й суре, вслед за нейтральным аятом 120 ("Потом избрал его господь и простил его и повел прямым путем") читаем: "Он (Аллах. - Л.К.) сказал: "Низвергнитесь из него (из рая. - Л.К.) вместе, врагами друг другу! А если придет к вам от меня руководство - то, кто последует за моим руководством, тот не собьется и не будет несчастным! А кто отвратится от воспоминания обо мне, у того, поистине, будет тесная жизнь! И в день воскресения соберем мы его слепым"... Конечно, наказание будущей жизни сильнее и длительнее!" (К., 20: 121-123, 127).

В этих сказаниях Корана содержится и "объяснение" того, почему же сотворенные Аллахом Адам и его жена впали в многобожие. Оказывается, когда жена Адама "отяжелела, оба они воззвали к Аллаху, господу их: "Если ты даруешь нам праведного, мы будем тебе благодарны!" И когда он даровал им праведного, они устроили для него (Аллаха. - Л.К.) сотоварищей... Превыше Аллах того, что они придают ему в сотоварищи!" (К., 7:189-190).

Выходит, что Аллах, сотворивший человека, создал "людей только для того, чтобы они поклонялись мне" (51:56), в начале их жизни лишается этого поклонения.

Многочисленность подобных нарушений элементарной логики, непоследовательностей и противоречий в Коране, как мы уже отметили, вызвала к жизни опирающуюся на тот же Коран богословскую теорию "отменения", делящую его аяты на "отменяющие" и "отмененные" (насых и мансух). Однако появление этой "теории" не изменило состава Корана. Впрочем, критика его учений возникла еще до этой теории и вольно или невольно отразилась в книгах теологов ислама.

Едва ли не наиболее ярко это сказалось на комментариях богословов к сказанию о сотворении человека и падении Иблиса. Упоминавшийся богослов Мухаммед аш-Шахрастани уже в предисловии к своей "Книге о религиях и сектах" ("Китаб аль-милаль ва-н-нихаль") счел нужным разъяснить, что "первое сомнение, возникшее среди людей, - сомнение Иблиса...". И вот, мол, из "противопоставления им собственного мнения божественному" - "ответвилось семь сомнений. Они распространились среди людей и проникли в умы людей...".

Каковы же эти сомнения? Первое: Иблис сказал: "До того как сотворить меня, он (Аллах. - Л.К.) уже знал, что из меня выйдет и что из меня получится. Так почему же он сотворил меня первым? Какова же мудрость в том, что он сотворил меня?

Второй (вопрос). Раз он сотворил меня по своей воле и желанию, то зачем же он обязал меня признать его и повиноваться ему? Какова же мудрость в этой обязанности, коль скоро он не воспользуется повиновением и не пострадает от непослушания?

Третий (вопрос). Раз он сотворил меня и обязал меня и я следовал вмененной им обязанности признавать (его) и повиноваться (ему)... то зачем он обязал меня повиноваться Адаму и поклоняться ему? Какова же мудрость в этой обязанности?..

Четвертый (вопрос)... Почему же он проклял меня и изгнал из рая, когда я не поклонился Адаму? Какова же мудрость в том?.." А если это мудро, то зачем же вслед за этим (пятый вопрос) Аллах "открыл мне путь к Адаму, так что я вторично вошел в рай, совратил его своим искушением, и он вкусил после этого от запретного дерева, и (он) изгнал его из рая вместе со мной? Какова же мудрость в том, учитывая, что если бы он запретил мне входить в рай, то Адам отдохнул бы от меня и пребывал бы в нем вечно?". И еще, продолжал Иблис в шестом вопросе, зачем Аллах, после всего сказанного "предоставил мне власть над его (Адама. - Л.К.) потомками, так что я вижу их там, где они не видят меня, мое искушение действует на них, а на меня не действует их сила и их могущество?.. Какова же мудрость в том, учитывая, что если бы он сотворил их сообразно природе... с тем чтобы они жили непорочными, послушными, покорными, то было бы лучше для них и более достойно мудрости?"

Наконец, седьмой вопрос, подводящий итог всем высказанным сомнениям. Иблис вновь признает, что он сотворен Аллахом, который обязал его "в общем и в частности", а затем, после всех нарушений и проклятий, он дал Иблису "власть над людьми. Но зачем же он (Аллах, спрашивает Иблис. - Л.К.), когда я попросил у него дать мне отсрочку, сказав: "Дай мне отсрочку до дня, когда они (люди. - Л.К.) будут воскрешены", - согласился с этим? Какова же мудрость в том, учитывая, что если бы он погубил меня тотчас, то Адам и люди отдохнули бы от меня и в мире не осталось бы никакого зла? Не лучше ли сохранить мир в благоустройстве, чем смешивать его со злом?"[Аш-Шахрастани. Книга о религиях и сектах, с. 30,31.].

Критика каждой религии рождается прежде всего среди последователей, приверженцев этой религии. Так было в старых доисламских культах, так было в буддизме и христианстве, то же положение и в исламе. Процесс этот развивался исподволь, порой неравномерно, проявляясь на первый взгляд в весьма отдаленных и оторванных друг от друга центрах культурной жизни, однако на деле имеющих уходящие в далекую древность взаимосвязи. Впрочем, научное подтверждение и осмысление этих взаимосвязей пришло лишь в XIX и XX веках, даже в последние 20-25 лет.

Как пишет современный американский археолог, действительный член Американской академии наук и искусств в Бостоне Карл К. Ламберг-Карловский, "международные археологические исследования и сотрудничество за последние два десятка лет привели к совершенно новому пониманию "интернационализма", который отличал область от Средиземноморья до Инда и от Средней Азии до Аравийского полуострова". Так, при раскопках в Юго-Восточном Иране "в Яхья-тепе обнаружили материалы, отражающие культурные связи не только с Месопотамией, долиной Инда и Средней Азией, но и с недавно открытыми культурами III тысячелетия до н. э., занимавшими восточное побережье Аравийского полуострова. В клинописных текстах Месопотамии конца III тысячелетия до н. э. неоднократно упоминаются крупные торговые центры Дильмун, Маган и Мелухха". "От города Мари, расположенного в Северной Сирии, до острова Тарут в Персидском заливе и далее до Махенджо-Даро в долине Инда были найдены весьма близкие формы сосудов-чаш... Большое значение имеет и то, что сложная иконография на этих сосудах-чашах предполагает общность религиозной идеологии, которая была распространена на очень обширной территории. Можно предположить, что во многие области она привносилась специально для того, чтобы облегчить упрочение власти и узаконить верховное правление в обществе, где усиливалось социальное расслоение и формировались классы"[Ламберг-Карловский К.К. О взаимодействиях древних культур в Западной и Южной Азии. - Наука и человечество. 1985. М., 1985, с. 78, 76. 74.].

Поиски упомянутого Дильмуна привели другого современного археолога, Джеффри Бибби, руководившего в течение ряда лет датской археологической экспедицией на острове Бахрейн в Персидском заливе, а также в ряде пунктов государств восточного побережья Аравийского полуострова, к небезынтересной попытке установления связи их древностей с одним из коранических сюжетов и проявлений современного мусульманского культа. Речь идет об изложенном в 18-й суре Корана сказании о неком "рабе Аллаха", сопровождавшем пророка Мусу и его помощника в их поисках "слияния двух морей" (арабское слово "бахрейн" значит "два моря" - 18:59-81; 25:55; 35:13). У авторов тафсиров, богословской литературы ислама и в устных легендах этот "раб Аллаха" отождествляется со святым или, иначе, пророком аль-Хидром - "Зеленым" (иначе - Хызр, Хыдыр. Хадир, Хазир, Кыдыр), нашедшим источник "живой воды" и ставшим бессмертным. Некоторые места поклонения этому святому Дж. Бибби посетил. Он даже стремится, заглянув в далекое прошлое, найти в нем зародыш современного культа и одновременно параллели к некоторым мотивам и персонажам не только Корана, но и "Гильгамеша" одного из древнейших эпосов мира. "И ведь женщины, в ночь со вторника на среду бодрствующие у святилища Аль-Хидра, моля бога о ребенке, тоже по-своему ищут бессмертия. Вера в то, что молитва будет услышана, одного порядка с верой, которая сорок пять веков назад вела Гильгамеша через моря к слуге Рогатого, Зиусудре, бессмертному обитателю Дильмуна"[Бибби Дж. В поисках Дильмуна. М., 1984, с. 238. Пережитки культа Хидра-Хизра, развившегося из первобытных верований, связанных с обожествлением сил природы, есть и в нашей стране, причем его связывают также со святыми Илйасом (Хызр-Ильяс, Хыдыр-Ильяс), Джирдисом (Георгием), Зу-ль-Карнайном (Искандаром, Александром Македенским). По легенде, Хидр обычно невидим, но помогает больным, защищает путников. Его появление даже в мертвой пустыне может ее оживить, она покроется зеленой растительностью и т. д.].

Аш-Шахрастани, писавший в XII веке, совершенно правильно подметил, что не только религиозные верования распространены среди разных народов, но также и сомнения в их правильности. Весьма характерно, что после изложения доводов, высказанных Иблисом, аш-Шахрастани предоставил слово некоему "толкователю Евангелия", сообщившему о бессмысленности каких-либо обращений к Аллаху, кем бы ни были обращающиеся: ангелами или джиннами, как Иблис. Ибо, как здесь сказано от имени Аллаха, "если бы ты считал истинным, что я - бог миров, то ты не обращался бы ко мне со [своим] "почему". Я - Аллах, нет божества, кроме меня, меня не спрашивают о том, что я делаю, спрашивают людей". И тут же явно для неосведомленного цензора мухтасиба - добавлено: "То, что я привел, приведено в Торе и написано в Евангелии так, как я это привел"[Аш-Шахрастани. Книга о религиях и сектах, с. 31.].

Но кому, какие аш-Шахрастани, персу из Шахрастана, расположенного на севере Хорасана, учившемуся в Нишапуре и Гургандже, выступавшему на многочисленных диспутах, было хорошо известно, где действительные истоки вольнодумных сомнений, некоторые из которых он изложил? Еще академик Бартольд, характеризуя Шахрастани, счел уместным ознакомить читателя с мнением о нем "местного историка", приведенным знаменитым арабским ученым и писателем Иакутом (между 1178 и 1180-1229). Этот историк, честно отметив, что Шахрастани "был хорошим ученым", вместе с тем сокрушался по поводу того, что "он уклонился от света шариата и углубился в дебри философии. Мы с ним были соседями и товарищами, пишет Иакут, - он употреблял много стараний, чтобы доказать правоту учений философов и опровергнуть выставленные против них обвинения. Я присутствовал в нескольких собраниях, где он исполнял обязанности проповедника; ни разу он не сказал: "так сказал бог" или "так сказал пророк божий" и не разрешил ни одного из вопросов шариата. Бог лучше знает, каковы были его взгляды"[Бартольд В.В. Сочинения. М., 1963, т. 1, с. 496.]. Знания же аш-Шахрастани, безусловно, являлись весьма обширными, и их характер имеет для правильного понимания его труда первостепенное значение.

Еще в IX веке, особенно в правление халифа Мамуна (813-833), когда учение мутазилитов стало государственным вероисповеданием, в дискуссиях о добре, зле и т. п., устраивавшихся в Багдаде и других центрах Аббасидского халифата, принимали участие и иноверцы, в том числе ученые из христиан и зороастрийцев. В это же время на арабский язык переводилось немало произведений древнегреческих, сирийских, индийских и других авторов. Писались иноверцами и новые произведения. Одним из них явилась книга некоего мага Мартанфарруха "Истолкование, устраняющее сомнения" ("Шканд гуманик вичар"), написанная, как предполагают, около середины IX века. В этой книге с позиций здравого смысла подвергнуты острой критике представления о единстве бога, его всемилостивости, о грехопадении и другие представления не только христиан, манихейцев, иудеев, но и мусульман. Рукопись этой книги сохранилась не полностью, но и то, что дошло до нас, весьма выразительно. Так, говоря о единстве бога, автор не допускает возможности, чтобы из одного источника - единого бога - шло "и горе, и грех, и правда, и ложь, и жизнь, и смерть, и добро, и зло". Почему, говорит Мартанфаррух, всемилостивый бог допускает к своим созданиям зло - чертей и дьявола, адские исчадия? "Если он этого не знает, то где же его: премудрость и всезнание? Если же он не хочет отдалить от своих созданий вред и зло и дать каждому в отдельности благо, то куда делись его справедливость и правосудие? Если он не дал этого, так как не мог, то в чем же его всемогущество?"

Рационалистические доводы приведены Мартанфаррухом и при критике сказаний о грехопадении и предшествовавшем ему эпизоде с Адамом, которому бог "по причине дружбы и уважения заставил поклониться величайших ангелов и многих служителей своих". Затем бог послал этого мужа "в райский сад, дабы он занимался там садоводством и питался всеми плодами, кроме плодов того дерева, о котором он (бог. - Л.К.) сказал: "Не ешь!" И приготовил он для того мужа искусителя и соблазнителя и впустил его в сад...".

Зачем, спрашивал Мартанфаррух, бог позволил первым людям, соблазненным обманщиком, поесть запретных плодов в райском саду, а потом за это их наказал? "А затем, почему же он не сделал этот сад столь хорошо и прочно огражденным, чтобы тот обманщик (змей, дьявол. Л.К.) не мог туда пробраться? И еще. Если он все это знал и хотел, чтобы это случилось, то недостойно это его, чтобы при своей мудрости и воле он сотворил нечто, о чем потом пожалел, и чтобы воле и приказу его сопротивлялись и враждовали с его пророками и исполнителями его приказов..."

Именно в этих простых, логичных доводах, берущих начало в суровой действительности феодального общества, следует искать и корни тех сомнений, которые столь строго возводил к "первопроклятому", Иблису, аш-Шахрастани. На наш взгляд, критика Мартанфарруха весьма точно и проникновенно охарактеризована известным востоковедом Е.Э. Бертельсом (1890-1957): "Здесь ни разу не назван ни ислам, ни Коран, но вместе с тем очевидно, что для подрыва авторитета коранического предания автор умышленно не ссылается на какие-либо священные книги, не опирается на древние учения, а критикует его с точки зрения здравого смысла, рационалистически, методами, показывающими знакомство с классической диалектикой"[Бертельс Е.Э. Избранные труды. История персидско-таджикской литературы. М., 1960, с. 123.].

В XII веке, когда писал аш-Шахрастани, критика идеи первородного греха, за который Адам и его жена были изгнаны из рая, обосновывалась уже и социальными мотивами. К этому времени и жена Адама, ни разу не названная по имени в Коране, стала именоваться Хавой (Хавва), а плоды с коранического райского "дерева" определены как колосья пшеницы, пшеничное зерно. И вот замечательный поэт из Ширвана Афзальаддин Хакани (1121-1199), немало видевший человеческого горя в родном Азербайджане и за его пределами, с горечью отметил, что грехопадение и понесенное за него от Аллаха наказание ничего не изменили, - люди и в годы жизни поэта, как и он сам, страдали из-за хлеба, вернее, из-за того, что его не хватало.

Был изгнан Адам из Эдема за зернышко райской пшеницы.

Достоинство вынужден был я свое потерять из-за хлеба.

О боже! Ты знаешь о муках моих и муках Адама!

Ты сам прогневись на пшеницу, чтоб нам не страдать

из-за хлеба.

(Перевод В. Державина)

Эта мысль и через века волновала тех, кому, подобно Хакани, было мучительно унижаться ради "белого хлеба властителей с черной душою". И вновь они не могли не вспомнить, что изгнание Адама, вопреки благочестивым проповедям и сказаниям, не принесло людям пользы. Живший в Индии выдающийся поэт и мыслитель Мирза Абдулкадир Бедиль (1644-1721), придерживаясь традиции, восходящей к Хакани, рассказал в четверостишии о нищете и бедствиях, царивших в его время:

Бедный Адам - он страдать на земле обречен.

Чем, кроме смерти, он будет от смерти спасен?

Райской пшеницы поел он вчера - пострадал,

Есть ему нечего ныне - страдает от этого он.

(Перевод Л. Пеньковского)

Да, сказание Корана об Адаме и его жене, не знавших в раю голода, не замечавших наготы, не страдавших от зноя и жажды (20: 116-117), обращает взгляд человека не вперед, в будущее, а назад, в прошлое. Будто счастливый период истории человечества, его "золотой век" остался позади.

Этот рассказ, имеющий сходство с библейским, дает искаженное, идеализированное представление о первобытном обществе. "Что первобытный человек получал необходимое, как свободный подарок природы, - писал В. И. Ленин, - это глупая побасенка... Никакого золотого века позади нас не было, и первобытный человек был совершенно подавлен трудностью существования, трудностью борьбы с природой"[Ленин В.И. Полн. собр. соч., т: 5, с. 103.].

Позднейшее предание ислама развило учение об оставшемся позади "золотом веке". Так, слова Корана о том, что Адам и его жена до грехопадения не замечали наготы, послужили поводом для рассказа, будто Адам был введен в рай в одежде. Аллах-де после сотворения и одушевления Адама обрядил его в райские одежды, а ангелы, усадив на трон, сто лет носили Адама на своих плечах по небесам. Затем Аллах сотворил для Адама крылатую лошадь из белого мускуса, названную Маймуна (счастливая); одно крыло у нее было из жемчуга, другое - из коралла. Ангелы Джибриль, Микаиль и Исрафиль, усадив на Маймуну Адама, вновь катали его по всем небесам. Нетрудно заметить, что в этом предании, изложенном, например, в не раз издававшейся на арабском языке книге "Дакакиль-ахбар ва хакаик аль-игтибар" кадия Аби Абдуллы Кулаги, миф переплетен с элементами сказки, в жизни создателей которой - кочевников лошадь имела большое значение. Свое желание возможно скорее преодолевать пространство они выразили в красочном образе крылатого коня (вспомним "тулпар" в сказках народов Средней Азии и Казахстана).

Однако, если в народном творчестве этот сюжет, как правило, возвеличивает творческие силы человека, его разум, благородство, стремление к взаимной выручке, гуманность, то в Коране эти светлые чувства затенены, принижены мыслью о том, что, сколько бы человек ни старался, ничего хорошего он не создаст. Ибо, как гласит "слово Аллаха", "знайте, что жизнь в здешнем мире есть обманчивая утеха, обольщение, суетный наряд, тщеславие между вами, желание отличиться множеством имущества и детей: она подобна тем произрастаниям при дожде, которые собой пленяют земледельца, потом увядают, после того видишь их пожелтевшими, напоследок делаются сухими стеблями... Жизнь в здешнем мире есть только обманчивое наслаждение" (57:19-20).

Эти мотивы Корана отражают настроения людей, видевших, что народ томится в нищете и голоде, тогда как захватившая власть знать чинит насилие и самоуправство, поддерживает рабовладельцев и ростовщиков, продажность и корыстолюбие. Но эти люди не находили выхода из тяжелого положения. Такое случалось в истории разных стран и народов.

Обилие в "слове Аллаха" подобных настроений, связанных с обещаниями близких перемен в жизни арабов и наступлением "конца мира", светопреставления, привело отдельных исследователей к выводу о том, что Коран (за исключением тех его мест, которые имеют законодательный характер и по времени своего происхождения являются более поздними) есть новый "Апокалипсис", "откровение о конце мира". Этот взгляд развит французским исламоведом Полем Казанова в его книге "Mohammed et la fin du monde" (Paris, 1911) и затем нашел отражение в некоторых работах упоминавшегося выше египетского ученого и писателя Таха Хусейна. Любопытно в этом смысле и "важное примечание" А. Массэ, сделанное им при анализе Корана периода "до хиджры" в книге "L'lslam" (Paris, 1930, р. 82; ср. 2-е изд. русского перевода с 6-го французского издания: Массэ А. Ислам. Очерк истории. М., 1963, с. 78): "...прежде всего, главная идея Магомета была не провозглашением единобожия, но объявлением приближения последнего часа..." На наш взгляд, едва ли правильно отделять проповедь о "приближении последнего часа", имевшую место в период возникновения ислама, от провозглашения единобожия. К тому же мессианские и эсхатологические места Корана, часть которых, безусловно, древнего происхождения, могли быть затем усилены при его редактировании, расстановке в нем диактрических знаков, оформлении как книги. Нужно иметь в виду, что ожидания наступления "последнего часа" и связанных с ним крутых перемен не раз были и позднее, например, вера в то, что Халифату арабов суждено просуществовать лишь сто лет. Известно, что подобный "религиозный психоз" наблюдался и в католических странах Западной Европы накануне 1000 года.

Как мы знаем, в Коране действительно говорится о "часе" и о том, что он близок. "Я (Аллах. - Л.К.) готов его открыть, чтобы всякая душа получила воздаяние за то, о чем старается!" (К., 20:15-16). Однако история подтвердила, что не мотивы, связанные с ожиданием светопреставления, содержавшиеся в проповедях пророков раннего ислама, сплачивали и поднимали народ на борьбу против угрозы чужеземного ига, за объединение арабских родов и племен, не они отражали процесс "пробуждающегося арабского национального чувства"[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 28, с. 222.], которое подогревалось вторжениями иноземцев на земли арабов.

Безнадежность, отчаяние, мысли о том, что спасение и воздаяние придут после смерти, никогда не поднимали на борьбу, не служили надежной поддержкой людям. Если считать, что "жизнь ближайшая", то есть единственная земная действительность, "только пользование обманчивое", как написано в Коране (К., 57:19-20), то стоит ли за обман бороться? Коран же эту мысль еще подогревает домыслом о том, что, "кто желает посева для ближней (иначе говоря, земной жизни. Л.К.)... нет ему в последней (посмертной. - Л.К.) никакого удела!" (К., 42:19). "О люди! - предостерегает Коран. - Бойтесь господа вашего и страшитесь дня, когда родитель не возместит за ребенка и рожденный (от него. - Л.К.) не возместит ничем за своего родителя! Поистине, обетование Аллаха - истина; пусть же тебя не обольщает жизнь ближайшая..." (К" 31:32-33), - эта единственная земная жизнь.

По Корану получается, что призвание человека не в труде, который был бы полезен ему, его семье, роду, племени, нации, всему обществу, не в совместной борьбе людей разных народов и стран за лучшую жизнь, а в том, чтобы, безропотно перенося любые невзгоды, беспощадный гнет эксплуататоров, обратить свои помыслы на личное "спасение" в загробной жизни, которая якобы наступит после смерти. Не к такому ли идеалу зовут те, кто, подобно, например, Абу-ль-Караму аль-Андарасбани, богослову и мистику, составившему на арабском языке биографический словарь аскетов и подвижников, которые "словом и делом выражали полное равнодушие к земным благам... старались меньше и реже есть, пить, спать, улыбаться и даже разговаривать, больше молиться, плакать и уединяться"? Один из них даже "по 10 лет не улыбался, другой проводил все ночи в молитвенных бдениях, третий роздал все деньги и отпустил на волю рабов (выходит, был рабовладельцем! - Л.К.), четвертый упорно отказывался от должности судьи, пятый не обратил внимания на землетрясение во время молитвы и т. п."[Халидов А.Б. Биографический словарь ал-Андарасбани. - Письменные памятники Востока. 1971. М., 1974, с. 147.].

Аль-Андарасбани жил в Хорезме в XII веке. Однако факты, подобные описанным им, встречались и значительно позднее. Даже и пишущий эти строки помнит описанный в газете случай, как в Казани в 1926 году обворовали квартиру в присутствии хозяйки-мусульманки, воспользовавшись тем, что она в силу своей религиозности, стараясь не нарушить предписаний шариата, не прекратила исполнявшегося ею намаза, молитвы[См.: Климович Л. Классовая сущность ислама. - Антирелигиозник, 1927, э11, с. 23.].

Отпускали рабов, крепостных перед смертью порой и люди, не отличавшиеся религиозностью, по своему великодушию, из гуманных соображений. У Андарасбани же восхваляется случай, вызванный эгоистическими мотивами, ожиданием посмертного воздаяния, то есть та сторона религии, которая с позиций человеколюбия неизменно осуждалась. Вот что писал основоположник турецкой революционной поэзии Назым Хикмет (1902-1963) в автобиографическом романе "Романтика", поясняя, почему его главный герой Ахмед порвал с исламом.

"После окончания школы-интерната - там молитвы и соблюдение поста были обязательными - я бросил и намаз и пост. Да и Коран-то никогда толком не мог прочесть... Но я был набожным. Говоря точнее, я даже и не думал о том, что бог может и не существовать. Потом однажды я подумал, что верующие совершают благие дела лишь в надежде на награду от господа бога, в надежде на то, что они попадут в рай, обретут бессмертие. А грехов они избегают потому, что боятся наказания, боятся угодить в ад. Меня, словно сам я никогда не был верующим, поразила эта неволя, на которую обрекает себя каждый верующий, поразил их эгоизм.

С тех пор по сей день Ахмед старался делать все свои дела, не заботясь о награде и не опасаясь наказания"[Хикмет Н. Романтика. М., 1964, с. 11.].

Мотивы принижения земной жизни, обещаниями сладостной посмертной пронизывают весь Коран. "Здешняя жизнь - только игра и забава; будущее жилье лучше для тех, которые богобоязненны" (К., 6:32); "О народ мой! Ведь эта ближняя жизнь - только пользоваиие, а ведь будущая - дом пребывания" (К., 40:42): "...они радуются ближней жизни, но жизнь ближайшая в отношении к будущей - только временное пользование!" (К., 13:26).

Судя по Корану, большое внимание этим мотивам уделялось потому, что такие утверждения проповедников ислама встречали резкие возражения со стороны слушавших их в Мекке и Медине не только многобожников, но и людей, которых именовали дахритами (дахрийа). Это были люди, отрицавшие загробную жизнь, считавшие, что есть только одна земная жизнь, ограниченная для каждого человека определенным периодом: "губит нас только время" (К., 45:23). В 17-й суре Корана, относимой к объявленным пророком Мухаммедом в Мекке, читаем и о том, что "большинство людей не хотят принимать, единственно из-за неверия", "различные примеры", которые приводятся им проповедником. Они говорят: "Никогда мы тебе не поверим, до тех пор, пока ты не изведешь из земли источника, или не будет у тебя сада из пальм и виноградных лоз, и посреди него не велишь течь ручьям, или не извергнешь на нас неба, как ты утверждаешь, кусками[Имеются в виду метеориты, или болиды, появление которых, как следует из Корана, считалось проявлением гнева бога, его кары (см. 34:9 и др.).], или не приведешь Аллаха с ангелами, или не будет у тебя дома из золота, или не поднимешься на небо. И мы не поверим до тех пор твоему восхождению, пока не ниспошлешь к нам оттуда книгу, которую мы сможем прочитать" (17:91-95).

Эти настойчивые возражения проповедникам новой веры перекликались с вольнодумными традициями, возникшими задолго до ислама и отраженными в ряде памятников Древнего Востока, таких, как клинописные таблички Ниневийского архива, "Песнь арфиста" из Древнего Египта, многочисленные философские сочинения Древней Индии и т. д.

Так, в Древнем Египте написаны произведения, в которых высказано неверие в существование загробного царства и вечной жизни, люди призываются к наслаждению всеми радостями здесь, на Земле. Умерев, говорит поэт, "никуда ты не выйдешь, чтобы увидеть солнце". Подобная, в основе своей вольнодумная, атеистическая мысль выражена в стихотворении, созданном в Древней Индии:

Пока живем, да будем счастливы!

Того тут нет, кто не помрет.

Когда же он помрет

И в пепел обратится,

Откуда вновь ему явиться?

Академик Ф.И. Щербатской (1866-1942) писал о философах Древней Индии: "Нигде, пожалуй, дух отрицания и возмущения против оков традиционной морали и связанной с ними религии не выразился так ярко, как среди индийских материалистов"[Щербатской Ф.И. К истории материализма в Индии. - Восточные записки. Л., 1927, т. 1, с. 1.]. В подтверждение своей мысли он приводит красноречивые "стихотворные тезисы индийского материализма". Например:

Три автора составили священное писание,

Их имена суть шут, обманщик, вор.

"Большинство индийских философов... были убеждены, что никакого бога вообще не существует, и активно стремились доказать это", - пишет видный современный философ-марксист Индии Д. Чаттопадхьяя. Мыслители Индии, продолжает он, создали произведения, которые "без преувеличения можно назвать самой богатой атеистической литературой древнего и средневекового мира"[Чаттопадхьяя Д. Индийский атеизм. Марксистский анализ. М., 1973 с. 23.]. Те же тенденции можно наблюдать и во многих произведениях, созданных в странах распространения ислама. Тем более что и здесь они опирались на опыт народа, на его повседневные наблюдения, расширявшие кругозор, повышавшие и углублявшие аргументацию авторов этих произведений.

Возражения в Коране могли исходить от людей, знавших легенды проповедников зороастрийской религии, которые утверждали, будто в числе их жрецов уже был такой, "душа" которого побывала в загробном мире, повидала рай и ад. "Сообщение" об этом "путешествии" содержалось в "саримешхедской" надписи, сделанной в III веке на языке пехлеви близ города Казеруна в Иране, где зороастризм тогда был государственным культом. Значительная часть этой надписи теперь прочитана, найден и наскальный рельеф, изображающий верховного зороастрийского жреца и политического деятеля Ирана Кирдера, якобы совершившего это "странствие"[Gignoux Р. L'inscription de Kartir a Sar Mashad. Journal Asiatique. P., 1968, t. 256, fasc. 3-4. p. 368-418. Имя Картир исправлено на Кирдер в связи с его новым прочтением. См.: Народы Азии и Африки, 1981, э3, с. 225.]. А в VI-VII веках в Иране же появилось сочинение о другом подобном "путешественнике" - Арда-Виразе, продиктовавшем писцу свои впечатления о загробном пребывании его "души". Еще в прошлом и начале нашего века, когда появились первые переводы этой "книги" ("Ардай-Вираз-намак") на европейские языки, ее начали истолковывать как один из источников "Божественной комедии" Данте. Современный чешский исследователь пехлевийской литературы Отакар Клима, впрочем, оговаривает, что "Книгу об Арда-Виразе" если и допустимо сближать с "Божественной комедией", то исключительно по сходству мотивов [Klima О. Awesta. - Rypka J. Iranische Literaturgeschichte. Leipzig, 1959, S. 36.].

Сочинения с описанием путешествий в "потусторонний" мир и даже принесенного из рая яблока, съев кусочек которого сорок монахов во главе со своим настоятелем, а за ними и жители целого селения перешли из христианства в ислам, появились еще в средневековье. Некоторые из таких рассказов или притч затем включались даже в столь популярные сказочные сборники, как "Книга тысячи и одной ночи" ("Китаб альф лайла ва лайла"). Таков, например, рассказ о мусульманине и христианке, занимающий в русском переводе, сделанном с арабского оригинала, ночи с 412 по 416[См.: Книга тысячи и одной ночи. В 8-ми т. М., 1959, т. 4.]. Современная голландская исследовательница этот рассказ относит к религиозным притчам суфийско-мистического характера. Позднее в странах распространения ислама появились аргументированные и художественно ценные произведения, разоблачавшие подобные "благочестивые" рассказы мусульманских миссионеров. В числе их популярные и в наше время сочинения разных жанров, написанные иносказательно или вполне откровенно, в просветительских, вольнодумных и атеистических целях. Из них назовем "Письма Хортдана из ада" ("Хортданын джаханнам мектублары") азербайджанского прозаика и драматурга Абдуррагима Ахвердова (1870-1933) и сатирический рассказ "День страшного суда" ("Киямат") узбекского писателя Абдуррауфа Фитрата (1886-1939)[Оба произведения изданы и в русском переводе: Ахвердов А. Письма из ада. Избранные произведения. М., 1960; Фитрат А. День страшного суда. М., 1965.].

Характерной чертой многочисленных призывов Корана к вере в посмертную участь, которая бывает двух родов - доброй и злой, прекрасной и отвратительной, является то, что она мыслится как воздаяние за земные дела людей; какова она будет - зависит от поведения, поступков, убеждений, действий человека. В доисламских культах арабов подобной веры в сколько-нибудь разработанном виде не было. Из чужеземных религий это находим в той или иной мере в христианстве и иудаизме и более четко - в зороастризме, которому близки и некоторые картины потусторонней "жизни", нарисованные в Коране. Для того чтобы арабы поверили в эти обещания, как видно из Корана, проповедники его "истин" должны были приложить немало энергии. Им прежде всего было необходимо убедить людей в том, что их постоянные жизненные наблюдения, их опыт, свидетельствующие о том, что распавшееся после смерти тело, смешавшееся с землей, рассеянное, распыленное по песку и т. п., невозможно восстановить, неправильны.

Вот эти возражения, отраженные в Коране: "И говорят те, которые не уверовали: "Не указать ли вам на человека, который возвещает вам, что, когда вы разложитесь на куски, вы окажетесь в новом творении? Измыслил он на Аллаха ложь, или в нем одержимость?" (или: "в нем джинны", бесы, демоны. К., 34:7-8). Не случайно к таким сомнениям, даже спустя многие столетия, вынуждены возвращаться подновители, или, как их теперь принято называть, "реформаторы" или "модернизаторы" ислама.

Уже шейх Мухаммед Абдо (1849-1905), бывший главным муфтием Египта, утверждал в основанном им журнале "Аль-Манар" ("Маяк"), выходившем в Каире с 1898 года на арабском языке, что "бог не для того создал свою книгу (Коран), чтобы в ней научным образом объяснять факты и явления природы"[Аль-Манар. Каир, т. XII, с. 486.]. По Абдо, если в Коране и говорится о явлениях природы, то лишь с целью указать людям на совершенство и чудеса ее создания и на мудрость творца[Там же, с. 815.]. Поэтому, как верно отметил венгерский исламовед И. Гольдциер, согласно шейху Абдо, "не нужно создавать себе какого-либо соблазна, если то или иное выражение, где Коран говорит о явлениях природы, не соответствует научным воззрениям (например, синева небес) "[Goldziher I. Die Richtungen der islamischen Koranauslegung. Leiden, 1920, S. 351.].

Подобным образом другой мусульманский реформатор - Мухаммед Рашид Рида (1865-1935) в том же журнале "Аль-Манар" писал, что из Корана надо извлекать моральные и политические уроки, а не исторические факты. Ту же мысль он повторил и в своей сводной работе двенадцатитомном "Толковании" Корана "Тафсир аль-Куръан аль-карим".

Если, например, в Коране сказано, что некто, "кто проходил мимо селения", разрушенного "до основания" (2:261), высказал сомнения в возможности воскрешения мертвого, воссоздания того, что уничтожено, стерто с лица земли, то, по Рашиду Риде, напрасно искать, где это произошло - в Иерусалиме, Иерихоне или где-либо еще[Cм.: Рашид Рида M. Тафсир аль-Куръан аль-карим. Каир, т. III, с. 49.]. Важно лишь принять как истину смысл заключенного тут поучения Корана.

Таким заявлениям авторов нового толкования Корана нельзя отказать в известной логичности. Но они вызваны тем, что текст Корана, в течение веков выдававшийся за непререкаемый источник сведений о природе и обществе, не выдерживает научной критики.

Интересно вместе с тем, что новый истолкователь Корана, книги которого и в наши дни широко используются модернистами ислама, взял в пример стих, уже в средние века вызывавший сомнения. Еще в "Толковании" ("Тафсир аль-Куръан") историка ат-Табари (838-923) указывалось на бесполезность попыток установить, кого имеет в виду Коран в 261-м аяте 2-й суры. Но ат-Табари действительно не мог пренебречь исламской традицией, по которой, как писал Бируни, некоторые события из истории Халифата якобы ожидались с завершением столетия, "к концу которого Аллах оживил "обладателя осла", упоминаемого в конце суры "Корова"[Бируни Абу Рейхам. Избранные произведения, т.1, с. 142], то есть 2-й суры Корана.

Говорится же здесь о том, как некто "препирался с Ибрахимом" - с мусульманским пророком, которого принято соотносить с библейским патриархом Авраамом. Желая одержать верх в споре, Ибрахим прибег к доказательству от противного, то есть к приведению к нелепости допускаемого возражения противника. "Сказал Ибрахим, - читаем в Коране: - "Вот Аллах выводит Солнце с востока, выведи же его с запада". И смущен был тот, который не верил..."

Как видим, чтобы возвысить Аллаха и его пророка, Коран требует от своего неназванного противника невозможного - нарушения непреложного закона природы, по которому Солнце восходит с востока, - закона, произвольно приписываемого тому же Аллаху!

Подобный характер носят в Коране и возражения усомнившемуся в том, сможет ли Аллах оживить то, что давно умерло. Тогда, согласно Корану, милосердный Аллах умертвил самого сомневавшегося "на сто лет, потом воскресил. Он сказал: "Сколько ты пробыл?" Тот сказал: "Пробыл я день и часть дня". Он сказал: "Нет, ты пробыл сто лет! И посмотри на твою пищу и питье, оно не испортилось. И посмотри на своего осла... посмотри на (оставшиеся от него. - Л.К.) кости, как мы их поднимаем, а потом одеваем мясом...".

Таким образом, истолкование реформаторами этого места Корана не задевает существа изложенного в нем фантастического сказания. Напротив, под прикрытием рассуждений о том, что Коран не источник для извлечения сведений по истории и географии, оно выводит из числа объектов, подлежащих научной критике, именно те места в Коране, которые прямо или косвенно не раз подвергались критическому рассмотрению в трудах выдающихся представителей науки, в том числе в странах распространения ислама. Еще философ и ученый-энциклопедист Абу Наср ибн Мухаммед аль-Фараби (870-950), известный под прозвищем Второй учитель (после Аристотеля), приведя в качестве примера рассуждения Лукреция Кара (I век до н. э.): "Смерть не есть что-нибудь соответствующее тому, что у нас имеется"[В тексте оригинала выражение "то, что у нас имеется" - чрезвычайно содержательно. Оно означает: "то, о чем мы думаем", "то, что мы представляем", "то, что мы чувствуем".], писал: "Этот вывод не вытекает только из этого высказывания. В действительности это выводится из следующего: "То, что разлагается, не соответствует тому, что у нас имеется". И не только из него. Если это высказывание правильно, то его изменяют так: "Если это так, тогда то, что разлагается, не соответствует тому, что у нас имеется, так как то, что разлагается, не ощущает. Если это так, тогда то, что разлагается, не чувствует. А смерть это то, что разлагается. Значит, смерть не чувствует"[Аль-Фараби. Логические трактаты. Алма-Ата, 1975, с. 426.]. Так и в этом вопросе еще в средние века ученые Востока и Запада дополняли друг друга, служили прогрессу.

О том, что критика подобных взглядов в Коране остается небезразличной для многих, говорит и тот факт, что к ней и во второй половине XX века обращаются видные писатели стран современного Востока. Прогрессивный иранский прозаик Садек Чубак (род. в 1916 г.) осветил эту тему в одном из эпизодов своего романа "Камень терпеливый" ("Санге сабур", в русском переводе "Камень терпения"; впервые издан в Иране в 1967 г., 2-е издание - в 1973 г.). В этом романе фантастика, которой автор вуалирует ожидание общественных перемен теми, кто был убежден, что нависшая над Ираном черная ночь монархии Пехлеви не может длиться бесконечно, одновременно служит свободолюбивой критике догматики ислама.

Прибегнув к аллегории, автор использует вероучения разных течений ислама, опирающихся на Коран, в котором содержится осуждение сомневавшегося в том, что можно воскресить мертвого, тело которого превратилось в прах. Герой романа бедный учитель Ахмед-ага переезжает и взял с собой паучиху, которую он нежно называет Асейд Молуч. Однако по дороге стеклянная банка, в которой находилась паучиха, была разбита полицейским. Паучиха, оставшаяся живой, промолвила: "Потерпи до тех пор, когда Эсрафил затрубит в свою трубу (то есть когда ангел Эсрафил, иначе Исрафиль, звуком своей трубы известит о наступлении "часа" конца мира и воскресения мертвых. - Л.К.)... Осталось ждать недолго. Несправедливость полонила весь мир. Не завтра, так послезавтра ты услышишь его трубный глас"[Чубак Садек. Камень терпения. М., 1981, с. 164.].

Как в волшебной сказке, подала голос и банка. Язык ее, как и паучихи, вполне соответствует времени написания романа. "Все молекулы моего существа составляли одно целое, - пожаловалась банка. - Я была красива. Я сверкала. А теперь не найдется никого, кто бы мог собрать нас всех и скрепить в первозданном виде. Мы только-только успели сдружиться. Итак, все кончено..."[Там же, с. 163.] Однако речь банки встречает ядовитую критику паучихи. "Нет, - сказала она, - конец еще не наступил. Теперь надо терпеливо ждать, когда затрубит Эсрафил, и тогда все молекулы твои со всех концов вселенной поднимутся в воздух и воссоединятся друг с другом, как с магнитом. И снова ты станешь такой, какой была в первый день. Бестолочь! Оказывается, ты не мусульманка и в загробном мире ничего не понимаешь..."[Там же, с. 163-164.]

Говоря так, паучиха причудливо соединяет мысли, близкие исмаилизму - крупнейшей и старейшей шиитской секте, сохраняющей веру в метемпсихоз - посмертное переселение человеческих душ, в том числе в животных, растения, камни и т.п., с заключенной в Коране (2:262; 75:3-4) попыткой посрамления того, кто не верил в возможность воскрешения истлевшего, распавшегося, разбросанного в разных местах. Не только неверный, препиравшийся с пророком Ибрахимом, сомневался в возможности такого "воскрешения", но и сам Ибрахим для "успокоения" своего сердца попросил господа продемонстрировать ему подобное. И тогда Аллах сказал ему: "Возьми же четырех птиц, собери их к себе, потом помести на каждой горе по части их, а потом позови их: они явятся к тебе стремительно..." (К., 2:262). Демонстрируя "несостоятельность" этого сомнения, Коран прибегает и к излюбленному его составителями штампу восхваления Аллаха, для которого ничто не трудно. "И разве они не видели, что Аллах, который сотворил небеса и землю и не ослаб в их творении, в состоянии оживить мертвых? Да, поистине, он - мощен над всякой вещью!" (К., 46:32). Аллах осуждает тех, кто не доверяет его возможностям: "Ужели человек думает, что нам не собрать костей его? Напротив, мы можем правильно сложить даже концы пальцев его. А человек хочет своевольствовать... Он спрашивает: "Когда день воскресения?" Тогда, когда зрение помрачится, и луна затмится, и солнце с луной соединится. В тот день человек скажет: "Где мне убежище?" Нет, не будет никакого верного прибежища. В тот день у господа твоего твердое пристанище. В тот день обнаружится, что человек сделал прежде, и что сделал после. Истинно, человек будет верным обличителем самого себя, хотя бы желал принести извинения за себя" (75:3-15).

Таким образом, и в этом вопросе все подведено ко дню страшного суда, посмертной жизни, раю и аду.

Роль, отведенная во всех учениях и догматах Корана Аллаху, подтверждает мысль Ф. Энгельса о том, что "единый бог никогда не мог бы появиться без единого царя... единство бога, контролирующего многочисленные явления природы... есть лишь отражение единого восточного деспота..."[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 27, с, 56.]. Не случайно, что среди "прекрасных имен" Аллаха есть слово "малик", то есть царствующий, царь. И Коран провозглашает: "Благословен тот, у кого в руке царство, потому что всемогущ..." (67:1).

Впрочем, в сказаниях о рае и аде, изложенных в Коране, немало непоследовательности и противоречий. В частности, в Коране, как мы уже отметили, нет единого взгляда на то, когда наступит загробная жизнь: сразу после смерти или лишь после воскресения мертвых и всеобщего божьего суда. Различные толкования этого вопроса были, по-видимому, связаны с древнеарабскими представлениями, закрепленными в мусульманском предании, по которым душа человека в течение года после смерти держится вблизи тела и наблюдает за тем, как его наследник и родственники исполняют свои обязанности по отношению к умершему и его имуществу. Но та форма, в которой в Коране даны ответы на эти вопросы, говорит о том, что они были вызваны практическими требованиями момента. "Направления", которые получат умершие сразу или после дня воскресения, будут разные. Одни из них явятся "путевками" в прекрасный рай, другие - в ужасный ад, а третьи - между раем и адом, на "преградах" (7:41-48; здесь "преграды", по-арабски "араф", - своего рода мусульманское "чистилище").

Интересно и то, как его авторам - жителям знойного юга представляется загробный мир. В раю будто бы не будет солнца и сильной жары, но вместо этого - много влаги и тени; в аду, наоборот, - жара, бушует огненное пламя. Там грешники "будут среди знойного самума и кипящей воды, в тени от черного дыма: не будет им ни прохлады, ни отрады!" (56:41-43).

Впрочем, страдая от жары, зноя и песчаных бурь - самумов, нередко сопровождающихся разрушительными смерчами, арабы издавна испытывали также страх перед холодными ветрами, дующими в зимнее время с северо-запада, претерпевали много неудобств и от резкого падения температуры ночью. Не случайно в арабских стихотворениях, дошедших до нас в сборнике "Хамаса" ("Доблесть"), дурной человек сравнивается с "холодным, сырым северным ветром, сирийским", от которого отворачивается лицо. А в мусульманском предании об аде рассказывается, что среди его отделений есть одно - аз-Замхарира, отличающееся страшным холодом. Это представление, по-видимому, получило широкое распространение с того времени, когда мусульмане стали жить в странах умеренного климата. В сочинении Ахмеда ибн Фадлана, ездившего в 921-922 годах вместе с посольством аббасидского халифа к царю волжских булгар, рассказывается, что когда они были в Хорезме и достигли области, где снег "падает не иначе как с порывистым сильным ветром", то "подумали: не иначе как врата Замхарира открылись из нее на нас"[Путешествие Ибн-Фадлана на Волгу. М.-Л., 1939, с. 58; Ковалевский А.П. Книга Ахмеда ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921-922 гг. Харьков, 1956, с. 123.]. В позднейшем сочинении турецкого богослова Фурати "Кырк сюаль" говорится при описании мусульманского ада (джаханнам), что в нем есть отделение, где "господствует холод - и настолько сильный, что если бы хоть незначительную часть его неосторожно как-нибудь выпустить, то от него погибли бы все земные твари"[Кырк сюаль. Казань, 1889, вопрос 11, с. 20.].

Характерно также, что, по представлениям последователей мусульманской секты исмаилитов, живших в суровых условиях долины Хуф на Памире, на высоте около трех тысяч метров над уровнем моря (верхнее течение Амударьи, или, иначе, Пянджа), ад - "очень холодная страна, где никогда не бывает тепла, страна, наполненная змеями и различными насекомыми, среди которых живут грешники, мучаясь раскаянием в содеянных грехах"[Андреев М.С. Таджики долины Хуф (Верховья Амударьи). Вып. 1. - Труды Академии наук Таджикской ССР, 1953, т. 7, с. 205.].

Из этих примеров видно, как в религиозных представлениях людей своеобразно отражаются особенности их жизни.

Коранический рай крайне чувствен, "экзотичен". Составители Корана не пожалели на него красок. "...Вступившие в рай за свою деятельность возвеселятся; они и супруги их, в тени, возлягут на седалищах; там для них плоды и все, чего только потребуют" (36:55-57). Рай божий, согласно Корану, обещается праведникам как "блеск и радость" (76:11), он обширен, "как обширность небес и земли" (3:127); "в нем реки из воды, не имеющей смрада; реки из молока, которого вкус не изменяется; реки из вина, приятного для пьющих; реки из меда очищенного" (47: 16-17). Вошедшие в эти "сады эдемские... нарядятся там в запястья золотые, жемчужные; там одежда на них шелковая" (35:30).

Ислам - религия классового общества, в его учении о рае это нашло отражение. Коран сулит верующим райскую прохладу, приятные напитки и черноглазых дев - гурий в воздаяние за их покорность. "Истинно, заключает Коран свое сказание о рае, - это есть великое блаженство! Ради подобного сему - да трудятся трудящиеся" (37:58-59).

Как и всякое религиозное учение о загробной жизни, сказание Корана о прелестях мусульманского рая всегда являлось в эксплуататорском обществе классовым орудием власть имущих, средством превращения трудящихся в безвольных рабов. Чем тяжелее, безвыходнее было положение эксплуатируемых в реальном мире, тем более красочно и заманчиво рисовался фантастический рай.

Подобное социальное значение имеют и рассказы Корана о мучениях грешников в аду, где всемилостивый Аллах для них "приготовил цепи, ошейники, геенское пламя" (76:4).

Неправильно вместе с тем модернизовать коранические представления о рае, аде и преградах между ними. Хотя и сказано, что, например, рай просторен, "как обширность небес и земли", но одновременно оказывается, что попавшие в рай смогут даже "перекликаться" с теми, что томятся в аду. И при этом, как и в земной жизни, они будут преисполнены фанатической ненависти к тем, кто страдает в геенне огненной. Ибо, по Корану, главное в том, какую веру исповедуют люди.

"У всякого народа - свой предел; и когда придет их предел, то они не замедлят ни на час и не ускорят... Кто же несправедливее того, кто измыслил на Аллаха ложь или считал ложью его знамения? Этих постигнет их удел из книги (то есть предопределенное, предначертанное наказание. - Л.К.). А когда придут к ним наши посланцы, чтобы завершить их жизнь, они скажут: "Где же те, кого вы призывали помимо Аллаха?" Они скажут: "Потерялись от нас!" И засвидетельствуют против самих себя, что они были неверными. Он (Аллах тогда. - Л.К.) скажет: "Войдите среди народов, которые прошли до вас из джиннов и людей, в огонь!" Каждый раз, как входил один народ, он проклинал ему подобный. А когда они собрались все там, то другой сказал о первом: "Господи! Эти сбили нас, пошли же им наказание двойное из огня". Он (Аллах. - Л.К.) сказал: "Каждому - двойное, только вы не знаете!" И сказал первый другому: "У вас не было преимущества перед нами; вкусите же наказание за то, что вы приобрели!" (К., 7:32,35-37).

Таковы "гуманные" отношения между людьми, даже целыми народами, воспитываемые Кораном. Для достижения большего эффекта писавший один из аятов 7-й суры прибег даже к известному евангельскому изречению, впрочем, близкому образам аравийской действительности: "Поистине, те, которые считали ложью наши (Аллаха. - Л.К.) знамения и превозносились над ними, не откроются им врата неба, и не войдут они в рай, пока не войдет верблюд в игольное ухо (ср. евангелия от Матфея, гл. 19, с. 24; Луки, гл. 18, ст. 25; Марка, гл. 10, ст. 25. - Л.К.). Так воздаем мы грешникам!" (К., 7:38).

В рай же, где "текут реки", "пришли посланцы господа... с истиной, и было возглашено: "Вот вам - рай, который дан вам в наследство за то, что вы делали!" И воззвали обитатели рая к обитателям огня: "Мы нашли то, что обещал нам наш господь, истиной, нашли ли вы истиной то, что обещал ваш господь?" Они сказали: "Да". И возгласил глашатай среди них: "Проклятие Аллаха на неправедных, которые отвращают от пути Аллаха и стремятся обратить его в кривизну и не веруют они в жизнь будущую!" И между ними - завеса, а на преграде люди, которые знают всех по их признакам. И воззовут к обитателям рая: "Мир вам!" - и те, которые не вошли в него, хотя и желали... И возгласят обитатели огня к обитателям рая: "Пролейте на нас воду или то, чем наделил вас Аллах!" Они скажут: "Аллах запретил и то и другое для неверных..." (К., 7:41-44,48).

Итак, когда в попавших в рай проснутся чувства сострадания, человеколюбия, то их тут же заглушат запретом всемилостивого Аллаха. Более того, "когда они (попавшие в ад. - Л.К.) будут умолять о помощи, им помогут водою, подобной растопленному металлу, которая будет жечь лица. Мучительное питье! Томительное место отдохновения!" (18:28). "Каждый раз, как захотят они выйти из него (ада. - Л.К.), из мучений в нем, они будут возвращаемы в него: "наслаждайтесь мукою в пламени!" (22:22). Когда же страдальцы валу предпочтут смерть испытываемым мучениям, их лишат и смерти. "Они воскликнут: о Малик[В данном случае слово "Малик" - собственное имя ангела, владычествующего над джаханнам - геенной, адом. Помимо него в кораническом аду 19 стражей (74: 30-31).], господь твой послал бы нам кончину! Он скажет: вы останетесь здесь навсегда" (43:77). Но грешники не успокоятся. "И когда они, связанные одни с другими, им (Маликом. - Л.К.) будут повергнуты в тесное поместилище, тогда они там будут просить себе уничтожения. Вдень этот, - учит Коран, - не просите себе однократного уничтожения, но просите себе многократных уничтожений" (25:14-15). Но в геенне "ему (виновному пред Аллахом. - Л.К.) ни смерть, ни жизнь" (20:76), "он в нем (в великом огне) не умрет, но и не будет жить" (87:12-13). "Там, возвещает Коран, - они пробудут, пока существуют небеса и земля[Утверждение, имеющее противоречивые истолкования.], если только господь не захочет чего-либо особенного: ибо господь твой есть полновластный совершитель того, что хочет" (11:109).

Таково человеколюбие рассматриваемой нами книги, которую порой и теперь люди, как следует в ней не разобравшиеся или доверяющие ее превратным истолкованиям, сознательным искажениям, характеризуют как произведение последовательного высокого гуманизма.

x x x

Итак, специфические задачи создания книги, якобы передающей несотворенное "слово Аллаха", было трудно совместить с изложением истории человечества. И это, естественно, привело к весьма облегченному, хотя в целом вполне продуманному подбору материала.

Речь в Коране идет прежде всего об арабах и Аравийском полуострове, а также о том, чем они обязаны Аллаху, его посланникам и пророкам. В связи с этим изложены и сказания о сотворении Аллахом мира, небесного свода и Земли, а также об ее благоустройстве, флоре и фауне. Рассказано также о сотворении ангелов, джиннов и человека, подчеркнуто при этом, что их главная цель - хвалить Аллаха. А далее с падением Иблиса и грехопадением первых людей излагаются новые заботы: посылка посланников и пророков Аллаха к людям, дабы те не сбивались с "прямого пути", не совращались в многобожие, ширк.

Посланников и особенно пророков, по подсчетам мусульманских богословов, были тысячи. В Коране их названо 28, начиная с Адама первого человека - и кончая последним - Мухаммедом, "печатью пророков". Но Аллах тут же замечает, по-видимому, своему последнему посланнику, что "мы посылали посланников до тебя; о некоторых мы рассказали тебе, о других не рассказывали" (К., 40:78). "К каждому народу был свой посланник" (10:48). Некоторые из них были потомственными как "род Имрана"(3:31-32; 66-12).

В вопросе о том, одни ли люди в числе, посланников Аллаха, есть несогласованность. Так, в суре 22 сказано: "Аллах избирает посланников из ангелов и из людей" (К., 22:74). А в суре 21 читаем другое. Аллах говорит своему посланнику: "И до тебя мы посылали только людей, которым внушали... Мы не наделяли их телом, при котором они не ели бы пищи, и не были они вечными" (21:7-8).

Для периода возникновения ислама, связанного с необходимостью постоянного сопротивления арабов агрессивным вторжениям чужеземцев на их земли, вторжениям не только военным, но и мирным, в том числе и проповедническим, миссионерским, характерно содержащееся в Коране напоминание, что "каждый посланник, какого ни посылали мы (Аллах. Л.К.), говорил на языке своего народа, для того, чтобы говорить понятно им" (14:4), то есть тем, к которым он обращался.

Место, отведенное в сурах Корана разным пророкам, неодинаково. Есть такие, как Йусуф, рассказ о котором занимает целую суру (12), о других же пророках упоминается лишь вскользь, например об аль-Иасе (6:86; 38:48)[Г.С. Саблуков под этим именем, которое он транскрибировал как Альясаг (аль-Ясаг), усматривал праведника и пророка, соответствующего библейскому Елисею (евр. Елиша).] и Зу-ль-Кифле - "Обладателе доли" (21:81; 38:48). Название целой суры тем или другим именем также не всегда показатель того, что она посвящена именно этому лицу, его жизни, образу. Так, в суре 31 "Лукман" это имя названо всего два раза, в 11-ми 12-м аятах, а далее, до аята 18, с перебоями в аятах 13 и 14, изложено его обращение к сыну, проникнутое подлинным лиризмом. В суре всего 34 аята, но из них именно это краткое обращение остается в памяти, неся на себе печать откровенной исповеди человека, чувства и помыслы которого хотя и связаны с религией, с необходимостью исполнения предписаний ислама, но не заглушили искренней любви к сыну, теплых отцовских чувств. Лукмад хочет воспитать сына человеком мужественным, твердым при выполнении своего долга, не кичливым, честным и скромным. "О сынок мой! - так нежно начинает свое обращение Лукман. - Не придавай Аллаху сотоварищей... Выстаивай молитву, побуждай к благому, удерживай от запретного и терпи то, что тебя постигло, - ведь это из твердости в делах. Не криви свою щеку пред людьми и не ходи по земле горделиво. Поистине, Аллах не любит всяких гордецов, хвастливых! И соразмеряй свою походку и понижай свой голос: ведь самый неприятный из голосов конечно, голос ослов" (К., 31:12, 16-18).

Имя Лукмана известно арабам с доисламских времен, о его таланте, долголетии и мудрости сложены многочисленные сказания, о нем говорится в многочисленных произведениях письменной литературы и фольклора, с его именем связывают многие изречения, пословицы, басни. Он же на Среднем Востоке и у народов Средней Азии прославлен как искусный лекарь, целитель, врач - Лукман-хаким. В Коране сказано, что Аллах "даровал Лукману мудрость" (31:11).

Академик Крачковский в своих примечаниях к переводу Корана написал, что аяты с именем Лукмана в 31-й суре, "по всей вероятности, [это-] цитаты с монотеистической обработкой", а аяты "13-14 - вставка - переход речи к Аллаху. Может быть, раньше [они шли] за 18 стихом..."[Коран. Перевод и комментарии И.Ю. Крачковского, с. 579.]. Главное здесь - в наличии в числе почитаемых в Коране лиц древнего арабского образа, наделенного мудростью. Это еще одно доказательство того, что в идейной борьбе, происходившей в период составления этой книги, в нее были включены рассказы как о сторонниках и защитниках ислама (безотносительно к тому, имели они исторических прототипов или нет), так и те персонажи, образы которых являлись признанными и любимыми в арабских племенах Древней Аравии.

В большинстве других аятов суры "Лукман" - обычные для Корана мотивы, нет и той непосредственности, искренности, что в обращении мудреца к своему сыну. Напротив, тут встречаем угрозы и мстительность. Вот-де не все еще уверовали, "и среди людей есть такой, который препирается относительно Аллаха... Пусть не печалит тебя его неверие. К нам (к Аллаху. - Л.К.) их возвращение, и мы сообщим им о том, что они совершили... Мы дадим им немного попользоваться (свободой, вольномыслием. - Л.К.), а потом вынудим их к мучительному наказанию" (К., 31:19, 22-23).

Арабы, жители полуострова, с трех сторон омываемого морями и океаном, - одни из самых древних моряков, кораблестроителей и ирригаторов, а также строителей плотин и каналов. Еще в доисламское время арабские мореплаватели предпринимали далекие плавания, были известны по всему восточному побережью Африки и на прилегающих островах, а также по побережьям Персидского залива, Ирана, Индии, Цейлона, вплоть до Китая, где около 300 года н. э. арабские купцы образовали торговую колонию в Кантоне. Тогда же арабы вели морскую торговлю через Цейлон с Суматрой, Индонезией. Торговали рабами, шелком-сырцом и шелковыми изделиями, золотом, серебром, ценными породами дерева, пряностями; всемирную славу приобрели вывозившиеся в больших количествах из Южной Аравии ладан и мирра.

Осложняли и мешали развитию регулярной торговли войны, особенно те, что велись между крупнейшими державами Ближнего Востока Византией и Ираном, каждая из которых стремилась обеспечить себе господство во всех смежных регионах, в том числе на севере и юге Аравийского полуострова. Прав современный исследователь Т.А. Шумовский, заявляя, что "длительные ожесточенные войны на многострадальной земле Йемена и Хадрамаута создали состояние постоянной опасности для иноземных судов, заходивших в южноарабские порты, и для караванов, переправлявших ценные товары из Адена в страны Средиземноморья. Жизнь купцов и сохранность товаров на территории беспокойной страны оказывались под угрозой безнаказанного применения насилия. Портовое хозяйство страдало от перехода власти из рук в руки, нормальная деятельность всемирно известных портов была парализована. Коренной принцип здоровых экономических связей между народами, провозглашенный еще в древней Вавилонии, - безопасность торговых путей, - оказался нарушенным"[Ахмад ибн Маджид. Книга польз об основах и правилах морской науки. Арабская морская энциклопедия XV в. (Введение). М., 1985, т. 1, с. 57.].

Этот процесс еще в середине прошлого века привлек внимание основоположников марксизма. Ф. Энгельс в письме К. Марксу около 26 мая 1853 года писал: "По поводу великого арабского нашествия, о котором мы говорили раньше, выясняется, что бедуины, подобно монголам, периодически совершали нашествия, что Ассирийское и Вавилонское царства были основаны бедуинскими племенами на том же самом месте, где впоследствии возник Багдадский халифат... Таким образом, мусульманское нашествие в значительной степени утрачивает характер чего-то особенного". И дальше, характеризуя положение у арабов юго-западной части Аравийского полуострова, Энгельс продолжал: "Там, где арабы жили оседло, на юго-западе, - они были, видимо, таким же цивилизованным народом, как египтяне, ассирийцы и т. д.; это доказывают их архитектурные сооружения. Это также многое объясняет в мусульманском нашествии"[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 28, с. 209-210.].

Отвечая Ф. Энгельсу на это письмо, К. Маркс 2 июня 1853 года в свою очередь указал на важные моменты происходившего процесса и некоторые общие закономерности. "Между прочим: 1) У всех восточных племен можно проследить с самого начала истории общее соотношение между оседлостью одной части их и продолжающимся кочевничеством другой части. 2) Во времена Мухаммеда торговый путь из Европы в Азию сильно изменился, и города Аравии, принимавшие ранее большое участие в торговле с Индией и т. д., находились в торговом отношении в упадке; это, конечно, также дало толчок"[Там же, с. 214.].

Письмо К. Маркса вскоре же вызвало ответ Ф. Энгельса, детальная аргументация которого полностью подтверждена современными данными. В частности, Ф. Энгельс отметил: "Плодородие земли достигалось искусственным способом, и оно немедленно исчезало, когда оросительная система приходила в упадок; этим объясняется тот непонятный иначе факт, что целые области, прежде прекрасно возделанные, теперь заброшены и пустынны (Пальмира, Петра, развалины в Йемене и ряд местностей в Египте, Персии и Индостане). Этим объясняется и тот факт, что достаточно бывало одной опустошительной войны, чтобы обезлюдить страну и уничтожить ее цивилизацию на сотни лет. К этому же разряду явлений относится, по моему мнению, и уничтожение южноарабской торговли в период, предшествующий Мухаммеду, которое ты совершенно справедливо считаешь одним из важнейших моментов мусульманской революции. Я недостаточно хорошо знаком с историей торговли шести первых столетий христианской эры, чтобы быть в состоянии судить, насколько именно общие, мировые материальные условия заставили предпочесть торговый путь через Персию к Черному морю и через Персидский залив в Сирию и Малую Азию торговому пути через Красное море. Но во всяком случае немалую роль играло то, что в упорядоченном персидском царстве Сасанидов караваны ходили сравнительно безопасно, в то время как Йемен с 200 до 600 г. почти постоянно находился в порабощении у абиссинцев, которые завоевывали и грабили страну. Города Южной Аравии, находившиеся еще в римские времена в цветущем состоянии, в VII в. представляли собой пустынные груды развалин"[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 28, с. 221-222.].

Здесь же, сославшись на Коран и "арабского историка Новаири", то есть имея в виду, очевидно, пятую часть 30-томной (или, точнее, 31-томной) энциклопедии "Нихайат аль-араб фи фунун аль-адаб" ("Предел желаний в отношении отраслей образованности") знаменитого историка и юриста эпохи владычества мамлюков в Египте Шихабаддина Ахмеда ан-Новаири (ан-Нувайри; 1279-1332)[Переводы отрывков из энциклопедии Новаири в XIX в. публиковались в европейских востоковедческих изданиях: Wustenfeld F. Geschichtschreiber der Araber und ihre Werke. Gottingen, 1882, S. 166-167. Арабский текст произведения Новаири издан в Каире в 18 частях в 1925-1955 гг. Исторический материал, охваченный Новаири, доведен им до 1331 г., то есть обрывается всего за год до его смерти.], Ф. Энгельс отметил, что жившие по соседству с Южной Аравией "бедуины за эти 500 лет (то есть с VII по XI в. включительно, о которых писал Новаири. - Л.К.) создали чисто мифические, сказочные легенды об их происхождении..."[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 28, с. 222.].

Но, конечно, мифология не вытеснила историческую память народа, его наблюдения и опыт. И в новых условиях первой половины VII века все это пригодилось ему. Так, когда в 639-640 годах из-за жестокой засухи в Сирии и Аравии, в Хиджазе, в том числе в Мекке и Медине, начался голод, то для быстрейшей переброски египетской пшеницы был не только использован водный путь, но в этих же целях восстановлен древний затянутый песками канал, соединявший Нил с Красным морем. Сохранившаяся переписка между халифом Омаром ибн аль-Хаттабом и его египетским наместником хотя и передана в пересказах предания, в хадисах, но тем не менее свидетельствует об осведомленности обеих сторон, как следовало наладить это неотложное дело. Завоевателями для этих целей были привлечены египтяне, в том числе копты. Был вырыт "канал, который на окраине ал-Фустата и который называют Каналом эмира верующих". Он прошел "от Нила до ал-Кулзума и... поплыли по каналу суда", на которых переправляли "что хотели из съестных припасов в Медину и Мекку"[Абд ар-Рахман ибн Абд ал-Хакам. Завоевание Египта, ал-Магриба и ал-Андалуса, с. 182.]. Переслано было столько продуктов, что завоеватель Египта Амр ибн аль-Ас даже счел уместным предупредить халифа Омара, что обеспеченность хлебом может снизить приток из Хиджаза воинов на войны, которые Халифат разворачивал вне Аравии под знаменами войны за веру - джихада. "О эмир верующих! - сказал Амр, когда жители Хиджаза получат съестные припасы Египта и его плоды в сочетании со здоровым (климатом) Хиджаза, они не будут спешить на джихад". Умар ответил: "Я сделаю следующее: по этому морю будут перевозить только долю жителей Медины и Мекки"[Там же, с. 183.].

Словом, даже помощь голодающим сообразовывалась с политическими и военными задачами, на страже которых стояли халиф Омар и его исполнительные соратники. Целями военной экспансии определялись и другие их решения, вроде запрета воинам из арабов приобретать и обрабатывать землю в Египте и других странах, которые они завоевали[См. там же, с. 180-181.].

В Коран, книгу небесную, "несотворенную", естественно, столь "земные" признания, как правило, не включались. Поэтому хотя в нем есть заявления о том, что Аллах "дает на службу вам корабли, чтобы они, по его велению, плавали в море; дает на службу вам реки" (14:37), но нигде нет речи о развитии человеческих знаний, трудовой сноровки. И даже сказанное об Аллахе в 97-м аяте 6-й суры: "Он поставил звезды для вас для того, чтобы по ним вы во время темноты на суше и на море узнавали прямой путь", - есть констатация данных, которыми руководствовался в своей повседневной практике не только моряк, ведший корабль ночью, в темноте, но и любой каравановожатый или пастух, перегонявший стадо. Могло им помогать в этом и наблюдение за "горными вершинами вместе со звездами", о которых также упоминается в Коране.

Для каждого человека, бывавшего в арабских странах, понятно, например, бережное, почти любовное отношение арабов к финиковой пальме. Это передано и в поэтичных сказаниях, мифах, образах того времени, когда миф воспринимался как реальность, или времени более позднего, но когда еще сохранялись многие пережитки такого мышления. Существует предание, будто пророк Мухаммед сказал: "чтите тетку вашу пальму"; она-де и сотворена из остатка той глины, из которой Аллах сотворил человека. Стройного, ладного мужчину и сейчас, если хотят похвалить, сравнивают с пальмой. И как не вспомнить, что финиковая пальма не только красива, но и дает благоухающую тень, прекрасные питательные плоды, из которых делают десятки разнообразных вкусных и высокополезных блюд и напитков; листья пальмы идут на изготовление циновок, домашней утвари, из волокон и тонких стеблей плетут веревки, неводы, делают мешки, туфли, различные ткани и т. д.

Природа нашей планеты разнообразна, и в некоторых странах Востока стройного мужчину сравнивают не с пальмой, а с кипарисом ("сегисерв"), с сосной ("санаубар"), тополем, что также напоминает о благородном, вдохновенном, поэтическом отношении человека к окружающей природе, для сохранения и приумножения богатств которой делается немало полезного, хотя все еще недостаточно. Известно, что и основы такой области знания, как отбор, селекция в агрономии и зоотехнике, уходят в далекое прошлое. Упорным трудом человек приобрел необходимые сведения и опыт, с помощью которых создал немало новых сортов сельскохозяйственных и декоративных растений, пород животных, даже птиц и рыб с нужными ему признаками. Эта созидательная работа человека обогащает и разнообразит окружающую нас природу. И как же не насторожиться современному человеку, когда оказывается, что все это многоцветье природы, все, что человека окружает, да и сам он имеют лишь некоторое прикладное значение.

Между тем уже из приведенных аятов видно, что именно подобный тезис является одним из лейтмотивов Корана. Так, в суре "Лукман" можно прочитать, что не кто иной, как Аллах, - "творец небес и земли", "он творит человека", "он творит скот", "творит коней, мулов, ослов", "он творит и то, чего вы и не знаете", "он посылает с неба воду... ею возращает он для вас хлебные посевы, маслины, пальмы, виноградные лозы и всякие плоды", "на службу вам устроил день и ночь, солнце и луну; звезды служат вам по его велению", "во власть вашу он отдал море... Видишь, как корабли с шумом рассекают его, чтобы вам доставить благотворения его и возбудить вас к благодарности" (16:3-5, 8, 10-12, 14), побудить к уже известному нам действию - хвале Аллаху, ради чего и созданы им ангелы, джинны, люди и все, что так или иначе способно возносить к нему молитвы, хвалить!

Выходит, что люди получают все блага природы как некий подарок Аллаха, да еще проявляют черную неблагодарность, забывая о своей обязанности непрерывно его восхвалять и даже вынуждая его напоминать им об этом.

Такая цель жизни, возможно, и соответствует идее "малодушия", "слабости", "робости", "боязливости" человека, как он изображен в ряде сур и аятов Корана (4:32; 17:12 и др.), но она нереалистична, противоречит действительности, всей истории человечества. И не случайно в странах распространения ислама еще в темную ночь средневековья не раз рождался призыв к людям не падать духом, "знать цену себе", своему мужеству, стойкости, созидательному и ратному труду, разуму, призыв, звавший не отворачиваться от жизни, вопреки "другим словам", что произносятся по этому поводу.

Гений персидской и мировой поэзии Абулькасим Фирдоуси (ок. 934-1030) в своей бессмертной стихотворной эпопее "Шах-намэ" ("Книга царей"), славя человека, писал:

В цепи человек стал последним звеном,

И лучшее все воплощается в нем.

Как тополь вознесся он гордой главой,

Умом одаренный и речью благой.

Вместилище духа и разума он,

И мир бессловесных ему подчинен.

Ты разумом вникни поглубже, пойми,

Что значит для нас называться людьми.

Ужель человек столь ничтожен и мал,

Что высших ты в нем не приметил начал?

Земное с небесным в тебе сплетено;

Два мира связать не тебе ли дано?

(Перевод Ц. Бану-Лахути)

Фирдоуси на себе испытал трудности жизни и звал человека к активности, созидательному труду, к тому, чтобы жизнь была прожита не напрасно:

О том поразмысли, что ждет впереди;

Цель выбрав благую, к ней прямо иди.

Себя приучи не страшиться труда:

Труд с разумом, с честью в согласьи всегда.

Помимо имен пророков в Коране упоминаются немногие исторические деятели, порой, правда, без имени, с одним прозвищем. Авторы тафсиров и европейские исследователи в числе их называют царя Македонии, создавшего крупнейшую монархию древности, Александра Македонского (356-323 гг. до н. э.), выведенного здесь под прозвищем Зу-ль-Карнайна, то есть "Двурогого", "Владетеля двух рогов", иначе говоря, обладателя символа божественного могущества.

Стремительный военный успех Александра Македонского, его дальние походы, естественно, уже при жизни завоевателя поражали воображение современников. По подсчетам исследователей, на огромном пространстве от Англии до Малайи возникло на 24 языках более 80 версий сказания о нем, из которых большинство восходит к сборнику, составленному около 200 года до н. э. в Египте на греческом языке и приписываемому Псевдо-Каллисфену, или к его латинским переводам, а также переложениям на сирийский, армянский, коптский и, по ряду данных, на среднеперсидский (пехлевийский) язык. В сирийском сказании, относимом к VI-VII векам, то есть к эпохе, близкой ко времени составления Корана, Александр заявляет, что "бог... дал мне рога на моей голове, чтобы я сломал ими государства мира"[Пигулевская Н. Сирийская легенда об Александре Македонском. - Палестинский сборник. Вып. 3 (66). М.-Л., 1958, с. 86.].

Александр, сын македонского царя Филиппа II (ок. 382-336 до н. э.), после убийства его заговорщиками продолжил начатую отцом захватническую войну против Ирана. В Египте и Вавилонии, странах, тяжело переносивших гнет иранцев, население встречало Александра как избавителя от ярма чужеземцев. Египетскими жрецами Александр был назван царем Египта, что было равносильно признанию его сыном бога Солнца. Как политик Александр это тотчас использовал; помогли ему в этом придворные и состоявшие при нем летописцы, в их числе врач Каллисфен. В позднейшем сборнике Псевдо-Каллисфена версия обожествления Александра развернута еще подробнее. Александр изображен сыном македонской царицы Олимпиады и египетского фараона Нектанеба II, проникшего к ней ночью, в отсутствие Филиппа II, под видом прорицателя, принявшего внешность египетского бога Амона (Амона-Ра), которого изображали с двумя бараньими рогами. Эта эмблема получила известность и через упомянутую сирийскую версию; по-видимому, она же определила и прозвище Александра - Зу-ль-Карнайн - в Коране. А поскольку в Коране о Зу-ль-Карнайне сказано от имени бога: "Мы укрепили его на земле и дали ему ко всему путь" (К., 18:83), то и в исламском вероучении он представлен как достигший пророческого сана. Широкому распространению этого, очевидно, способствовала также возникшая в жреческой и аристократической среде шахиншахского Ирана версия, по которой Александр, названный Искандаром (Искандером), сын не Филиппа II, а иранского шаха Дария III Кодомана (правил в 336-330 гг. до н. э.). Иначе говоря, и в Иране Искандар-Александр был объявлен законным обладателем передающегося по наследству "фарра" божественной благодати. Только в литературе зороастрийцев, храмы и книги которых исторический Александр Македонский предавал разграблению и уничтожению, а жрецов изгонял, имя Искандара-Александра стало синонимом зла и тирании.

Коран достаточно определенно сообщает о том, что именно Аллах открыл перед Зу-ль-Карнайном путь, которым он и воспользовался прежде всего для похода на запад. "А когда он дошел до заката солнца, то увидел, что оно закатывается в источник зловонный, и нашел около него людей. Мы (Аллах. - Л.К.) сказали: "О Зу-л-карнайн, либо ты накажешь, либо устроишь для них милость". Он сказал: "Того, кто несправедлив, мы накажем, а потом он будет возвращен к своему господу, и накажет он его наказанием тяжелым. А кто уверовал и творил благое, для него в награду - милость, и скажем мы ему из нашего повеления легкое". Потом он следовал по пути" (К., 18:84-88).

Сколь ни туманно здесь упомянуто о "западном" походе, тем не менее это совпадает с историческим фактом, согласно которому Александр начал свою военную и государственную карьеру с решительного пресечения попытки греческих государств освободиться от тяжелой для них власти Македонии. Начал он это еще при жизни отца в сражении при Херонее в 338 году до н. э., затем последовал разгром Фив в 335 году. А в 334 году он уже предпринял поход на Восток, прежде всего против Ирана.

В Коране нет никаких исторических дат, нет и названий стран и государств, куда "следовал" Зу-ль-Карнайн. Здесь все в дымке мифологии. Сказано лишь: "А когда дошел он до восхода солнца, то нашел, что оно восходит над людьми, для которых мы (бог. - Л.К.) не сделали от него никакой завесы" (К., 18:89). По-видимому, так в Коране передаются трудности пути Зу-ль-Карнайна, македонцев, для которых пустыни и полупустыни Азии со слепящим солнцем, когда оно стоит в зените, были неизвестны.

И вновь Зу-ль-Карнайн "следовал по пути. А когда достиг до места между двумя преградами (или стенами, горами. - Л.К.), то нашел передними народ, который едва мог понимать (обращенную к ним. - Л.К.) речь. Они сказали: "О Зу-л-карнайн, ведь Йаджудж и Маджудж (живущие за этими преградами. - Л.К.) распространяют нечестие по земле; не установить ли нам для тебя подать (не собрать ли для тебя денег. Л.К.), чтобы ты устроил между нами и ними плотину (вал, преграду. Л.К.)?" (К., 18:91-93).

Зу-ль-Карнайн, сославшись на то, "в чем укрепил меня мой господь", попросил их помочь ему "силой, я, - обещал он, - устрою между вами и ними преграду. Принесите мне (необходимое количество. Л.К.) кусков железа". А когда он сравнял (пространство. - Л.К.) между двумя склонами, сказал: "Раздувайте!" А когда он превратил его (принесенный ему металл. - Л.К.) в огонь, сказал: "Принесите мне (расплавленный металл к месту преграды, вала. - Л.К.), я вылью на это расплавленный металл" (К., 18:94-95).

Так, Зу-ль-Карнайн сделал вал, закрыв ход йаджуджам и маджуджам. "И не могли они взобраться на это и не могли там продырявить. Он сказал: "Это - по милости от моего господа. А когда придет обещание господа моего, он сделает это (этот скрепленный металлом вал. - Л.К.) порошком; обещание господа моего бывает истиной" (К., 18:96-98).

Вот и все, что можно прочитать в Коране об Александре Македонском, выведенном под прозвищем Зу-ль-Карнайн. Сведений о нем, как видим, весьма и весьма немного. Однако поскольку интерес к личности и походам Александра Македонского был велик, то и это немногое послужило поводом к созданию об Искандаре Зу-ль-Карнайне (как его стали называть в странах распространения ислама) значительного числа религиозных, исторических и художественных сочинений. Секрет тут еще в том, что раз Искандар был признан пророком Аллаха, то, хотя его жизнь и деятельность относятся к доисламской эпохе - джахилийи, о нем разрешалось писать, это даже приветствовалось.

Привлекая многоязычную литературу и устные сказания об Александре Македонском, писавшие о нем авторы-мусульмане значительно расширили те узкие рамки, в пределах которых Коран рассказывает о Зу-ль-Карнайне. Некоторые из их сочинений, особенно принадлежащие перу выдающихся поэтов, и поныне сохранили познавательный и художественный интерес. Не случайно наиболее крупные сочинения о нем переведены полностью или частично на многие языки мира, в том числе на русский. Среди них поэмы Фирдоуси, Низами Гянджеви, Амира Хосрова Дехлеви, Абдуррахмана Джами, Ахмеди, Абая.

Находились и среди мусульман историки, которые даже в раннем средневековье стремились трезво подойти к оценке походов и деятельности Александра Македонского. Таков иранский историк Абу-ль-Фазл Бейхаки (995-1077), на основании преданий осуждавший Александра за хитрость и коварство, "преступление весьма мерзкое и большое", по его утверждению, проявленное для достижения победы над шахиншахом Дарием и Фором (Пором), "царем Хиндустана"[Бейхаки Абу-ль-Фазл. История Мас'уда. 1030-1041. Ташкент. 1962, с. 112-113.]. Впрочем, указание Бейхаки, что "для убийства" Фора Александр "применил" хитрость ("в стороне войска Фора (вдруг) раздался сильный крик. Фор забеспокоился и оглянулся"), содержится уже в поэме его старшего современника Фирдоуси, хотя и без истолкования названного крика как "хитрости", давшей возможность убить врага[Фирдоуси. Шахнаме. М., 1984, т. 5, с. 32.]. К тому же исторический Пор (по-видимому, Парватака) - царь небольшого индийского государства - не был убит в кровопролитной битве с Александром, случившейся в 326 году до н. э. на реке Гидасп (Джелам), а взят в плен. Став вассалом Александра, он правил в Пенджабе до 317 года, когда был убит остававшимся там греческим наместником.

Как пророк ислама Александр-Искандер в поэме Фирдоуси посещает Мекку и совершает обряд обхода Каабы и другие установления хаджжа. В поэме уделено внимание также раздорам, существовавшим между племенами арабов аравийского севера и юга, причем показано, что Искандер занял сторону северных племен.

Величье вернул Исмаила сынам

И пеший вступает он в Бейт аль-харам[Бейт аль-харам - заповедный, запретный для иноверцев храм. Кааба в Мекке.]

Куда б ни пришел повелитель царей,

Всем золото сыплет его казначей.

(Перевод Ц. Бану-Лахути и В. Берзнева)

Случалось, что от казначея Искандера перепадало даже и простым, бедным арабам:

Нежданно увидел себя богачом

И нищий, и хлеб добывавший трудом.

Так постепенно фантастика, легенды стали настолько заслонять историческую основу биографии Александра Македонского-Искандера, что даже поэты, начиная с Амира Хосрова Дехлеви (1253-1325), пытаются отделить его от пророка Зу-ль-Карнайна Корана. Турецкий поэт Таджеддин Ахмеди (ум. в 1412 г.), автор старейшей из тюркоязычных "Искандер-намэ", поместил в ней особый рассказ о том, как на пути к источнику "живой воды" "Искандер видел хижину Искандера, предшествовавшего ему", - Зу-ль-Карнайна[См. описание рукописи, опубликованное Аслановым В. И.: Ахмеди и его "Искандер-намэ". - Народы Азии и Африки, 1966, э 4. с. 165.].

Как поэт и мыслитель, исповедовавший ислам, Фирдоуси знал, что, согласно Корану, мусульманскому преданию и учению о пророках, все пророки и посланники Аллаха, начиная с Адама, исповедовали ислам и были проповедниками этой религии. Все они, согласно преданиям ислама, испытали на себе "благотворность света" посланника Мухаммеда, созданного Аллахом еще до того, как он сотворил Землю и небесные светила и намного раньше того, как Мухаммед появился в Мекке, на Земле. И писания, книги, которые до Корана передавались якобы посланникам Аллаха - Тора, Инджиль, Забур, - были священными, правильно излагающими вероучение ислама. Однако затем людей, которым эта истина проповедовалась, Иблис сбивал с "прямого пути", они уходили в многобожие, ширк. Искажались и данные им книги, писания. Чтобы восстановить истину, Аллах посылал все новых и новых пророков, не забывая о необходимости просветить своим учением каждый народ или, в случае греховного упорства, истребить его.

Подобное представление об истории пророков формально логично, но оно не всегда согласуется с расширенным толкованием доисламского прошлого как времен джахилийи - язычества, варварства. Во всяком случае, эта особенность понимания древней истории в исламе не нуждается в допущении некоего "анахронизма", как это делается в последнее время при объяснении поэм, например, Низами, посвященных образу Искандера. Другое дело, что тот же Низами, обсуждая со своими персонажами вопрос о сотворении мира, сводит вместе мыслителей разных времен и народов. В его поэме оказываются вместе и Сократ, умерший за 43 года до исторического Искандера - Александра Македонского, и Платон, живший в 427-347 годах до н. э., и Архимед, родившийся 37 лет спустя после смерти Александра, и т. д. Вместе с тем это показывает, сколь широко было мировоззрение поэта Низами, как решительно он противостоял нетерпимости к иноверцам. Любопытна, в частности, у Низами беседа Искандера с индийским мудрецом, излагающим взгляды, близкие к учению материалистов Древней Индии, чарваков.

Возвышая пророков, священные книги, богослужебная литература ислама и других религий называют многие десятилетия и даже сотни лет, якобы прожитых ими. Однако Низами измеряет ценность жизни человека не числом прожитых им лет и не тем, какую религию он исповедовал, а тем, что он успел совершить, что сделал полезного, сколь весомым оказался его труд. Когда поэту исполнилось 60 лет, он в своей крупнейшей поэме "Искандер-намэ" написал:

Так о годах промолвлю, хоть это старо:

Время жизни - колодец, веревка, ведро.

Коль ведро из колодца выходит пустое,

Размышлять, сколь протяжна веревка, не стоит.

Я сказал - и ушел, и оставил тетрадь,

Не годится мой сказ мимоходом читать[Отрывки из "Искандер-намэ" Низами здесь и дальше привожу по изданию: Низами. Искандер-намэ. М., 1953.].

И хотя мусульманину полагалось хвалить пророков Аллаха, Низами нашел для изображения Искандера не только светлые, но и теневые краски. Он не видит разницы между государями, исповедующими разные веры, но ведущими истребительные войны. Какими бы благовидными предлогами они ни прикрывались, их действия не оправданы, если они несут народам ущерб, нищету. Ибо

Хоть стремленье владык благотворно, - но все же

Не всегда ли оно с разорением схоже?

И хотя Коран не выступает против неравенства и даже рабства, в "Искандер-намэ" недвусмысленно осуждено положение, когда

Над халвой у печи гнутся многие люди,

Но халву - одному преподносят на блюде.

Обширность территории, на которой вел войны Искандер, дала возможность Низами сказать о всех известных ему частях света. И едва ли не повсеместно его главному герою - полководцу, царю, пророку Аллаха, проповеднику и "искателю истины" - Искандеру Зу-ль-Карнайну открывалась безотрадная картина. Так, на южном просторе он встретил крестьян, любящих свой земледельческий труд, но подавленных непосильными податями и беззаконием правителей - владетельных феодалов, за взятки выдающих бераты - документы на получение сборов, причитающихся казне с того или другого селения. Размер податей, взимавшихся по таким бератам с помощью вооруженных воинов, во много раз превышал установленные нормы и вконец разорял тружеников. Не выдерживая гнета, крестьяне бежали из родных селений, оставляя невозделанными пашни.

Низами критикует эти порядки, продолжавшие существовать и в его время, в феодальном обществе XII века, в том числе у него на родине, в Азербайджане. Своего Искандера он прославляет не как захватчика, так как считает, что тот способен упразднить беззаконие и произвол, покончить с царящей на земле несправедливостью; далеко не на первом месте у Низами и пророческие прерогативы его главного героя. Напротив, Низами подчеркивает, что войны, которые ведет Искандер, ничем не лучше агрессии любых других захватчиков, царей, какой бы веры они ни держались.

Исторический Александр Македонский не был в Китае. Однако он был в Средней Азии и Северо-Западной Индии. И здесь, как и в других странах, он не столько строил и украшал города, сколько разрушал их, превращая в руины и истребляя население. В Средней Азии, где Александр Македонский едва ли не впервые встретил ожесточенное сопротивление народа, завоеватель проявлял крайнюю жестокость. В одном Согде и его городах, главным из которых являлся Самарканд, было истреблено не менее 120 тысяч человек. Недобрая память об этих бесчинствах сохранялась века.

То, что эта поэма Низами написана всего лишь за 15-20 лет до того, как в Закавказье вторглись полчища Чингис-хана, говорит о силе антивоенных настроений, существовавших на его родине, как и в других странах Ближнего и Среднего Востока. Ведь жители этих районов после походов Александра Македонского пережили немало и других истребительных войн, и в их числе завоевания Арабского халифата, 17 разорительных походов в Северную Индию султана Махмуда Газневида (ок. 969-1030), сельджукские завоевательные походы XI-XII веков да еще большое число "местных" усобиц между феодалами, большинство которых также выдавалось за "войну за веру" - джихад, газават. Их "опыт", естественно, тоже не мог не быть учтенным тем, кто, подобно Низами, писал об Александре-Искандере.

Итак, если те или иные страницы истории народов и раскрываются через персонажей, упомянутых в Коране, то в произведениях писателей стран распространения ислама они включают немало дополнительного материала, отражающего элементы фантастического и реалистического, возникшего в последующие века. Требования, которые стояли перед составителями Корана, как ни парадоксально, привели также к тому, что оставленные в нем без конкретизации имена и прозвища, относящиеся к деятелям периода возникновения ислама, смогли быть конкретизированы и поняты тоже лишь при условии привлечения литературных и изустных источников, особенно хадисов, ахбаров, Сунны и других, многие из которых относятся к более позднему времени.

Пример пояснит сказанное.

Одной из выразительных, динамичных сур Корана, насчитывающей всего пять аятов, является 111-я, перевод которой, на наш взгляд, весьма удался Г.С. Саблукову: "Да погибнут руки у Абу-лагаба, да погибнет он! Ему не принесет пользы имущество его и что приобрел он. Непременно будет гореть он в пламенеющем огне, а его жена будет носить дрова для него: на шее у ней будет вервь из пальмовых волокон". Вот и весь ее текст. К русскому переводу Саблуков счел необходимым дать примечание: "Произносится угроза Абд-уль-уззе, названному здесь Абу-лагаб - "отец пламени", то есть заслужившим муку в пламени геенны, и жене его, Уммуджамиле, дочери Абу-Суфиана"[Коран. Перевод с арабского языка Г.С. Саблукова. 3-е изд. Казань, 1907, с. 1167.]. Пояснение уместное, следующее за традиционным жизнеописанием пророка Мухаммеда, составленным на основе мусульманских преданий. Без этого примечания адрес произносимой угрозы остался бы темным.

Позднейшие переводы 111-й суры с арабского оригинала на русский язык можно расценить как своего рода новые редакции перевода, в которых несколько сглажен тяжеловатый язык времени переводчика. Интересны замечания, сделанные новыми переводчиками этой суры. Из них наиболее ранние принадлежат А.Е. Крымскому. Еще в 1902 году он издал в Москве свои "Лекции по Корану. Суры старейшего периода" (2-е изд. Москва, 1905), в которых дал перевод и 111-й суры. Литературные достоинства Корана Крымский оценивал весьма сдержанно даже тогда, когда писал: "Незаметно для себя я Коран прямо полюбил: когда читаю его, то испытываю удовольствие, с каким, например, читаешь произведение симпатичного и близко знакомого человека, хотя бы это был талант довольно дюжинный"[Крымский А. История арабов и арабской литературы, светской и духовной (Корана, фыкха, сунны и пр.), с. 177.].

"Находились, впрочем, арабские мудрствующие филологи, - отмечал Крымский, стараясь объективно подойти к литературным данным Корана, которые утверждали, что стоит порыться - найдутся правильные по метру стихи и в Коране, например начало суры 111: "Да погибнут руки у Абу-Ляhаба и да погибнет он!" ("Таббат йада Аби-Ляhабин wa табба!"). Но на такие мудрствования верно отвечал басрийский энциклопедист Джахиз (ум. 869), что в таком случае надо стихотворством признавать и выкрик торговца: "Эй, кто купит баклажаны!" ("Ман йаштари базинджан!"), или что-нибудь в этом же роде"[Там же, с. 180; Джахиз. Китаб аль-байан ва-т-табаййун (Книга изложения и ясности). Каир, 1311 (1894), т. 1, с. 113.].

А академик Крачковский, анализируя арабскую и европейскую исламоведческую литературу о 111-й суре, обратил внимание на признание едва ли не большинством авторов позднего характера значительной ее части. В связи с этим исследователи считают сомнительной возможность ее отнесения к старейшим сурам Корана, ранее датировавшимся первым мекканским периодом[См.: Коран. Перевод и комментарии И.Ю. Крачковского, с. 500, 643.]. Такое же мнение высказано в новых европейских изданиях Корана, например, в уже приводившемся нами заново пересмотренном немецком переводе и в примечаниях к нему[Der Koran. Aus dem arabischen Ubersetzung von M. Henning. Einleitung von E. Werner und K. Rudolph. Textdurchsicht. Leipzig, 1968, S. 574.], а также в недавней работе советского автора, пытающегося вслед за К. Кашталевой и европейскими арабистами найти новый подход к анализу терминологии Корана[Резвая E.А. Коран и доисламская культура (проблема методики изучения). - Ислам. Религия, общество, государство, с. 51.].

Естественно, что без установления исторических условий, к которым относятся описанные в Коране эпизоды, а также связанные с ними прозвища, имена, затруднительна, а то и совершенно невозможна конкретизация широкой исторической перспективы, в том числе определение узловых моментов периода возникновения ислама. Ведь материалов, которые не требуют дополнительных изысканий для определения времени их создания, в Коране немного. Даже имя пророка Мухаммеда, по происхождению южноаравийское, доисламское, значащее "прославленный", "достойный восхваления", в Коране названо всего четыре раза (3:138; 33:40; 47:2; 48:29). В пятом случае (61:6), согласно традиции, Мухаммед назван "Ахмедом", арабским именем, происходящим от того же корня и буквально означающим "славный".

Прежде всего это в 6-м аяте 61-й суры, где речь идет об Ахмеде: "И вот сказал Иса, сын Марйам: "О сыны Исраила! Я - посланник Аллаха к вам, подтверждающий истинность того, что ниспослано до меня в Торе, и благовествующий о посланнике, который придет после меня, имя которому Ахмад". Когда же он пришел с ясными знамениями, то они сказали: "Это явное колдовство!"

Этот текст интересен прежде всего ясно проведенной идеей преемственности посланников Аллаха и жалобами на непослушание тех, к кому они посылаются. Так-де случилось и на этот раз с теми, кого, как сказано в следующем аяте, "зовут к исламу" (К., 61:7). Впрочем, их неповиновение грудно согласовать с тем, что сказано через три аята: "Вы веруете в Аллаха и его посланника, боретесь на пути Аллаха своим имуществом и своими душами. Это лучше для вас, если вы знаете!" (К., 61:11). Однако в этих аятах можно усмотреть и своего рода переход к новой мысли, выраженной в 10-м аяте, гласящем: "О вы, которые уверовали! Не указать ли мне вам на торговлю, которая спасет вас от мучительного наказания?"

Не больше исторической конкретности и в суре, обычно называемой "Мухаммад", где сказано, что следующий за ниспосланным ему Аллахом будет избавлен от неприятностей, ожидающих заблудших: "А у тех, которые уверовали и творили благие деяния, и уверовали в то, что было ниспослано Мухаммаду, - а это-истина от их господа, - он (Аллах. Л.К.) загладит дурные деяния и упорядочит их состояние" (К., 47:2).

Конечно, указание, что принятие "ниспосланного Мухаммаду" благоприятно отзовется нетолько на духовной или моральной судьбе новообращенного, но и на его материальном "состоянии", было весьма весомым аргументом в пользу нового вероучения, говорящем об определенных достижениях в положении его проповедников. В этом заключена и некоторая историческая конкретизация или, вернее, возможность ее, но не более.

Как и аят об Ахмеде, аяты 29 в 48-й суре и 138 в 3-й суре связаны с идеей Мухаммада как последнего, замыкающего цепь пророков и посланников Аллаха. Цель этих аятов - доказать, что вероучение, проповедуемое в Коране, выше любых других и именно оно объединяет посланника Аллаха и тех, кто вместе с ним: "Мухаммад - посланник Аллаха, и те, которые с ним, - яростны против неверных, милостивы между собой. Ты видишь их преклоняющимися, падающими ниц. Они ищут милости от Аллаха и благоволения. Приметы ихна их лицах от следов падения ниц. Таков образ их в Торе, но в Евангелии образ их - посев, который извел свой побег и укрепил его; он стал твердым и выровнялся на стебле, восхищая сеятелей, - чтобы разъярить ими неверных. Обещал Аллах тем из них, которые уверовали и творили благое, прощение и великую награду!" (К., 48:29).

В этом аяте, относимом к мединским и дошедшем до нас в несовершенном виде, ощущается трудность обстановки, в которой происходила проповедь раннего ислама. И вместе с тем здесь налицо уже завоевание Мухаммедом и его сторонниками политической силы. Ради давления на упорствующих противников они не останавливались перед ссылкой на Тору (Пятикнижие, Библию) и Евангелие (Инджиль), не заботились о том, содержится ли в них подобное или нет.

В русской исламоведческой литературе уже давно установлено, что "в Коране совершенно отсутствуют точные цитаты из книг Ветхого и Нового завета"[Шмидт А.Э. Новые данные по вопросу о мнимом упоминании имени Мухаммеда в Пятикнижии Моисея (Отдельный оттиск из Записок Восточного отделения Русского археологического общества, т. XXIV). Пг., 1917, с. 4.], а также что широко распространенные в нем ссылки на предсказания в Библии появились значительно позднее канонизации Корана. Так, в связи с анализом 197-го аята 26-й суры Корана ("Разве не явилось для них знамением то, что знают его ученые из сынов Исраила?"), по которому "ученые из сынов Израиля якобы нашли в своих книгах точное описание Мухаммада", была выяснена вторичность такого истолкования. И то, что "позднейшие мусульманские апологеты в некоторых пророчествах Ветхого завета, обычно относимых к пришествию Иисуса, усматривают неопровержимые указания на пришествие Мухаммада именно на том основании, что описываемая в этих пророчествах личность воинствующего пророка совершенно не вяжется с представлением об Иисусе Христе, царствие которого (согласно этим апологетам. - Л.К.) не от мира сего, и, напротив, всецело соответствует действительной характеристике Мухаммеда. Но все эти попытки доказать правильность общих ссылок Корана на книги Ветхого завета путем точных цитат из них относятся ко времени не ранее III в. хиджры, и едва ли представляется основательным искать в... текстах Корана связи с какими-либо определенными местами из книг Ветхого завета"[Там же, с. 9.].

Ссылка на прежде посылавшихся пророков и посланников характерна и для третьего упоминания имени Мухаммеда в Коране, начинающегося фразой: "И Мухаммад - только посланник, до которого были посланники". Мы уже упоминали, что этот аят, по мнению академика Крачковского, да и не только его, "цитата Абу Бакра", которую следует датировать временем после смерти Мухаммада. О возможности его смерти тут сказано: "Разве ж, если он умрет или будет убит, вы обратитесь вспять?" (К., 3:138).

Как видим, ничего, кроме явного стремления успокоить тех, кто может проявить слабость в связи с возможной кончиной посланника Аллаха, и здесь нет.

Остается сказать еще об одном упоминании имени Мухаммеда в Коране (33:40), по мусульманской традиции относимом к эпизоду из жизни полигамной семьи пророка. Аят, где названо его имя, без пояснений, собственно, почти ничего не дает. Читаем: "Мухаммад не был отцом кого-либо из ваших мужчин, а только - посланником Аллаха и печатью пророков. Аллах знает про всякую вещь!" (К., 33:40).

"Мужчины" здесь упомянуты не случайно, ибо из дальнейшего становится ясным, что речь идет о разводе Зайда (Зейда), приемного сына Мухаммеда, с его женой (по преданию - Зейнаб) и женитьбе на ней Мухаммеда.

Брачные отношения в период возникновения ислама, по-видимому, стали строго регламентироваться, свидетельство чего и находим в Коране. Так, в Коране читаем: "Разрешается вам (уверовавшим, мусульманам. - Л.К.) брак с воспитанными под строгой охраной дочерями верующих, и с воспитанными под строгой охраной дочерями тех, которым прежде вас дано писание, когда дадите им вознаграждение для них (то есть выкуп, "приданое" от жениха, древнерусское - "вено", калым. Л.К.) и будете строго хранить себя, не распутничая, не держа наложниц" (5:7).

В Коране также сказано: "Не вступайте в брак с теми женщинами, с которыми вступали в брак отцы ваши (остаются такие браки, прежде сего, уже совершившиеся)... Вам запрещается вступать в брак с матерями вашими, с дочерьми вашими, с сестрами вашими; с тетками с отцовой стороны... с дочерями брата вашего и с дочерями сестры вашей; с матерями вашими, которые вскормили вас грудью (кормилицами. - Л.К.), с сестрами вашими молочными, с матерями жен ваших, с падчерицами вашими, живущими в ваших домах, от ваших жен, с которыми вы вошли в супружеские отношения (но если вы не входили в такие отношения, то на вас не будет греха жениться на них); с женами сынов ваших, которые от чресел ваших; запрещается иметь женами... двух сестер; остаются такие браки, прежде сего уже совершившиеся: потому что бог прощающ, милосерд. Запрещается брак с замужними женщинами, за исключением тех, которыми овладела десница ваша... Вам разрешается, сверх того (то есть сверх вышеуказанных "законных" браков, по которым можно иметь одновременно четырех жен. - Л.К.) искать себе удовлетворение в своих имуществах... и за то, чем вы будете пользоваться от них (то есть от купленных женщин. - Л.К.), давайте им вознаграждение, согласно условию. На вас не будет греха, если вы согласитесь между собою (очевидно, с купленной, взятой на время женщиной. - Л.К.) на что-либо сверх обещанной платы" (4:26-28).

Из сказанного видно, что брачные отношения в среде, к которой обращался Коран, оставались еще неупорядоченными. Кораном они регламентируются с позиции защиты патриархальных основ семьи и развивавшихся частнособственнических отношений. Об этом свидетельствуют и многие другие аяты, в той или иной степени детализирующие брачное право мужчины и женщины. Так, в той же суре 4 Коран продолжает: "А кто из вас не обладает достатком, чтобы жениться на охраняемых верующих, то-из тех, которыми овладели десницы ваши, из ваших верующих рабынь... Женитесь же на них с дозволения их семей и давайте им их плату с достоинством, - целомудренным, не распутничающим и не берущим приятелей. И если они были целомудренны... А если совершат мерзость, то им - половина того, что целомудренным, из наказания" (К., 4:29-30). Итак, и при определении наказания Коран исходит как из моральных, так и сословных или классовых мотивов.

Коран оговаривает имущественное положение женщины и при выборе в жены сирот, особенно тех из них, за которыми числится какое-то состояние. Он, правда, остерегает от жадности к чужому добру: "Не ешьте их имущества в дополнение к вашему, - ведь это - великий грех!". Но тут же подсказывает подходящий выход из этой "трудности": "А если вы боитесь, что не будете справедливы с сиротами, то женитесь на тех, что приятны вам, женщинах - и двух, и трех, и четырех. А если боитесь, что не будете справедливы, то - на одной или на тех, которыми овладели ваши десницы. Это - ближе, чтобы не уклониться" (К., 4:2 и 3). О чувствах женщин, в данном случае сирот - хотя бы одной или всех четырех, - речи в Коране не идет!

Нет об этом речи и тогда, когда сирота или другая женщина стала женой. "Жены ваши - нива для вас: ходите на ниву вашу, когда ни захотите..." (2:223).

В ряде мест Корана особо оговорены брачные права пророка Аллаха. Так, в суре 33-й, мединской, от имени Аллаха сказано: "О пророк. Мы разрешили тебе твоими женами тех, которым ты дал их награду, и тех, которыми овладела твоя десница из того, что даровал Аллах тебе в добычу (т. е. рабынь[Согласно примечанию Крачковского, "ст. 49-51 впервые [упоминают] конкубинат пророка с рабынями; война с Курайза [Райхана]" (Коран. Перевод и комментарии И.Ю. Крачковского с. 582).]. - Л.К.), и дочерей твоего дяди со стороны отца, и дочерей твоих теток со стороны отца, и дочерей твоего дяди со стороны матери, и дочерей твоих теток со стороны матери, которые выселились вместе с тобой (по преданию - из Мекки в Медину. - Л.К.), и верующую женщину, если она отдала самое себя пророку, если пророк пожелает жениться на ней, исключительно для тебя, помимо верующих" (К., 33:49).

Этим особым правом пророка мотивировано и упоминание Мухаммеда в 36-м аяте 33-й суры, который мы привели выше, то есть в стихе, где по мусульманскому преданию и тафсиру речь идет о разводе приемного сына пророка Зайда с Зайнаб и женитьбе на ней пророка.

О посланнике Аллаха в этой суре сказано: "И вот ты говорил тому, кого облагодетельствовал Аллах и кого ты облагодетельствовал: "Удержи при себе свою жену и побойся Аллаха!" И ты скрывал в своей душе то, что обнаруживал Аллах, и боялся людей, а между тем Аллаха следует больше бояться. Когда же Зайд удовлетворил свое желание по отношению к ней (по преданию, к девушке Зайнаб, на которой Зайд ценился, а затем был с нею разведен. - Л.К.), мы (бог. - Л.К.) женили тебя на ней, чтобы для верующих не было стеснения с женами их приемышей, когда они удовлетворят свои желания. Дело Аллаха свершается! Нет на пророке греха в том, что установил Аллах для него, согласно обычаю Аллаха, относительно тех, которые были раньше. Дело Аллаха было решением предрешенным о тех, которые передают послания Аллаха... и не боятся никого, кроме Аллаха. Довольно счетчика в лице Аллаха!" (К., 33:37-39).

Несмотря на упоминание о предопределенности подобного "семейного" эпизода, указание в Коране на то, что в этом случае "на пророке нет греха", говорило о его необычности. Быть может, названный эпизод стремились приглушить уже в аяте 36 той же суры, по которому "не бывает ни для верующего, ни для верующей, когда решил Аллах и его посланник дело, выбора в их деле". Но последующее упоминание о "грехе" в значительной мере этот аят нейтрализовало. Не случайно академик Крачковский в примечании к 37-му аяту написал, что он - "камень преткновения при [изложении] учения об асма", то есть о непогрешимости посланника Аллаха (как и следующих за ним шиитских имамов).

При любых обстоятельствах этот эпизод - один из сравнительно немногих, в которых составители Корана отошли от заданной им задачи составления по возможности оторванного от земной повседневности "слова Аллаха". Они допустили передачу в "слове Аллаха" перипетий современной им аравийской действительности - неурядиц полигамной семьи пророка и тем самым снизили уровень составленной ими книги.

Только прояснение того, что стоит за сравнительно немногими именами, прозвищами, географическими названиями, намеками на те или иные исторические события, содержащимися в Коране, способно приоткрыть людям эту книгу, почитаемую миллионами, но далеко не всегда отвечающую тому, что от нее ожидают, не содержащую того, что в ней хотели бы найти.

По мусульманской традиции искомое в Коране хотят получить с помощью позднейших преданий - хадисов, ахбаров, Сунны, составленных гораздо позже, чем Коран. Среди исламоведов нашлись и такие, что выдвинули требование "объяснить Коран посредством самого Корана"[Sprenger A. Das Leben und die Lehre des Mohammad. Berlin, 1861, Bd. I, S. XVI.], однако никому из них этого достигнуть пока что не удалось.

x x x

В исламе, как мы отметили, даже при наличии ряда направлений, сект и толков нет и не было единой теологической школы и церковной организации типа Ватикана, также своего рода духовных вселенских соборов, на которых бы разрабатывался и утверждался ортодоксальный канон, система вероучения и культа, включая оценку и отношение к его "книге книг" - Корану, его происхождению, истолкованиям, мифологии, законоустановлениям. Поскольку во главе Арабского халифата в Медине и затем в Дамаске (Омейяды) и Багдаде (Аббасиды) стояли династии халифов, возвеличивавших себя не только как "заместителей посланника Аллаха", но затем и "тень бога на земле его", то их решения по вероисповедным вопросам считались истиной в последней инстанции. Примером может служить религиозно-философское течение мутазилитов, которое, будучи принято Аббасидским халифом Мамуном (813-833 гг.), оставалось официальной доктриной Багдадского халифата до прихода к власти халифа Мутаваккиля (847-861 гг.), который его отверг и преследовал. Таким образом восторжествовала вера традиционалистов-суннитов в вопросе о несотворенности Корана и зависимости человеческой воли от Аллаха. В доказательство правильности этого взгляда сторонники Мутаваккиля приводили 216 мест Корана, тогда как мутазилиты, защищавшие тезисы о сотворенности Корана и свободе воли, опирались всего на 129 аятов!

Обрушив суровые репрессии на мутазилитов, их сторонников и одновременно на последователей шиизма и его сект, аббасидский халиф Мутаваккиль и его преемники старались сохранить и укрепить свое положение как верховных духовных владык мусульманского мира. Эти их усилия стали особенно заметными после 945 года, когда политическая и административная власть в Багдаде оказалась в руках шиитской династии Бундов (Бувайхидов). К тому же духовные прерогативы Аббасидов еще раньше стали подрываться действиями возникшего в Африке Фатимидского халифата (909-1171 гг.), во главе которого находилась династия последователей исмаилизма - старейшей шиитской секты. Их влияние стало особенно ощутимым после 973 года, когда столицей Фатимидского халифата стал Каир, прилагавший немало усилий, чтобы распространить свою власть на Сирию. В сложившихся условиях кровавые репрессии, чинившиеся Аббасидами по отношению к мутазилитам и шиитам, часто оказывались бессильными даже в Багдаде, Басре, Кербеле и других центрах Ирака.

Народные массы в Аббасидском халифате испытывали тяжкий феодальный гнет, и во время вспыхивавших волнений их вожаки не раз облекали политические требования в религиозную форму, обращались и к истории Корана. Одно из обвинений власти халифов заключалось в том, что она виновница сожжения свитка Корана - мусхафа, принадлежавшего бывшему рабу Абдаллаху ибн Мас'уду. В 1007 году эти обвинения стали настолько серьезными, что аббасидский халиф аль-Кадир (991- 1031) был вынужден создать своего рода комиссию для их разрешения. Ее выводы, впрочем, ничего не изменили. В апреле 1008 года в волнениях, происшедших в Кербеле, один из шиитов произнес проклятия человеку, сжегшему эти свитки, записи Ибн Мас'уда. По словам современного французского исследователя Анри Лауста, "совершенно очевидно", что проклинавший имел в виду "халифа Османа, которого шииты упрекали в том, что он оттеснил имама Али, подверг гонениям Абдаллаха б. Мас'уда и приказал сжечь коранические редакции, отличные от его собственной"[Лауст А. Религиозные волнения в Багдаде в IV-V вв. х. Мусульманский мир. 950-1150. М" 1981, с. 190. До недавнего времени этот эпизод излагался со значительными неточностями (ср.: Мец А. Мусульманский Ренессанс, с. 167).].

Проклинавший был схвачен и по решению халифа аль-Кадира казнен. Но и это не погасило пожара народных волнений. Напротив, в их ходе "была устроена овация Фатимиду аль-Хакиму", т. е. халифу из династии Фатимидов (985-1021 гг.), противостоявшему аль-Кадиру, багдадским Аббасидам. Последнее столь обеспокоило аббасидского халифа, а также правившего в Багдаде буидского эмира, что вынудило их к совместным действиям. В результате в 1011 году Аббасиды Багдада выступили с осуждением Фатимидов "в манифесте, скрепленном подписями наиболее авторитетных представителей имамизма (шиизма, который исповедовали Буиды. - Л.К.) и суннизма". Усиливая борьбу против Фатимидов, аль-Кадир нашел поддержку на Востоке Халифата у Махмуда Газневида, могущественного правителя Газневидского государства. Тот сообщил, что он "уже казнил некоторое число исмаилитских миссионеров, распространявших учение о божественной природе фатимидского халифа аль-Хакима"[Лауст А. Религиозные волнения в Багдаде в IV-V вв. х. Мусульманский мир. 950-1150, с. 190-191. Вера в единого бога, последним воплощением которого был фатимидский халиф Хаким, до наших дней сохранилась в шиитской секте друзов.]. Последнее, по-видимому, могло иметь место в 1017 году. Почти одновременно аль-Кадир потребовал от видных представителей теологии и науки осуждения мутазилизма и шиизма, а затем в 1018 году торжественно огласил в Багдаде своего рода "символ веры", или, как называют его теперь, "Кредо аль-Кадира".

Этот документ в очень краткой, сжатой форме сконденсировал главные положения суннитского направления ислама, и прежде всего Корана. Он также был "подписан богословами, "дабы ведать можно было, кто же неверующий"... Это был первый документ такого рода, имевший официальное значение... Человек сведущий видит за каждым словом этого документа рубцы от ран, полученных в ходе вековой борьбы"[Мец А. Мусульманский Ренессанс, с. 176.]. Эти слова швейцарского востоковеда верно передают суть документа, чувство эпохи, когда он появился. Адам Мец добавил здесь же, что появление этого документа "обозначило завершение эпохи становления теологии".

Что же в этом документе сказано прежде всего применительно к Корану, его мировоззрению? Читаем: "Человеку необходимо знать: Аллах един, нет у него товарищей, не породил он никого и никем не порожден, нет равного ему, он не брал себе ни товарища, ни дитяти, и нет у него соправителей в царстве его. Он первый, который извечно был, и он последний, который никогда не избудет. Он властен над всем и ни в чем не нуждается. Пожелает он что-либо, он говорит: Будь! - и это станет. Нет божества, кроме него, вечно живого; ни сон его не одолевает, ни дремота; он дарует пищу, но сам в ней не нуждается... Он создал престол, хотя он ему и не нужен, и он восседает на нем, как пожелает, но не для того, чтобы предаться покою, как существа человеческие... Он содержит людей, делает их больными и исцеляет их, заставляет их умирать и дарует им жизнь. Но слабы его создания - ангелы, и посланники, и пророки, и все прочие твари... Вечен он и непостижим. Он внимающий, который слушает, и он взирающий, который видит; из свойств его познаваемы лишь эти два, но ни одно из созданий его не может их достичь. Он говорит словами, но не при помощи сотворенного органа, подобного органу речи творений его. Ему приписываются лишь те свойства, которые он сам себе приписал, или те, что приписал ему пророк его, и всякое свойство, что он сам себе приписал, - есть свойство его существа, преступать которое нельзя".

Нет нужды приводить весь этот документ. Уже из сказанного видно, что он передает положения Корана и Сунны, которые нами в той или иной мере уже излагались. Характерно, между прочим, что и здесь подчеркнуто деятельное начало творца, - вот-де трудится, работает без устали и даже не нуждается в пище. Но главное стремление - добиться единомыслия, покончить с любыми, отклонениями, мутазилизмом, вольномыслием, характерным для периода феодальной раздробленности "еретичеством", зиндикизмом. И в этом документ суров и непреклонен, никакой веротерпимости в нем нет. Читаем: "Следует также знать: слово Аллаха не сотворено. Он произнес его и открыл его посланнику своему через Гавриила (ангела Джибриля. - Л.К.), Гавриил, услышав его от него, повторил Мухаммаду, Мухаммад - сподвижникам своим, а они общине. И повторенное существами человеческими не есть сотворенное, ибо это само слово, произнесенное Аллахом, а оно не было сотворено. Итак остается во всех случаях: будет ли оно повторено или сохранено в памяти, будет ли написано или услышано. Тот же, кто утверждает, что оно было сотворено в каком бы то ни было состоянии, тот неверующий, кровь которого разрешается пролить, после того как он будет приведен к покаянию". Даны здесь и примеры того, как уличать в неверии, например, тех, "кто без причины не совершает молитвы"[Арабский текст этого "символа веры" издавался несколько раз; перевод сделан по труду арабского историка и энциклопедиста Ибн-аль-Джаузи (1116-1200): Мец А. Мусульманский Ренессанс, с. 176-178.], и т. д.

Эти положения близки всем четырем религиозно-юридическим толкам (мазхабам) суннизма, и, как мы имели случай отметить, они еще в VIII веке были выражены Абу-Ханифой, признанным главой самого распространенного из них. Порой такие взгляды защищаются и в наше время. Именно отсутствие централизации способствует этой возможности. Тем более что страны, в которых распространен ислам, не одинаковы по уровню своего социально-экономического развития. Существенную роль могут играть испытываемые ими внутренние противоречия и внешние воздействия.

Коран и социальные проблемы

Хотя Коран составлен и канонизирован как главная священная книга Арабского халифата - государства раннефеодального типа, он отразил важные социальные проблемы, истолкование которых и до наших дней не безразлично для многих миллионов людей. Коран, как правило, отражает время, в которое он был составлен, принимает жизнь в том виде, как она сложилась, и исходя из нее определяет понятие благочестия в качестве высшей задачи верующего. Так, в Коране читаем об Аллахе: "Он узаконил для вас в религии то, что завещал Нуху, что открыли мы тебе (по-видимому, "печати пророков". - Л.К.) и что завещали Ибрахиму, и Мусе, и Исе: "Держите прямо веру и не разделяйтесь в ней!" (К., 42:11).

"Не в том благочестие, чтобы вам обращать свои лица в сторону востока и запада, а благочестие - кто уверовал в Аллаха, и в последний день, и в ангелов, и в писание, и в пророков, и давал имущество, несмотря на любовь к нему, близким, и сиротам, и беднякам, и путникам, и просящим, и на рабов, и выстаивал молитву, и давал очищение, - и исполняющие свои заветы, когда заключат, и терпеливые в несчастий и бедствии и во время беды, - это те, которые были правдивы, это они богобоязненные" (К.,2:172).

Из этой тяжеловатой тирады видно, что ее автор представлял, сколь социально пестро положение тех, кого призывали к благочестию. Это и рабы, и бедные странники, просящие подаяния, а наряду с ними любящие деньги скопидомы, неохотно расстающиеся с нетрудовой копейкой, и те, кого призывают к платежу очистительной милостыни - своего рода филантропическому жесту, часто еще и в наше время возвеличиваемому до акта высокого гуманизма. Объединяя людей по религиозному признаку, ислам не устранял социальных противоречий между его сторонниками. Явно обращаясь к неимущим, Коран говорит: "Верующие! Повинуйтесь Аллаху, повинуйтесь посланнику сему и тем из вас, которые имеют власть" (4:62). Отсюда ясно, что ислам, согласно Корану, ставил в неравное положение того, кто, обладая властью, призывал повиноваться Аллаху и посланнику его, и того, кто обязывался повиноваться помимо Аллаха и его посланника еще и тем, кто имеет власть.

Нам уже довелось приводить аяты Корана, из которых следовало, что в них отстаивается эксплуататорское общество, неравенство, классовый гнет, рабство, которые выданы за установления Аллаха. "Мы, - говорится от лица бога в Коране, - раздаем... жизненные потребности в этой дольней жизни, возвышаем одних над другими в степенях, так что одни... держат других подвластными себе невольниками" (43:31).

Частная собственность, неравенство решительно защищаются Кораном, они изображаются в нем как "милость Аллаха". "Аллах дал вам преимущество одним перед другими в жизненном уделе. Но те, кому дано преимущество, не вернут своей доли тем, кем овладела их десница (то есть тем, кто стал их невольниками. - Л.К.), чтобы они оказались в этом равными" (К., 16:73). И несмотря на это, первые, богатые, боятся вторых. "Есть ли у вас из тех, кем овладели ваши десницы, сотоварищи в том, чем мы (Аллах. - Л.К.) вас наделили, и вы в этом равны? Боитесь ли вы их так, как боитесь самих себя?" (К., 30:27). Коран предупреждает неимущих, чтобы они не пытались изменить свое тяжелое положение путем какого бы то ни было посягательства на собственность богачей. "Не засматривайтесь очами твоими на те блага, какими наделяем мы [Аллах] некоторые семейства..." (20:131). Бедность, тяжкие человеческие страдания, социальная несправедливость, рабство и т.п. все это, по Корану, благодеяния Аллаха.

Прогрессивные общественные идеалы на Востоке и Западе с давних времен коренным образом расходились с этими основными положениями Корана. Так, Низами Гянджеви во второй книге поэмы "Искандер-намэ" нарисовал социальную утопий - город счастливых, общество, где все равны, нет богатых и бедных, нет социального гнета, эксплуатации человека человеком. Жители этого города рассказывают Искандеру (Александру Македонскому), герою поэмы Низами:

Если кто-то из нас в недостатке большом

Или в малом, и если мы знаем о том,

Всем поделимся с ним. Мы считаем законом,

Чтоб никто и ни в чем не знаком был с уроном.

Мы имуществом нашим друг другу равны.

Равномерно богатства всем нам вручены.

В этой жизни мы все одинаково значим.

И у нас не смеются над чьим-либо плачем,

Мы не знаем воров; нам охрана в горах

Не нужна. Перед чем нам испытывать страх?

(Перевод К. Липскерова)

В этом городе счастливых нет неравенства и угнетения человека человеком, насилия и рабства, выдаваемых Кораном за божественные установления. Не зная краж и грабителей, этих неизбежных спутников эксплуататорского общества, жители города счастливых всегда здоровы, живут до глубокой старости и, умирая, не жалеют о прожитом. Преждевременная смерть сражает лишь того, кто совершит воровство, нарушит их гуманные законы. Счастье людей - результат коллективного труда. Все жители совместно и равно трудятся на полях, и урожай их велик: одно зерно рождает 700 полновесных зерен.

Социальная утопия Низами выражала чаяния и возвышенные стремления народных масс, не раз в своей истории восстававших против эксплуататоров и угнетателей; она высоко поднималась над господствовавшей феодальной идеологией, которая считала, что только ислам через свое духовенство и культ способен разрешить все сомнения человека, указать ему истинный путь.

Сравнивая жизнерадостные мысли, выраженные Низами в глухую ночь средневековья, с тем, что проповедуют мусульманские мистики и богословы, нетрудно понять, кто выражает мечты народа. Если Низами рисовал будущее общество свободным от насилия и угнетения человека человеком, то в произведениях, основанных на Коране, Сунне и шариате, отстаивается мысль о вечности эксплуататорского общества как общественного установления. Так, в "Кабус-намэ", своеобразном мусульманском "Домострое" XI века, указывалось: "Господь всевышний предопределил, чтобы одни были нищими, а другие богатыми. Ведь он мог всех сотворить богатыми, но все же создал два разряда из них, чтобы выявился сан и почет рабов (божьих) и высшие отделились от низших"[Кабус-намэ. М., 1953, с. 21.].

Такие мысли, исходящие из поучений Корана, пронизывали сотни мусульманских сочинений, а также были отражены в официальных документах, имевших целью возвышение власти, основанной на угнетении большинства меньшинством. Например, в ярлыке бухарского эмира Музаффара, выданном бию Мухаммед-Шарифу в 1884 году, читаем: "Так как творец ночи и дня и всемогущий, (который) "что пожелает, свободно избирает" (неточная передача 68-го аята 28-й суры Корана, где сказано: "Господь твой творит что хочет и что свободно избирает". - Л.К.), (возвысил) сынов рода человеческого по слову своему: "мы превознесли сынов Адама" (17:72) величием превосходства и вестью: "мы возвышаем некоторых (одних) из них над другими" (43:31, полный текст см. выше. Л.К.), - то и нашу, отмеченную правосудием, особу из среды людей он утвердил на престоле царства и завоевания стран и устойчивость фигуры нашей украсил одеждой полного благородства миродержания". А на оттиске большой круглой государственной печати бухарского эмира, поставленной на обороте этого ярлыка, значится: "Эмирское достоинство есть заместительство (халифат) всевышнего господа..."[См.: Семенов А.А. Очерк устройства центрального административного управления Бухарского ханства позднейшего времени.- Материалы по истории таджиков и узбеков Средней Азии (Труды Академии наук Таджикской ССР. Вып. 11. 1954, т. 25, с. 62-63).] "Его величеством, милостивым халифом" обычно называли бухарского эмира просители и должностные лица в подаваемых ему заявлениях и документах.

История народов нашей страны давно опровергла учение, по которому человечеству предначертано вечно жить в обществе, раздираемом антагонистическими противоречиями, выявила полную несостоятельность защиты эксплуатации и угнетения человека человеком, так же как и неустойчивость "фигур", использовавших, подобно бухарскому эмиру, Коран для своего возвеличения.

История человечества выявила также антигуманную сущность проповеди нетерпимости к людям другой веры, появление которой в Коране объясняется как влиянием религий Древнего Востока с характерным для них отделением людей различных верований друг от друга, так и условиями острой политической борьбы периода раннего ислама, отраженными в этой книге. По той же причине в Коране имеются, как мы уже отмечали, и места, содержащие положения другого рода ("в религии нет принуждения" и т. п.). Но впоследствии богословие стало изображать проповедь нетерпимости как истину, преподанную Аллахом раз и навсегда. Согласно этой "истине", "верующие не должны брать себе в друзья неверных" (3:27; ср. 5:56). "Верующие! - читаем в Коране. - Воюйте с теми из неверных, которые близки к вам: знали бы они в вас вашу жестокость..." (9:124; 48:29).

В наше время борьба за мир, национальную независимость и демократию во всех странах объединяет силы атеистов и людей разных вер - христиан, мусульман, буддистов, индусов и др. Все они сотрудничают друг с другом в силу требований жизни, в силу своих высоких устремлений и чувств.

Учение ислама, делящее людей на правоверных и неверных, а все страны мира на дар аль-ислам - страны ислама и дар аль-харб - страны войны, то есть немусульманские страны[Для обозначения областей, население которых, исповедующее другие религии, находилось в зависимости от правителей-мусульман и платило им подати (джизью, харадж), таких, например, как Неджран, Нубия, в мусульманском праве возникло особое понятие, подчеркивающее их приниженное положение как существующих на основе капитуляции - "дар ас-сульх".], мешает людям объединять свои силы.

К. Маркс в статье "Объявление войны", посвященной русско-турецкой войне, писал: "Коран и основанное на нем мусульманское законодательство сводят географию и этнографию различных народов к простой и удобной формуле деления их на две страны и две нации: правоверных и неверных. Неверный - это "харби", враг. Ислам ставит неверных вне закона и создает состояние непрерывной вражды между мусульманами и неверными"[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 10, с. 167.].

Учение о "войне за веру" - джихаде (от арабского "усердие", "рвение"), или, иначе, газавате (от "газв" - набег), как уже отмечалось, возникло в раннем исламе в Аравии и детально разработано в период завоевательных войн Арабского халифата. Под знаменами "войны за веру" велись войны омейядскими, аббасидскими, фатимидскими и кордовскими халифами, монгольскими ханами, султанами-мамлюками Египта, турецкими султанами-халифами и правителями других мусульманских государств. Так, идея джихада служила султану Махмуду Газневиду (968-1030) прикрытием для его захватнических походов из Газны (Афганистан) в Северную Индию, а также Тимуру (1336-1405), поработившему и в течение десятилетий разорявшему народы многих стран. Войны между властителями отдельных государств, где господствовали разные направления ислама, также выдавались за джихад. Им же не раз объявлялись и кровавые подавления народных антифеодальных восстаний, например во главе с Бабеком в IX веке. А в 1947 году призывы к джихаду, в целях разжигания розни между индусами и мусульманами, широко использовались английскими империалистами в Индии при ее разделе по религиозному признаку на Индийский Союз и Пакистан.

Однако известны случаи, когда призывы к джихаду служили выражением народно-освободительной борьбы. В XIX веке идея джихада была использована в восстании махдистов в Судане против английских колонизаторов, а в XX веке - в антиимпериалистической борьбе в Ливии, Алжире, Марокко, Иране, Ираке, Омане.

В наше время еще не перевелись фанатики, сеющие рознь между людьми, прибегая для этого к Корану, 78-й аят 56-й суры Корана содержит текст, который часто пишется на его заглавном листе с целью напомнить, что браться за него мусульманину следует после ритуального очищения: "К нему прикасаются только чистые". Но смысл этого предостережения теперь нарочито расширяют. "Правительство Индонезии запретило продажу столовой посуды, украшенной цитатами из Корана, и распорядилось конфисковать такую посуду во всех магазинах, - сообщает корреспондент Франс Пресс. - Это решение, отмечает он, принято под давлением мусульманского духовенства, обратившегося в официальные инстанции с запросом, "допустимо ли, чтобы освященной кораническими текстами посудой пользовались немусульмане, которые могут положить в нее пищу, запрещенную Мухаммедом?"[Азия и Африка сегодня, 1985, э 3, с. 48.].

С какой целью это делается, понятно.

x x x

В Коране от имени Аллаха сказано, что "мы ниспослали его, как арабский судебник" (К., 13:37). Конечно, в нем нет систематического изложения всех правовых норм и установлений. Но и содержащиеся в разных его сурах критерии "чистоты" и "греховности" в той или иной мере способствовали разработке в целом оригинальной шариатской законодательной системы, призванной регулировать отношения в семье и обществе, имущественное и уголовное право, фискально-налоговую и финансовую систему и т. д. Эти критерии определялись условиями раннефеодального общества с сильными пережитками родо-племенных отношений и рабовладельческого уклада. Но там, где до этого не существовало более прогрессивного кодекса, введение и такого права было делом позитивным. Следует отметить, что в ряде стран Азии и Африки его нормы, с теми или иными изменениями и дополнениями, дожили до наших дней.

Естественно, что использование Корана как идейной опоры Арабского халифата и как "арабского судебника" служило поводом, побуждавшим в первые века ислама к выдвижению положения о недопустимости перевода "слова Аллаха" с арабского на другие языки. Однако борьба с влиянием других религиозных культов и задача быстрейшего распространения ислама неоднократно вынуждали его проповедников отступать от этого принципа. Свидетельство этого содержится, например, у упоминавшегося нами историка Бухары Х века Мухаммеда Наршахи. "Первое время после обращения в мусульманство, - писал он, - жители Бухары читали Коран на персидском языке и не могли научиться арабскому языку. Когда наставало время рукуга в намазе (поясной поклон), особо назначенный для этого сзади их стоящий человек произносил "бакнита накнит", а когда приходило время делать саджа (земной поклон), тот же человек произносил "нугуния нугуни"[Наршахи М. История Бухары. Ташкент, 1897, с. 63-64.].

Первый таджикско-персидский перевод Корана был осуществлен ат-Табари в Бухаре в 961-976 годах[Jnan Abdulkadir. Eski turkce uc Kuran tercumesi. - Turk Dili, 1952, э 6, s. 14.].

Картина, нарисованная Наршахи, повторялась в Средней Азии, частично на Ближнем Востоке и в период монгольского нашествия, когда оживилась деятельность буддистских миссионеров и служителей старых шаманских родовых и племенных культов. В то время ислам был принят монгольскими феодалами, военной и административной верхушкой ряда племен, причем вместе с обращением в мусульманство по приказам ханов разрушались храмы других религий. - Многочисленные примеры этому содержатся в документах того времени, отраженных в знаменитом "Сборнике летописей" ("Джами ат-таварих") Рашидаддина (1247-1318).

Имея в виду памятники XI-XIV веков, исследователь древнетюркской письменности С.Е. Малов отмечал, что "на первых порах принятия и закрепления среди народа ислама проповедникам этой новой религии приходилось вести борьбу и с монгольским шаманством, и с уйгурским буддизмом. Желая скорого и быстрого распространения ислама среди своих соотечественников, бухарские муллы, в виде исключения, издали даже постановление - фетву, которой разрешалось переводить Коран с "божественного" арабского языка на тюркский. Этим сильным исламским прозелитизмом можно объяснить, что до нас дошло несколько Коранов с толкованием (тафсир) на старом тюркском языке ("кашгарском") арабскими буквами"[Малов С.Е. Памятники древнетюркской письменности. Тексты и исследования. М.-Л., 1951, с. 221.]. Их язык привлек внимание советских востоковедов-лингвистов[См.: Боровков А.К. Лексика среднеазиатского тефсира XII-XIII вв. М., 1963.].

Другие причины, связанные с формированием общенародного берберского языка, находили выражение в "еретических" течениях Северной Африки, сторонники которых в средние века хотели перевести Коран на берберский язык[См.: Чураков М.В. Берберы и арабы в этнической истории Алжира. - Советская этнография, 1955, э 1, с. 87.].

Появились переводы Корана и на такие языки, как малайский, яванский, урду, причем обычно эти переводы были буквальными, написанными под строками подлинника. В XIX веке переводы Корана стали печататься и латинским шрифтом типографским способом. Таков, например, уже называвшийся нами Коран, изданный в Аллахабаде в 1844 году в переводе и с многочисленными примечаниями и другими шиитскими материалами маулави Абдул Кадира. Но среди суннитов переводы Корана продолжали маскироваться комментариями и в XX веке. Примером может служить изданное в Казани в 1914 году толкование Корана Мухаммеда Кямиля Мутыги Тухватуллина "Татарча Куръани тафсир", где рядом с арабским текстом дан перевод его на татарский язык.

Попытки передачи Корана неарабским шрифтом в суннитском направлении ислама не раз рассматривались как нарушение основ ислама, по которым арабский алфавит - священный. Печатать Коран считалось кощунством, так как листы с его текстом, по мнению богословов, могли оказаться на полу, под ногами людей или животных, попасть в мусорный ящик, а с этим-де мириться нельзя (как будто листы рукописного Корана не могла постичь та же участь!). Поэтому надолго задержалось введение книгопечатания в Турции и некоторых других странах распространения ислама.

Переводы Корана на европейские языки, как мы уже отметили, имеют многовековую историю. Первые их опыты относятся к XII веку, то есть к тому времени, когда в Испании шла освободительная борьба против арабско-мусульманских (мавританских) династий, а феодалы Западной Европы, организуемые и направляемые католической церковью, вели захватнические крестовые походы. Борясь с исламом за влияние на массы, католическая церковь нелегко шла на перевод и издание Корана и решилась на это, лишь назвав его автором последнего пророка, что противоречило учению ислама, согласно которому Коран есть несотворенное "слово Аллаха".

В этих же целях издания Корана и его переводов сопровождались наклеиванием на него разного рода миссионерских и тому подобных "ярлыков", искажавших и принижавших не только изложенное в нем вероучение, но и народ, на языке которого он написан.

В России издания переводов Корана начались с XVIII века. Наиболее ранний из них был сделан П. Постниковым с французского перевода А. дю Рие и напечатан по распоряжению Петра I в Петербурге в 1716 году. Позднее, в 1787 году, на средства, отпущенные Екатериной II, в Петербурге был издан и арабский текст Корана, подготовленный и снабженный комментариями муллы Осман-Исмаила.

После "екатерининского" издания Коран типографски выпускался в нескольких городах России, в том числе в Казани и Бахчисарае; частично эти издания распространялись в странах Ближнего и Среднего Востока. Но и после этого работа над переводами Корана продолжала встречать сопротивление со стороны мусульманских духовных кругов.

Особенно много споров и возражений вызвал первый русский перевод Корана, сделанный непосредственно с арабского языка. Его переводчиком был уже упоминавшийся нами видный востоковед Г.С. Саблуков, преподававший в Саратове, а затем ставший профессором Духовной академии в Казани. Это обстоятельство, а также православно-полемические моменты, содержавшиеся в выпущенном вслед за Кораном (1878) первом выпуске "Примечаний к переводу Корана" (1879; второе издание - Казань, 1898; следующие выпуски этого труда остались неоконченными и не были напечатаны), как и некоторые другие работы Саблукова, естественно, привлекли внимание к этому изданию. Полемическим выступлениям проповедников ислама не помешало и то, что саблуковский перевод исходил во многом из мусульманских толкований Корана. Именно это с научной точки зрения остается наиболее слабой стороной перевода[Нельзя не отметить, что, работая над переводом Корана в течение многих лет, Г.С. Саблуков добился в целом значительных положительных результатов. В то же время он сам не считал свой перевод во всем безупречным. Наиболее удобным из изданий перевода Саблукова является третье (Казань, 1907), где параллельно дан арабский текст Корана. Одновременно с Саблуковым и тоже непосредственно с арабского перевел Коран на русский язык Д.Н. Богуславский (1826-1893), но этот перевод остался неизданным. По отзыву академика В.Р. Розена, перевод Богуславского "отличается крупными достоинствами и в общем не уступает переводу Саблукова" (Крачковский И.Ю. Перевод Корана Д.Н. Богуславского. - Советское востоковедение, 1945, э 3, с. 300). Впрочем, большинство мест перевода Богуславского, приведенных академиком Крачковским как ошибочные, на поверку оказалось правильно переведенными Саблуковым. Сходный вывод напрашивается и при сравнении перевода Саблукова с "погрешностями" в неоконченном переводе Корана Крачковского, названными в статье М.-Н. О. Османова "Достоинства русского перевода Корана, выполненного академиком И.Ю. Крачковским".Памятники истории и литературы Востока. Период феодализма. Статьи и сообщения. М., 1986, с. 193-194. Известны, однако, и другие мнения об этом незавершенном переводе, в частности Шумовского Т.А. в его книге "У моря арабистики. По страницам памяти неизданных документов" (М., 1975, с. 143-144).].

"За семьдесят лет, - писал академик И.Ю. Крачковский в "Очерках по истории русской арабистики", впервые изданных в 1950 году, перевод Саблукова, конечно, значительно устарел, его основная установка на понимание текста согласно поздней мусульманской традиции едва ли правильна, но он не заменен другим, и это одно говорит, какой большой труд не только для своей эпохи Саблуков выполнил"[Крачковский И.Ю. Избранные сочинения. М., 1958, т. 5, с. 128.]. К этому переводу, с учетом его недостатков, до последнего времени обращаются и авторы востоковедческих и многих советских исламоведческих работ, в том числе и настоящей. В их числе исследователь и переводчик-арабист, защищаемый которым идеал мастерства перевода очень высок: "Переводом вы вправе назвать лишь такое воспроизведение оригинала на другом языке, которое пробуждает в читателе те же и такого же накала эмоции, что и подлинник"[Шумовский Т.А. Воспоминания арабиста. Л., 1977, с. 12. См. также его введение к переведенной им Арабской морской энциклопедии XV века: Ахмад ибн Маджид. Книга польз об основах и правилах морской науки. М., 1985, т. 1, с. 63, 623 и др.].

В Советском Союзе, где свобода совести является неотъемлемой частью советской социалистической демократии, арабский текст Корана издается для удовлетворения религиозных потребностей верующих. Таково, например, издание Корана, выпущенное в Ташкенте в 1375 году хиджры (1955-1956).

Изданный в 1963 году перевод Корана академика И.Ю. Крачковского, сделанный непосредственно с арабского языка, как мы уже отмечали, имеет значительные достоинства. Но этот перевод остался незавершенным.

В дореволюционной России протесты ортодоксальных мусульманских богословов вызывали не только переводы Саблукова. С раздражением встретили они перевод Корана на татарский язык, сделанный представителями мусульманского богословия реформистского "новометодного" (джадидского) направления Мусой Бигеевым и Зияуддином Кемали. В издававшемся в Оренбурге богословском еженедельнике "Дин ва магишат" ("Вера и жизнь") в 1912 г. была напечатана статья "Религиозная философия", в которой говорилось: "Мы просим не переводить священного Корана, содержащего в себе столько тайного и премудрого, а если он переведен, то не распространять его". Когда же стало известно, что в Казани в типографии "Уммид" начали печатать Коран в переводе Бигеева на татарский язык, то под давлением поступивших от мулл петиций Оренбургское магометанское духовное собрание вынесло распоряжение, по которому печатание этой книги было приостановлено. И в дальнейшем, несмотря на ожесточенную газетную полемику джадидов и кадимистов - реформистских и консервативных кругов духовенства, если переводы на татарский язык и печатались, то в замаскированном виде, под видом его "толкований", как упомянутое "Татарча Куръани тафсир" Тухватуллина.

Подобным образом обстояло дело и с изданием перевода Корана на некоторые другие языки. Так, 12 апреля 1912 года в газете "Каспий", принадлежащей бакинскому миллионеру-нефтепромышленнику Г.3.-А. Тагиеву, в "Заметках мусульманина. К переводу Корана" указывалось, что "было бы желательно, чтобы мусульманская интеллигенция взялась за это важное дело (перевод Корана на языки русский и "тюркский", то есть азербайджанский. - Л.К.), несмотря на все отчаянные крики невежественных мулл, считающих этого рода деяния кощунством".

Вопрос о переводах Корана приобрел особую остроту в России в 1911-1912 годах в связи с важнейшими политическими событиями, переживаемыми страной. Начавшийся после периода реакции 1908-1910 годов новый революционный подъем напугал помещиков и буржуазию всех национальностей. Пытаясь остановить нараставшее революционное движение, они искали действенные идеологические средства воздействия на массы. Поисками таких средств занимались и мусульманский идеологи, как консервативные (кадимисты), так и либеральные, реформистские (джадиды), политическая платформа которых была, кстати сказать, не левее кадетской.

"Рабочий-мусульманин быстро и решительно порывает с устаревшими и отжившими традициями и на все, заимствованное извне... накладывает свой отпечаток... Рабочий-мусульманин в Закавказье не вырождается, не спивается - растет и поднимается с низов все выше и выше", констатировала статья "Мусульманин-рабочий", напечатанная 24 июня 1911 года в газете "В мире мусульманства", пытаясь одновременно и заигрывать с рабочими, и "доказывать" им жизненность и привлекательность ислама.

Рост пролетарского движения беспокоил идеологов ислама; они боялись дальнейшего падения своего влияния на массы. Не случайно в этой же статье содержится призыв поскорее подновить и подправить обветшавшее в исламе. Пока не поздно, писал автор статьи, "нам важнее всего освободить свою религию, ислам, от тех мертвящих форм, в которые она закована, очистить от плевел, которые вплелись в нее... Наша интеллигенция должна помнить, что на полях, на фабриках и заводах миллионы ее темных братьев обрабатывают земли, куют железо и гибнут в непосильной борьбе... Нужна им пища духовная". Переведенный на татарский и некоторые другие восточные языки народов нашей страны Коран, а также его новые истолкования и предлагались проповедниками ислама реформистского типа в качестве такой "пищи".

Новое отношение к сулимым исламом райским благам росло у бедняков-крестьян. Беспросветно тяжелая жизнь учила их, что нет и не может быть равенства между богатыми и бедными, хотя бы и те и другие были мусульманами, что ислам отнюдь не уравнивает, не "нивелирует... состояния".

"Российские мусульмане, - писалось в социал-демократической газете "Урал", выходившей в 1907 году в Оренбурге на татарском языке, - точно так же как и все другие народы мира, безразлично, какую бы религию они ни исповедовали, к какой бы нации ни принадлежали, распадаются на классы. У мусульман также... имеются, с одной стороны, помещики, и капиталисты, с другой - крестьянство и продающие свою рабочую силу рабочие. Люди с одинаковыми экономическими интересами составляют один класс. Интересы рабочего, продающего свою силу, совершенно противоположны интересам его хозяина, покупающего эту силу..."[Цит. по: Ибрагимов Г. Татары в революции 1905 года. Казань. 1926, с. 96-97.] И сегодня есть страны, где идеологи ислама пытаются затемнить сознание людей утверждениями, будто "ислам нивелирует нации", "мусульмане - одна нация", "ислам - образ жизни", "среди мусульман нет классов и классовой борьбы", ислам открывает "третий путь" развития и т. п.

Идеологов ислама страшило и то, что часть национальной интеллигенции, согласная "с материалистическим пониманием жизни человечества", переходит на позиции марксизма. Отмечая это, один из фактических редакторов "В мире мусульманства", А.Г. Датиев, писал: "Последователи ислама просыпаются. И я боюсь, что указанная часть нашей интеллигенции отыщет причины этого пробуждения в "классовых противоречиях" и пойдет навстречу этому пробуждению с теми принципами "классовой борьбы", с которыми отправляются на любую фабрику, (на) любой завод". Этого, по Датиеву, нельзя было допустить, и он стал звать идти в народ "с Кораном и шариатом", а не с "Капиталом" Маркса. "Если слова "мусульмане - братья", - добавлял Датиев, - страшны для... части мусульманской интеллигенции, то можно легко заменить слово "брат" приятным их сердцу словом "товарищ" и сказать себе, что "мусульмане - товарищи"..."[В мире мусульманства. Спб., 1911, 11 ноября.]

В тесной связи с подобными выступлениями, направленными на обман трудящихся, находились споры о новых переводах и толкованиях Корана. Эти споры подогревались стремлением определенных кругов стран распространения ислама, заинтересованных в буржуазных реформах, найти им оправдание в Коране. Конституционный образ правления, в частности, согласно новому тафсиру, оправдывался 153-м аятом 3-й суры Корана, где, между прочим, сказано: "и советуйся с ними о деле". Вырывая эти слова из контекста, не имеющего отношения к конституции и демократическому строю, еще и теперь авторы разных политических направлений пытаются оправдать ими как современные народные демократические порядки, так и монархический строй.

Попытки приспособить тот или иной текст Корана к политическим или этическим взглядам своего времени, вычитать в нем то, чего он вообще не содержит, возникли давно. Еще в средние века часто один и тот же текст двумя или тремя толкователями понимался и разъяснялся совершенно по-разному. Поэтому даже в среде высшего мусульманского духовенства находились лица, осуждавшие любое толкование Корана как бесполезное занятие. Так, египетский богослов Абд аль-Ваххаб аш-Шарани (ум. в 1565 г.) в своей "Книге рассыпанных жемчужин о сливках наиболее известных наук" пришел к выводу, что "ни для кого нет никакой пользы в чтении чужого толкования (Корана), кому бы оно ни принадлежало"[Шмидт А.Э. Абд-ал-Ваххаб-аш-Шараний и его Книга рассыпанных жемчужин. Спб., 1914, приложение, с. 03.]. В "обоснование" этого скептицизма аш-Шарани, сам немало занимавшийся толкованием Корана, привел следующий хадис, явно сфабрикованный в позднейшее время:

"Переписал было какой-то человек во времена Омара ибн аль-Хаттаба список Корана и под каждым стихом написал толкование его. Омар велел его призвать, ударил его кнутом, а затем ножницами разрезал его список (Корана) и сказал ему: "Подобный тебе (человек смеет) рассуждать о смысле слова бога всемогущего и великого?"[Там же, с. 07.]

Мусульманское богословие воспело халифа Омара и его кнут[См.: Абд ар-Рахман ибн Абд ал-Хакам. Завоевание Египта. ал-Магриба и ал-Андалуса. с. 186 и др.]. А немецкий исследователь ислама, приводя предания о собственноручных расправах этого "праведного" халифа, фальсифицируя историю, писал даже, что "никогда мусульманам не жилось так хорошо, так блестяще, как под кнутом Омара"[Sachau Е. Uber den Zweiten Chalifen Omar. - Sitzungsberichte der Preussischen Akademie der Wissenschaften zu Berlin. 1902, 15, S. 299.]. Другие халифы, преемники Омара, и духовенство также не соглашались на то, чтобы верующие самостоятельно, без тафсира, разбирались в Коране. Причину понять нетрудно: результаты такого разбора, как мы знаем, не могли быть угодны мусульманскому богословию, беспристрастное рассмотрение Корана во все времена неизбежно приводило к критике этой книги. Именно поэтому тафсир, богословское толкование Корана, несмотря на критику, продолжал существовать при поддержке господствующих классов. Широко распространен он в исламе и в наши дни.

Не случайно в республиканской Турции задача нового истолкования Корана была выдвинута в числе главных целей богословского факультета Стамбульского университета. Этот факультет был открыт в 1924 году, после упразднения Халифата.

Приспособление обветшавших религиозных учений и догматов Корана к требованиям буржуазного общества преследуют в конечном счете и все те новые толкования этой книги, которые во множестве появляются до сих пор за рубежом. Они, между прочим, касаются и вопросов понимания красочно описанных в Коране прелестей рая и ужасов ада. Рай и ад Корана, согласно таким истолкованиям, - иносказания, передающие переживания "души". Но, конечно, по существу эти новые интерпретации ничего не меняют. Они оставляют неприкосновенной веру в то, что у человека якобы есть какой-то нематериальный двойник - "душа". Иначе говоря, авторы подновленных версий стремятся сохранить один из основных догматов религии.

Представление об Аллахе как едином боге, творце мира, от которого зависит все происходящее в природе и в жизни людей, возникло у арабов в период формирования классовых отношений. Такое представление утвердилось в сознании людей, по словам Ф. Энгельса, как фантастическая "копия единого восточного деспота", сохранив пережитки верований, по которым бог имеет антропоморфные черты. Подобное изображение Аллаха соответствовало интересам господствующих классов Халифата и других феодальных и феодально-теократических монархий. При помощи таких представлений обожествлялась власть халифов и султанов, которые именовались "тенью бога на земле его".

В наше время, когда в большинстве стран распространения ислама установились республиканские порядки, когда поднялась политическая активность масс, их культура, национальное и общественное самосознание, развивается наука и техника, средневековые взгляды отходят в прошлое.

Власть монополистического капитала безлика. И как бы отражая ее, богословы наших дней на первый план выдвигают тексты Корана, по-видимому, содержащие следы религиозно-философских (гностических) влияний (24:35: "Аллах есть свет небес и земли"), а большинство других мест толкуют как аллегории, 35-й аят 24-й суры, где об Аллахе говорится как о чем-то безличном, хотя и охватывающем все существующее, приводится теперь как своего рода девиз многих богословских сочинений. То же и 103-й аят 6-й суры - "взоры не постигают его [бога], но он постигает взоры", который толкуют как якобы доказательство недостаточности человеческих чувств для восприятия мира в его целостности и т. п., то есть в духе ненаучных, принижающих человека идеалистических взглядов.

Готовностью представителей буржуазной науки всячески способствовать реформам в исламе для сохранения его в подновленном виде в качестве выгодного неоколонизаторам орудия объясняется то, что в исламоведении стран Запада все чаще появляются призывы к мусульманским организациям "критически" относиться к средневековым "ценностям" ислама. Решение такой задачи, в частности, не раз возлагалось на богословский факультет Анкарского университета, открытый в начале 1949 года. "Если богословский факультет в Анкаре на основе исследования источников предоставит место историческому критицизму, то это будет большой выгодой для ислама, и Турция смогла бы вернуться к вновь сформулированному шариату"[Jashke G. Eine islamische Reformation in der Turkei? - Die Welt des Islams, N.S., 1954, vol.3, э 3-4, S. 274.], то есть создать мусульманское законодательство, отражающее интересы буржуазии.

В целях приспособления к изменяющимся условиям перед богословским факультетом Анкарского университета была выдвинута также задача "устраивать очную ставку духовных ценностей ислама с современными науками..."[Die Welt des Islams, N.S., 1953. Vol.2, э 4, S. 305.]. Эта затея не нова, и смысл ее ясен. Попытки "примирения" религии с наукой, то есть фальсификация науки, не раз уже предпринимались и христианской теологией, на пример которой, кстати, ссылается автор цитируемой статьи. Однако времена, когда считалось, что знание Корана - высшая добродетель и признак всесторонней образованности, прошли.

В странах Ближнего и Среднего Востока развиваются секуляризационные процессы. Все более живой интерес проявляется и к классическому наследству вольнодумцев и атеистов, в произведениях которых содержатся вдумчивые, аргументированные соображения и доводы по проблемам, в той или иной мере отраженным в Коране. Даже простой перечень имен создателей этой жизнеутверждающей мысли не может не сказать, сколь велико ее значение. В их числе рационалист, естествоиспытатель, врач и философ Абу Бекр ар-Рази (865-925 или 934) из города Рея (близ современного Тегерана), получивший в Европе латинизированное имя Разес, не раз упоминавшиеся нами поэт и мыслитель Абуль-Аля аль-Маарри из Сирии, ученый-энциклопедист Абу Рейхан Бируни из Хорезма, философ, врач и поэт Абу Али ибн Сина из селения Афшана близ Бухары, известный в Европе под именем Авиценны, философ, астроном, математик и поэт Омар Хайям из Нишапура. философ, врач и писатель из Гранады Ибн Туфайль, в Европе названный Абубацером, его друг философ Ибн Рушд из Кордовы, прославленный европейцами под именем Аверроэс, историк, социолог и видный государственный деятель Ибн Хальдун из Туниса, и в наши дни поражающий своей разносторонностью и эрудицией. Это и замечательные мыслители Нового и новейшего времени, среди которых просветитель, основоположник азербайджанской драматургии Мирза Фатали Ахундов, классики турецкой поэзии Тевфик Фикрет и Назым Хикмет.

Неоценимый вклад в историю вольнодумной и атеистической мысли внесли и классики Советского Востока - татары Мажит Гафури, Фатих Амирхан и Галимджан Ибрагимов, азербайджанец Абдуррагим Ахвердов, таджик Садриддин Айни, туркмен Берды Кербабаев и многие другие. Существен взнос в эти проблемы и писателей современных зарубежных стран, в том числе столь видных прозаиков, как Садек Чубак из Ирана и Меши Селимович из Югославии.

В трудах передовых ученых и литераторов Востока о Коране говорится уже не как о чем-то вневременном, "несотворенном", а как о сочинении, представляющем определенную эпоху арабской литературы и письменности наряду с другими ее произведениями. Для все большего числа людей становится ясным, что только на основе передовых научных знаний, а не религиозных догматов и учений, изложенных в книгах, выдающихся за священные, возможно правильно оценить прошлое, настоящее и будущее человечества.

В борьбе за мир и прогресс, против ядерной угрозы объединяют свои силы все люди земли, независимо от их цвета кожи, национальности, религиозных убеждений или атеистических взглядов.

Вернуться к оглавлению

 

Читайте также: