ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » » О древних тотемах славянского Севера
О древних тотемах славянского Севера
  • Автор: Malkin |
  • Дата: 02-01-2021 13:40 |
  • Просмотров: 101

гордый сокол

Тотем - слово экзотического происхождения, взято из языка североамериканских индейцев, в научный оборот введено в прошлом веке. А родилось оно в той самой поэтической стране оджибуэев, с упоминания которой (среди прочих) начинается "Песнь о Гайавате" Генри Лонгфелло. Переводится "тотем" как "его род" и означает родовую принадлежность, но не по семейным узам, а по объединению себя и своего рода-племени с каким-либо животным, растением, стихией (например, водой, ветром, молнией) или предметом (например, камнем). Несмотря на кажущуюся нерусскость понятия "тотем", оно созвучно самым что ни на есть русским словам "отец", "отчество", "отчим" и т.п. В собственно индейской вокализации слово "ототем" ("тотем") произносилось как "оте-отем", где "оте" означает "род", а "отем" - местоимение "его" (по совокупности получается "его род"), а индейский корень "оте" полностью совпадает с русским наименованием отцовской принадлежности. Могут ли быть еще более убедительные доказательства былого единства всех и любых языков мира? Аналогичные параллели нетрудно отыскать и в других индоевропейских и неиндоевропейских (например, тюркских) языках, ввиду былой общности языков, верований, обычаев и, соответственно, тотемов. Тотемизм - наследие тех древнейших верований и обычаев человеческой предыстории, когда само человечество, его праязык и пракультура были нерасчленены, а вместо современной палитры народов царил мир тотемов, тотемного мышления и тотемных привязанностей. В те далекие времена люди не отделяли себя от природы, видели в животных и растениях себе подобных - защитников и союзников. Н.Я.Марр даже считал, что в древности существовал особый тотемический строй с коллективным охотничьим производством (на тотемной основе). Джеймс Джордж Фрэзер определял данный феномен следующим образом:

"Тотемизм - это система полусоциальная, полусуеверная, которая весьма распространена среди дикарей прошлого и настоящего времени и согласно которой племя или коммуна разделена на несколько групп или кланов, члены которой считают себя соединенными родством и общим почитанием какого-нибудь вида среди явлений природы, каковым обычно является животный или растительный вид. Этот вид, животный или растительный, или охватывающий предметы неорганической природы, называется тотемом клана, и каждый член клана проявляет свое почтение к тотему путем воздержания от нанесения ему вреда. Это почитание тотема часто объясняется верованием, согласно которому члены клана являются родственниками и даже потомками тотема и представляет собой суеверный аспект тотемизма. Что касается социального аспекта системы, то она проявляется в ограничениях, препятствующих членам одного и того же клана вступать в брак между собою, так что они оказываются вынужденными искать себе жен или мужей в другом клане".

Для чего нужны тотемы и почему они появились? Каждому человеку необходимо отличать себя от других. На персональном или семейном уровне никаких проблем не возникает. Но как подчеркнуть свою уникальность и неповторимость на уровне рода, племени, этноса? Вот здесь-то и выработалась традиция различаться по тотемам, связав себя неразрывными узами с миром живой и неживой природы. В прошлом и по существу тотемизм предполагал полную идентификацию с конкретным животным (растением, предметом), включение их в систему "человек-тотем", где они полностью растворялись друг в друге. В этой взаимосвязанной системе тотему отводилась роль оберега: он охранял, защищал человека, помогал ему в трудных ситуациях (отсюда все сказочные животные - помощники). В свою очередь, все тотемные животные и растения табуированы: то, что считалось тотемом, нельзя было убивать, обижать, употреблять в пищу.

Тотему поклонялись, ему приносились жертвы, он прославлялся и изображался всеми доступными способами. Тем не менее, тотемизм - это не религия, а приобщение себя и тотемных родичей к определенной части или стороне объективного мира и даже уподобление животным, растениям, предметам и стихиям с целью получения защиты со стороны тотема и психологической уверенности, что такая защита непременно будет обеспечена. Тотемы как символическая номинация родоплеменной принадлежности бывают родоплеменными, половозрастными, семейными и индивидуальными.

Наиболее устойчивыми, сохраняющими свои регулятивные функции на протяжении веков и тысячелетий, оказываются клановые и племенные тотемы, их охранительная и объединительная семантика передается от поколения к поколению и на определенных стадиях общественного развития может закрепляться в форме геральдической символики: именно таково происхождение многочисленных львов, орлов и иных животных на государственных и дворянских гербах. До нынешних времен, однако, - если брать историю индоевропейской культурной традиции - сохранилась лишь малая часть тотемической символики прошлого, да и то преимущественно в виде культурных памятников или исторических, беллетристических и фольклорных текстов. Только в памяти, материализованной в рисунках, рельефах, скульптурах или зафиксированных преданиях, сохранились данные о тотемических верованиях древних народов.

Множество пережитков тотемизма отмечено в религии Древнего Египта: десятки зверей, птиц, пресмыкающихся, рыб, насекомых, среди которых быки и коровы, козлы и бараны, кошки и собаки, обезьяны и свиньи, львы и гиппопотамы, соколы и ибисы, змеи и крокодилы, скарабеи и скорпионы и т.д. и т.п. На Крите почитался бык и обоюдосторонний топор-секира. Фетишизация топора как боевого оружия и многофункционального орудия труда была повсеместно распространена среди древнего населения Старого и Нового Света, уходя своими корнями в эпоху Золотого, Бронзового и Железного веков.

Славяно-русская культура изобилует не только разнообразными натуральными топорами, возведенными, к примеру, у карпатских славян в особый культ, но также разного рода имитациями в виде украшений-подвесок, амулетов-оберегов и даже детскими игрушками (рис. 148-а).

В Древнем Риме наиболее экзотическим тотемом был дятел, а наиболее известным - волк (Капитолийская волчица, выкормившая Ромула и Рема). У галлов название племен давалось по именам тотемов - быки, кабаны, вороны. Такой же обычай существовал и у других нецивилизованных народов. Многообразные рудименты тотемизма обнаруживаются в традициях и верованиях Древней Греции. Общим для всех эллинов считалось их происхождение от рыб.

Особые тотемы имели отдельные племена и народы: считалось, что мирмодоняне произошли от муравьев, фракийцы и аркадцы - от медведей, ликийцы - от собаки, фивяне - от ласки. Несомненные отпечатки тотемизма носят и предания об оборотничестве, распространенные во всех древних культурах. Животное или растение, в которое обращается мифологический или сказочный персонаж, в конечном счете и может представлять тотем какого-либо конкретного племени, клана, семьи, округи, города или святилища.

Греческая мифология особенно богата превращениями Богов и героев в животных, растения и некоторые неодушевленные объекты (камни, скалы, звезды). В мифах и их поэтических переложениях (Овидий написал на эту тему 15 книг, объединенных в знаменитые "Метаморфозы") зафиксированы оборотничества: Зевса - в быка; Гелиоса - во льва, вепря, пантеру; Афины в оленя, спутников Одиссея - в свиней и т.д. Тотемическое происхождение имеют и атрибуты-символы Олимпийских Богов: орел Зевса, сова Афины, лебедь, сокол, дельфин Аполлона, голубь Афродиты, конь Посейдона. Зафиксировано также почитание Геры в виде коровы, а Артемиды - с лошадиной головой (в Фигалии).

Тотемическая история эллинов нашла опоэтизированное отображение во многих мифологических сюжетах. Без учета тотемного прошлого трудно, к примеру, понять, почему в Древней Греции был столь популярен миф о Калидонской охоте (в ней приняли участие многие из знаменитых героев Эллады). С точки зрения современного читателя охота на кабана - пусть даже очень большого - достаточно заурядное событие. Но если взглянуть на него сквозь тотемическую призму, все предстает в ином обличии: Калидонская охота символизирует победу над тотемом вепря (кабана) в период разложения протоэтносов. Хорошо известно, что в древней Европе тотем вепря в наибольшей степени был распространен среди кельтов. Потому-то и в мифе об охоте на вепря за позднейшими наслоениями и дополнениями недвусмысленно просматривается былое противоборство между эллинскими и кельтскими племенами и поражение кельтов (тотема вепря). Но можно пойти еще дальше. Как мы помним, согласно концепции Рене Генона, одним из древнейших значений Гипербореи могло быть "Земля Вепря" (Кабана). Не подлежит сомнению, что данное название носит ясно выраженный тотемический оттенок. В таком случае и высказанное выше предположение о противостоянии эллинам тотема вепря (кабана) могло как-то увязываться с Гипербореей и с тотемическими коллизиями происходивших оттуда этносов.

* * *

Русская и славянская культура знает тотемизм в основном в форме пережитков, рудиментов, запретов. Данный вопрос был глубоко исследован в ряде фундаментальных работ замечательного русского этнографа и фольклориста Дмитрия Константиновича Зеленина (1878-1954): "Тотемический культ деревьев у русских и белорусов" (1933 г.), "Идеологическое перенесение на диких животных социально-родовой организации людей" (1935 г.), "Тотемы-деревья в сказаниях и обрядах европейских народов" (1937 г.) и др. У русских отголоски тотемизма сохранились главным образом в обрядовом фольклоре, связанном с почитанием и величанием деревьев, птиц, зверей, в сказках - особенно о животных. Многие традиционные русские образы-символы зверей и птиц несут на себе следы тотемов. Об этом явственно свидетельствуют положительные человеческие черты, которыми народ наделил сказочных животных, а также оберегательные функции, которые они выполняют (первейшее предназначение тотема - оказывать помощь всем, кто находится с ним в социально-родственных отношениях).

Среди наиболее популярных персонажей русских сказок - звери (лиса, заяц, волк, медведь, козел, баран, корова, бык и др.), птицы (гусь, утка, петух, курица, ворон, сокол, лебедь и др.). Древнее тотемическое мышление обнаруживается во множестве популярных русских сказок: "Теремок", "Лиса и заяц", "Кот, петух и лиса", "Котофей Иванович", "Звери в яме" и т.д. и т.п.

Содержащиеся в них тотемические реминисценции поддаются восстановлению и истолкованию, хотя и приблизительному, но все же достаточно близкому к первоначальному смыслу. Так, сказка "Зимовье зверей" запечатлела закодированную в образах животных информацию об объединении миролюбивых оседлых тотемов-кланов ради выживания в условиях наступившей зимы (а, возможно, и неожиданного катаклитического похолодания) и отражения нападения со стороны враждебно-грабительского тотема волков. Перечень зверей в разных вариантах сказки колеблется. Так, в сборнике Афанасьева зимующим тотемам быка, барана, свиньи, гуся и петуха противостоят нападающие на них тотемы лисы, волка и медведя.

В бесхитростной сказке "Колобок" закодирована информация о соперничестве тотемов зайца, волка, медведя и лисицы-победительницы за право быть хранителем традиций культа Солнца-Коло, олицетворяемого Колобком, тождественным дневному светилу и по имени и по обрядовым функциям (его съедают, как на Масленицу поедают блины, символизирующие Солнце).

Ряд птичьих тотемов символы перечисляется, к примеру, в чрезвычайно распространенной на Русском Севере сатирической былине "Птицы", где называются десятки пернатых, многие из них калькируют древние русские тотемы. Былина эта записана во множестве вариантов, но почему-то выпала из поля зрения современных исследователей.

В процессе становления славянорусского этноса многие из былых тотемов стерлись в памяти. Народное творчество - бездонное хранилище неизбывной памяти о русских тотемах - не только в устном (фольклорном), но и в овеществленном виде. Коньки на крышах, петушки на маковках, утицы-солонки, олешки на полотенцах и рубашках - все это отголоски тотемного прошлого, запечатленного в орнаменте, узорах, вышивках, резьбе, росписи. В волшебных сказках всех времен и народов также аккумулированы остатки древнейшего мировоззрения. Например, широко распространенный мотив оборотничества (превращения человека в животное и обратно), - кроме тотемического оттенка, содержит также отголосок народных верований в переселение душ, получивших в дальнейшем развитие в религиозно-идеологических и философских системах - древнеиндийской, древнеегипетской, древнегреческой, древнекельтской и др. Помимо тотемов-животных, в памяти поколений сохранились образы и тотемов-растений. Наиболее типичными для славянских и других индоевропейских культур являются деревья - дуб и береза. Известна обширная древнекельтская (уэльсская) эпическая поэма "Битва деревьев", воссоздающая столкновение кланов-тотемов, где фигурируют свыше 20 древесных символов:

...От поступи мощного дуба дрожали земля и небо, Он втаптывал в землю врагов, разя их без счета, А рядом с ним царственный тис отражал атаки Врагов, что шли на него, как волны на берег моря; И груша сражалась там же, обильно кровь проливая; Каштан состязался с елью в свершенье подвигов ратных. Бел снег, и чернила черны, и зелены деревья, Спокойны пучины вод с тех пор, как я крик услышал; С тех пор березы растут в стране этой без опаски, И тянутся вверх дубы в холмистом Гвархан-Мелдеро.

У русских есть свой вариант воспоминаний о войне растительных тотемов. Но в отличие от кельтских сказаний он носит не эпический, а сатирический оттенок. Это - знаменитая сказка "Война грибов", где грибы воюют не друг с другом, а с царем Горохом. Поговорка: "При царе Горохе" - тоже рудиментарная память (или архетип коллективного бессознательного) об архаичном прошлом и тотеме гороха. С растительными тотемами связано множество обычаев и поверий, доживших до настоящего времени.

Испокон веков существовало на Руси поклонение деревьям. Ни одна власть не оказалась в состоянии выкорчевать древнейшие языческие традиции. В прошлом церковные и светские источники постоянно отмечали неискоренимость культа деревьев: то тут, то там древопоклонники молились либо в священных рощах, либо "около куста", либо просто "дуплинам деревянным", либо перед особо почитаемыми деревьями, а ветки обвешивали платками и полотенцами. И все это вовсе не дела давно минувших дней. Этнографы регулярно констатируют стойкую и повсеместную веру в целительную и оберегательную силу деревьев, что наглядно проявляется хотя бы в народном обычае стучать пальцем по любому деревянному предмету, дабы предотвратить беду - отвернуть ее от задуманных планов или благополучного течения дел. Во многих районах - особенно на Севере и в Сибири - деревьям и кустам по-прежнему приносятся плоды, а ветки либо завиваются (как у березы на Семик), либо украшаются лентами. Кое-где до сих пор старые дуплистые деревья считаются наделенными целительной силой: чтобы ею воспользоваться, нужно прислониться к стволу, залезть в дупло или пролезть через него, если оно сквозное. Архаичным да и современным тотемным символом России тоже выступает белая береза. С березой связан и главный весенне-летний праздник. С момента введения на Руси христианства он приурочивается к Троице (пятидесятый день после Пасхи). Последняя (седьмая) неделя после Пасхи именовалась Семиком и на нее приходились так называемые зеленые святки. Именно этот краткий период характеризуется самым богатым циклом песен, игр, хороводов, гаданий, предсказаний. Одна из самых знаменитых русских народных песен "Во поле березонька стояла" с повтором:

Некому березку заломати, Некому кудряву заломати,

относится именно к семикско-троицким хороводным песням. Их христианская номинация чисто условная. На самом деле это самый что ни на есть древнеязыческий праздник. "Березку заломати" требовалось для того, чтобы сломать (иногда ломалась только макушка) и принести в дом, украсить его снаружи и внутри. Или чтобы поставить на видном месте и украсить лентами, бусами, платками. Или походить с ней по улице. Гораздо чаще березку украшали прямо в лесу. И там же одновременно завивали и развивали ее ветви (откуда один из припевов "Дубинушки": "Разовьем мы березу, разовьем мы кудряву"). Девушки плели венки и гадали о будущем. Бросание венка в реку или полноводный ручей в целях предвидения будущей супружеской жизни носило сугубо сексуально-эротическое содержание: вытянутая река (ручей) олицетворяло мужское естество, венок, соответственно, - женское, а обряд бросания имитировал их соитие. Кроме того, в венках из цветов, трав листьев и веток естественным образом соединилась символика вечного возвращения растительной жизни и небесно-космического круговорота, тайна жизни и тайна смерти.

Магические функции венков чрезвычайно разнообразны: величальная (увенчание головы победителя или надевание цветочной гирлянды на шею); дожиночная, связанная с завершением сбора урожая; свадебная (откуда возникло само понятие "венчание"); погребальная (похоронные венки, надеваемые на усопшего или возлагаемые на могилу) и т.д. Магический смысл имеет уже сама форма венков - круг, тор, колесо, что полностью соответствует матриархальной семантике и распространяется на другие предметы, имеющие вагинальную форму - с отверстием посередине: кольца, обручи, звенья цепи, навершие ключей, выпечку - калачи, бублики, баранки и т.п.

В фольклоре эти и другие аналогичные символы облекались в образно-иносказательную форму. Так, в былине о Ставре Годиновиче, известной еще по "Сборнику Кирши Данилова", акт любовного соития описывается при помощи традиционных метафор. Поэтические строки произносятся неузнанной молодой женой героя - Василисой Микулишной (предположительно дочерью Микулы Селяниновича), переодетой в мужское платье:

"Гой еси, Ставер, веселой молодец, Как ты мене не опозноваешь, А доселева мы с тобой в сайку игрывали: У тебя-де была свайка серебреная, У меня кольцо позолоченное, И ты меня поигрывал, А я тебя толды-вселды".

В другом варианте былины, записанной П.Н. Рыбниковым в Кижах Олонецкой губернии от крестьянина А.Е. Чукова, меняются образы, но не меняется символика женского и мужского начал:

"Ты помнишь ли, Ставер, да помятуешь ли, Мы ведь вместе с тобой в грамоты училися: Моя была чернильница серебряная, А твое было перо позолочено? А я-то помакивал тогда-всегда, А ты-то помакивал всегда-всегда?"

Круг, олицетворяющий женское начало, одновременно символизирует и оберегательные функции женской утробы, с которыми связано множество древних ритуалов: очерчивание кругом как защита от невзгод и несчастий, доение или процеживание молока сквозь венок, а также пролазание, протаскание, наблюдение, переливание, умывание, еда и питье - и все через венок. Вера славян в волшебную силу венка наглядно проявляется в их полифункциональном использовании в архаических празднествах - святочных, масленичных, троицких, купальских. На Семик с утра до ночи водились женские хороводы. Праздник был исключительно женский, уходящий своими корнями в матриархальную старину; мужчины к нему и близко не подпускались, лишь позднее нравы несколько смягчились. Праздновалось само таинство жизни, олицетворяемое женщиной. И березка символизировала это таинство, выступая подлинным Древом жизни.

Пик неформальных семикско-троицких празднеств приходился на Духов день. Вопреки общеизвестным религиозным истолкованиям, именно в этот день до предела обнажалась подлинная подоплека древних языческих обрядов и их ярко выраженная сексуально-оргиастическая сущность. До недавнего времени истинный смысл троицкой обрядности был известен ограниченному кругу людей: непосредственным участникам, наблюдателям и этнографам-фольклористам. Последние, однако, не могли опубликовать собранные сведения из-за их откровенной "срамоты". Лишь в самое последнее время в научной печати появились тексты языческого происхождения. Срамные троицкие песни исполнялись исключительно женщинами, изобиловали ненормативной лексикой, носили вызывающе похабный характер и сопровождались плясками со столь же выразительной жестикуляцией. О матриархальных пережитках свидетельствует также и непременное изготовление чучела бабы с подчеркнуто большими грудями. Оно делалось из двух березок, обряжалось в платье, украшалось лентами и в долгом шествии с песнями и танцами относилось к реке, раздевалось и топилось. Это языческое шествие с трясучкой и ловлей мужчин во многом напоминает аналогичные ритуальные действия, устраиваемые во время античных дионисий и вакханалий.

* * *

Тотемные предпочтения русского народа и тотемные реликты далекого прошлого явственно обнаруживаются и в причитаниях Северного края, например, в плаче (точнее было бы сказать - вопле), когда профессиональная плакальщица, используя в течение веков и тысячелетий выработанные клише, обращается к покойнику с такими словами:

Хоть с чиста поля явись ясным соколом, Хоть с глубокого озера серой уточкой, Хоть с погоста прилети да сизой галочкой. "..." Хоть с-под кустышка приди да серым заюшкой, Из-под камышка явись да горностаюшком...

Принадлежность конкретного тотема какому-либо роду-племени или, что одно и то же, принадлежность какого-то семейно-кланового или половозрастного образования конкретному тотему наглядно демонстрирует узнавательно-разграничительную функцию последнего, что помогает выявить себе подобных или отличать своих от чужих. В частности, это проявляется в особенностях одежды, головного убора, прически, украшений, косметики, татуировок, которые, как показывают данные археологии, в древности были распространены повсеместно. Например, русский женский головной убор кика по форме напоминает птицу, а его название происходит от названия лебединого крика - кика (кикать - "кликать, кричать"). Отсюда же и древнегреческое наименование лебедя - "Кикн" (так звали и сына Аполлона, превращенного после смерти в созвездие Лебедя).

Тотемное прошлое живет и во множестве русских фамилий, восходящих к древним обозначениям тотемной принадлежности людей. Сами фамилии сравнительно недавнего происхождения. У простого люда они появились после отмены в России крепостного права. Речь, конечно, не идет о христианских именах, имеющих, в свою очередь, греческое, римское или библейское происхождение.

Если открыть ономастиконы (сборники, составленные филологами на основе анализа разного рода документов прошлого), то обнаружится великое множество тотемных имен, принадлежавших нашим предкам вплоть до Петровской эпохи. Вот лишь некоторые из них, взятые наугад из именословов Н.М.Тупикова ("Словарь древнерусских личных собственных имен". СПб., 1903) и С.Б.Веселовского ("Ономастикон". М., 1974): звериные: Баран, Барсук, Бобр, Бык, Белка, Волк, Выдра, Горностай, Жеребец, Заяц, Зубр, Кобыла, Коза, Козел, Конь, Корова, Кот, Кошка, Куница, Лиса, Медведь, Мышь, Овца, Пес, Свинья, Собака, Соболь, Тур, Хомяк; птичьи: Воробей, Ворона, Гоголь, Голубь, Грач, Гусак, Дрозд, Дятел, Жаворонок, Журавль, Коростель, Коршун, Кречет, Кулик, Курица, Лебедь, Лунь, Орел, Селезень, Сова; рыбьи: Ерш, Карась, Рыба, Севрюга, Щука; растительные: Береза, Гриб, Груша, Дуб, Калина, Капуста, Крапива, Липка, Мухомор, Осина, Ракита, Репа, Орех; прочие: Блоха, Жаба, Жук, Комар, Мизгирь, Муравей, Муха, Паук, Пчелка, Рак, Таракан, Шершень. Все эти древнерусские имена и прозвища как наследие еще более древних русских, славянских, индоевропейских и доиндоевропейских тотемов стали неотъемлемой стороной современной жизни, войдя в живые русские фамилии.

Откуда же взялось такое множество тотемов, каковы причины их дробления и появления новых? Данные процессы обусловлены вполне понятными, естественными причинами. Человек вообще стремится всячески подчеркнуть свою уникальность, обособить место и условия своего существования, обозначив по возможности разного рода отличительными особенностями в одежде, жилище, манере поведения и общения, а также в символике, наглядно выражающей такие особенности. При смене поколений, распаде этнических структур, обособлении семей каждое новое социально-этническое образование придерживается, как правило, сложившихся и усвоенных традиций, но одновременно стремится к выпячиванию собственных неповторимых черт. При резкой ломке условий жизни, при смене жизненных ориентаций и парадигм отказ от прежних традиций и переход к новым ценностям осуществляется в демонстративно подчеркнутой форме и сопровождается принятием новой символики, в том числе и в области родоплеменной принадлежности. Отсюда такое обилие и разнообразие тотемов, возникших не в раз, а на протяжении веков и тысячелетий.

Механизм этого явления, срабатывающий на протяжении жизни нескольких поколений, хорошо иллюстрирует одна мансийская легенда, касающаяся лебедя и его тотемических функций. Лебедь, повествуют сказители, был когда-то человеком, но затем из-за царивших прежде постоянных драк и столкновений он стал просить Бога превратить его в птицу. Желание было исполнено, и таким образом появился лебедь. Он же был сначала и царем всех птиц, а орел служил при нем князем. Впоследствии царская власть перешла журавлю, так как лебедь не умел вовремя кричать. И так далее - пока царем не стал орел. Из этой северной легенды совершенно отчетливо видно, как происходила смена тотемов внутри единой народности при естественной родоплеменной дифференциации, когда попеременно доминировали то одни, то другие тотемы. Сказанное помогает нам перейти и к рассмотрению некоторых наиболее известных и популярных русских тотемов.

* * *

Лебедь. Лебедь - священная птица древних славян и индоевропейцев (рис. 148-б). В местах проживания наших далеких предков (на Полтавщине) археологи раскопали датируемые VI-V веками до н.э. зольники - остатки культовых огневищ, окаймленные вырезанными из земли и раскрашенными в белый цвет 2-метровыми фигурами лебедей. Среди археологических находок в местах расселения западных славян - солнечные колесницы, запряженные лебедями, хорошо знакомые по культу Аполлона. По русским летописям и историческим легендам, сестра трех братьев - основателей Киева звалась Лыбедь.

Лебедь одинаково популярен во всех частях света и особенно - на Русском Севере. Недаром Николай Клюев в программном стихотворении "Песни Гамаюна" провидчески провозглашал: "Север - лебедь ледяной". Образ лебедя в русской и славянской мифологии связан со светлым и радостным началом. Образ, воспетый Пушкиным, - Царевна Лебедь (рисю 148-в), олицетворяет именно такое древнее светоносное Божество. Пушкин ничего не прибавил и не убавил к неувядающим народным представлениям о прекрасной волшебной Деве с горящей звездой во лбу, чья вселенская предназначенность выражается в следующих космических функциях:

Днем свет белый затмевает, Ночью землю освещает, Месяц под косой блестит, А во лбу звезда горит.

Устойчивые представления о Лебединых девах прослеживаются до самых последних глубин, зафиксированных в литературных и фольклорных источниках. Образ этот одинаково распространен в славянских и скандинавских сказках. Лебедины девы, что прилетают к реке или озеру, сбрасывают лебединое одеяние, превращаясь в волшебных красавиц, и купаются в прохладной воде: здесь-то и подстерегает их добрый молодец.

В немецких преданиях они трансформировались в колоритные образы валькирий - крылатых дев, реющих над полем битвы. Сказочные валькирии, как и полагается Лебединым девам, часто появляются у реки, сбрасывают лебединое оперение и плещутся в прохладной воде. Кто спрячет их одеяние - под власть того они и попадают. Именно так в "Песни о Нибелунгах" один из главных героев заставляет Лебединую деву предсказать ему будущее.

Представления, аналогичные индоевропейским, сохранились и у других народов, населяющих Север нашей Родины. Сходные персонажи есть у ненцев, бурятов, якут и др. При раскопках знаменитых Пазырыкских курганов на Алтае, относящихся к V-III вв. до н.э., в погребальной камере было обнаружено множество войлочных фигур лебедей. Все это свидетельствует о том, что гиперборейская лебединая символика охватывала значительные пространства Евразии и распространялась на многие разноязычные народы на протяжении многих тысячелетий. На алтайской реке Лебеди (!) - притоке Бии - и поныне проживает тюркоязычный народ лебединцы, ведущий свою родословную от первопредка Лебедя, не догадываясь даже о его тотемном происхождении.

Образ Лебедя, Человека-Лебедя и лебединой символики проходит через всю историю культуры народов Евразии: от древнейшего ковша в виде лебедя, найденного при раскопках первобытной стоянки (III-II тыс. до н.э.) на Среднем Урале и петроглифов Онежского озера до нежных античных Богинь с лебедиными крылами. Крылатые девы со стилизованным оперением встречаются и на русских вышивках (рис. см., напр.: Изображение змееборца в русском народном шитье // Советская этнография. 1948. №4). Справедливости ради необходимо отметить, что не всегда женские лебединые образы несут стопроцентно положительную нагрузку. Марья Лебедь Белая из былины о Михайле Потыке - не просто соблазнительница, но и погубительница русского богатыря, за что заслуженно и лишилась головы.

Средневековые рыцарские легенды содержат немало сведений и смутных воспоминаний о древнейшей истории, включая и гиперборейские времена. В тайных сказаниях Ордена тамплиеров о гибели Атлантиды упоминается гиперборейская раса людей, что пришла с Севера в Эпоху Белого Солнца.

Цикл легенд о священном Граале напрямик указывает на волшебную северную страну, где в неприступном замке хранится чудодейственный Грааль, дарующий бессмертие и тайное знание. Оттуда и прибывает в челне, запряженном лебедем, Лоэнгрин - сын хранителя Грааля Парсифаля. В описаниях самого Грааля много разнобоя. В наиболее распространенной версии он представляет собой чашу с напитком бессмертия. Однако в монументальной поэме Вольфрама фон Эшенбаха "Парсифаль" (XIII в.) - Грааль изображается в виде камня, излучающего волшебный свет: достаточно глянуть на него, и человеческая жизнь продлится. Такая трактовка сближает Грааль со знаменитым Алатырем-камнем русских легенд и заговоров. Что касается главного назначения Грааля - даровать бессмертие, то данное свойство по своему смыслу близко действию живой и мертвой воды из русских сказок, способной оживлять умерщвленных героев. Кроме того, функционально Грааль сходен со знаменитым Кощеевым яйцом: оно не только находилось за тридевять земель в недосягаемом месте, но и обладало живительными свойствами. В одной из сказок, записанных от сибирской сказительницы Н.О.Винокуровой, Орел-царевич после победы над Кощеем оживляет умерщвленного отца с помощью Кощеева яйца.

Существует легенда, что древне-скандинавские викинги сверяли удачу своих разбойных набегов с полетом лебедей. Так это или не так - теперь проверить трудно. А вот покорителю Сибири Ермаку путь за Урал совершенно точно по лебединой наводке открылся. Народный сказ про то, обработанный Павлом Петровичем Бажовым (1879-1950), называется "Ермаковы Лебеди". Ермак, как известно, - казацкое прозвище, настоящее же имя, по его собственным признаниям, было Василий, а фамилия совсем тотемного происхождения Оленин. Так вот, взял однажды мальчик Васютка (будущий Ермак) три яйца из гнезда погибшей лебедихи и подложил их дома под гусыню. Она-то и высидела лебедят, они потом до самой Ермаковой смерти дарили ему удачу: и на россыпи драгоценных самоцветов наводили, и путь в Сибирь указали. "Вовеки бы ему в сибирскую воду проход не найти, кабы лебеди не пособили", - вот какое мнение навсегда укрепилось в народе.

Весь песенно-сказочный фольклор Руси и поэзия России расцветали под сенью лебединых крыльев. Лебединый образ русский человек впитывает с молоком матери, он передается как драгоценная память предков. Когда поэт пишет "О Русь, взмахни крылами!" - у русского читателя, скорее всего, возникает ассоциация птицы-лебедя. Россия - это и есть Царевна Лебедь, ставшая почти что олицетворением Руси. И не только олицетворением. По свидетельству византийского историка Х века императора Константина Багрянородного, сама территория, где жили древние руссы, именовалась Лебедией. Впоследствии это дало право Велимиру Хлебникову назвать новую Россию "Лебедией будущего".

* * *

Сокол. Тотемический образ сокола также доиндоевропейского происхождения. К тем незапамятным временам восходит и представление о Солнце как Соколе. У русских следы такого древнейшего отождествления обнаруживаются, помимо прочего, в архаичной загадке-поговорке, где Солнце именуется Ясным Соколом, а темная ночь - волком (еще одно доарийское олицетворение, встречающееся у многих и разных народов Земли): "Пришел волк Сокологоловым был древнеегипетский Солнцебог Хор (Гор) (рис.152), этимологически и функционально родственный русскому Солнцебогу Хорсу (того же корня русские слова "хорошо", "хор", "хоровод", "хоромы", "храм"), что лишний раз доказывает общее происхождение древнейших культур и верований. Между прочим, традиционный круговой обход вокруг буддийской ступы также именуется хора. Соколоподобным изображался и другой древнеегипетский Солнцебог - Ра.

Солнечный смысл присутствует и в самом слове "сокол": второй слог "кол", быть может, восходит к имени древнейшего Солнцебога Колы (Коляды). Но соколоподобным был и древнеславянский Бог огня и света Рарог (ср.: чешск. raroh; польск. rarog) - "сокол"; из этой общеславянской основы выводится и имя старорусского князя - Рюрик, который в этом случае, естественно, не мог быть никаким варягом и, видимо, никогда таковым и не был, а также фамилия русского художника и мыслителя - Рерих. Данная историко-этимологическая концепция восходит к замечательному чешско-словацкому просветителю, поэту, фольклористу, одному из основоположников панславизма Яну Коллару (1793-1852).

В России горячим пропагандистом этих идей был историк-антинорманист, литератор, театральный деятель и под конец жизни - директор Эрмитажа Степан Александрович Гедеонов (1815-1878). В капитальном двухтомном труде "Варяги и Русь" (СПб, 1876) он развил аргументы Коллара. Именно отсюда концепция славянского происхождения Рюрика и Рюриковичей была позаимствована Владимиром Чивилихиным в его романе-эссе "Память", а также Сергеем Лесным в его многочисленных изданных за рубежом работах, посвященных древней истории Руси.

Впрочем, имеется еще одна, более простая версия русской родословной Рюрика и русского же происхождения его имени. Она опирается на северные предания, согласно которым подлинное имя Рюрика было Юрик и явился он в Новгород из Приднепровья. Новгородцы "залюбили" его за ум-разум и согласились, чтобы он стал "хозяином" в Новограде. (Р)Юрик наложил на каждого новгородца поначалу небольшую дань, но затем стал постепенно ее увеличивать, пока не сделал ее невыносимой (что впоследствии усугублялось с каждым новым правителем). Первые летописцы, упоминавшие имя Рюрика, вряд ли опирались на какие-то письменные источники, а скорее всего, использовали устные известия. Постепенно исконно русское имя Юрик, помянутое в северорусском предании, оваряжилось. Еще одним подтверждением смысловой идентичности сокола с русским именем Рарог-Рерик-Рюрик служит княжеская символика рода Рюриковичей. Как известно, она имеет форму трезубца и в этом смысле стала основой украинской государственной геральдики. Между тем существует версия, что знаменитый "трезубец" на самом деле является стилизованным изображением сокола-рерика. Впервые эту гипотезу выдвинул С.А.Гедеонов, впоследствии она получила дальнейшее обоснование. Версия выглядит романтичной и привлекательной и обычно вызывает горячие читательские симпатии.

Однако символ трезубца, триглава, треножника как выражение священной троичности чрезвычайно распространен в мировой культуре. Выходя за пределы индоевропейской традиции, его можно обнаружить в вариантах, близких к символике киевских князей, и в древних онежских петроглифах, и в этрусско-кельтской символике, и в китайской каллиграфии, и в гигантских (около 200 м) древних рисунках-геоглифах на тихоокеанском побережье Южной Америки, и в шаманских жезлах енисейских остяков (кетов). Так что какая бы то ни было славянская самостийность здесь ни при чем.

В русском мировосприятии сокол часто сопряжен с лебедем. Обе птицы пребывают друг с другом в беспрестанной борьбе? Сокол нападает, преследует; лебедь спасается, защищается. Но всегда ли так? Ничуть! У Пушкина в "Сказке о царе Салтане", целиком построенной на образах и сюжетах русского фольклора, Лебедь-птица добивает и топит злодея-коршуна. В народной символике коршун - ипостась сокола, а все хищные птицы едины суть. В "Задонщине" - Слове Софония-рязанца соколы, кречеты, ястребы совокупно олицетворяют ратников Дмитрия Донского и перечисляются через запятую: "Ужо бо те соколе и кречеты, белозерскыя ястребы борзо за Дон перелетели и ударилися о многие стада гусиные и лебединые" (а чуть раньше были еще и орлы). Потом это повторит Александр Блок:

Над вражьим станом, как бывало, И плеск и трубы лебедей.

Лебедь также во многом собирательный символ. В русском фольклоре вообще считается нормой нерасчлененный образ "гуси-лебеди". В "Задонщине" они оказались наложенными на Мамаеву орду. Исторически это вполне объяснимо: сходная птице-звериная символика распространена у разных народов.

* * *

Бык (корова). Культ быка и его атрибута в виде черепов, масок и изображений уходит в самую глубину веков. Глиняная модель храма, украшенная бычьими рогами, найдена при раскопках поселения Трипольской культуры на реке Рось (IV тысячелетие до н.э.). В Туве на скалах Вижиктич-Хая близ поселка Кызыл-Мажалык обнаружены петроглифы Солнечных быков, все тело которых испещрено солярными знаками. Среди многих солярных петроглифов, обнаруженных в урочище Тамгалы близ Алма-Аты, есть изображение Солнцебога, стоящего на быке. Аналогичная атрибутика известна и в других культурах. Обожествление быка и коровы, обращение их в культ неизбежно означало и наделение их космическими функциями. В Древнем Двуречии, Средней Азии, Индии и Иране бык олицетворял Лунное Божество. В древнегреческой мифологии Луна также символизировала быка или корову. В первую очередь это объясняется тем, что лунный серп по своей естественной форме более всего напоминает коровьи (или бычьи) рога. Именно поэтому эллинская Богиня Луны - Селена представлялась передвигающейся по небу в колеснице, запряженной коровами. Известно также изображение Селены с коровьими рогами (храм в Элиде). Этимологически русские слова "луна" и "месяц" восходят к праиндоевропейскому прошлому. Особый интерес представляет практически полное сходство этрусско-латинской номинации и символики со славянской традицией. Так, из древнеримской мифологии известна Богиня Ночного света, которая именовалась точно так же, как и в русском языке, - Луна (по ее имени был назван также этрусский город в Лигурии). Впоследствии это архаичное Божество было вытеснено культом Дианы (римский коррелят греческой Артемиды), и к ней перешли все лунные функции прежних Богов. Однако, одержав очередную идеологическую победу, новая религия оказалась не в состоянии, как это обычно и случается, вытравить из памяти народа древнюю космическую кодировку, сохранившуюся в языке и обычаях.

Практически до падения Римской империи римская знать (и, в частности, сенаторы) носила на башмаках пряжки в виде полумесяца, которые так и назывались - lunula. Эти "лунулы" в точности соответствовали древнерусским амулетам-лунницам. Но и это еще не все. Некоторые виды русских праздничных женских головных уборов - кокошников также имеют форму лунного серпа, обращенного "рогами" вниз. "Лунарные" кокошники и по сей день продолжают жить в торжественном убранстве женщин, хотя бы в ритуально-свадебных или танцевальных обрядах. Корнями же своими они уходят в праиндоевропейскую древность. Неспроста ведь силуэт уже другого - высокого кокошника один к одному повторяет контур классических индуистских головных уборов с той лишь разницей, что в Индии, Индокитае и Индонезии ими обрамляют голову не только женщин, но и мужчин.

Античная культура - крито-микенская, древнегреческая, древнеримская неотделимы от мифов и обрядов, связанных с быком. В быка превращается Зевс. В качестве жертвы быка приносили Юпитеру. У древних славян существовал точно такой же обычай: согласно Прокопию Кессарийскому (VI в. н.э.), славяне жертвовали быков Богу - "творцу молний". Впоследствии обряд заклания приурочивался ко дню Ильи-пророка, который, как известно, просто заменил вытесненного Бога-громовержца Перуна.

Архетипы космических быка и коровы закодированы и в образах русского фольклора. Архаичные верования отложились и сохранились в известной русской сказке об Иване Быковиче - волшебном герое, обладавшем даром оборотничества и контактировавшем с традиционными персонажами русской мифологии (Чудо-юдо многоглавое, Баба Яга, безымянное чудовище, наподобие Вия, которому веки вилами поднимают). Космическая символика закодирована в некоторых солярно-астральных образах этой сказки. Во-первых, герой сказки, хотя и Быкович по отчеству, но родила его корова-мать от златоперого ерша, поев остатки от царского обеда. Золотая же рыбка - всего лишь трансформированный образ Солнца - но не того, что на небе, а того, что отражается в воде (море, реке, озере) и кажется золотой рыбкой в глубине (нашим предкам оптические законы физики известны не были). Во-вторых, Иван Быкович занят поиском Царицы Золотые Кудри и женится на ней. Царица эта звездно-небесного происхождения: под конец сказки она обращается звездой и прячется на небе среди своих сестер. При помощи друга-звездочета Иван Быкович возвращает ее назад: "Сорвалась звездочка с своего места, быстро покатилась по небу, упала на корабль и обернулась Царицею Золотые Кудри". В ряде сказочных вариантов Иван Быкович именуется Иваном Коровьим Сыном, что не только соответствует действительной сюжетной канве, но и отражает определенную стадию социально-экономического быта русского народа, когда корова-кормилица сравнивается по своему значению с тягловым быком, а при замене последнего конем вообще выдвигается на передний план.

Как и во многих мифологических и архаических религиозных системах, корова у славян - символ плодородия, изобилия и благоденствия, а бык - символ могущества и богатства. Традиция возвеличивания образа коровы, восходящая и к древнеегипетской мифологии, и к ведийской, а затем и индуистской религии, где корова до сих пор священное животное, - эта традиция закрепилась и в русском народном миросозерцании и сохранилась вплоть до нынешних времен, оказав, в частности, воздействие на творчество новокрестьянских поэтов С.Есенина и Н.Клюева.

Древний, в основе своей доиндоевропейский, образ тотемной коровы и ее небесно-космических атрибутов пронизывает весь русский сказочный фольклор. В концентрированной форме он отразился в известной сказке о Крошечке-Хаврошечке - шедевре устного народного творчества из афанасьевского Cборника. Чудесная корова - помощница преследуемой девушки - гибнет в результате злых козней, из ее костей (вариант - из кишок) вырастает волшебная яблоня с серебряными ветвями и золотыми листьями (в русской сказке лишь в этом отдаленный намек на космические цвета солнечно-золотой и серебряно-лунный). Зато совершенно недвусмысленные космические реминисценции обнаруживаются в таком же сюжете о волшебной корове (в вариантах - быка) в белорусской сказке, записанной в прошлом веке в Витебской губернии Е.Р.Романовым. Сказка интересна редким в славянском фольклоре нюансом: отец после смерти жены пытается жениться на собственной дочери. Но мать из могилы советует дочери выдвинуть условие: пусть отец сперва справит платье "как на небе звезды, как на небе месяц" (вот они космические реминисценции!). Второе условие тоже связано с Космосом: отец обязан был справить повозку и коней, как звезды и как месяц. По счастью, кровосмесительства не произошло - да такое с точки зрения позитивной народной морали, закреплявшейся в фольклоре, и не могло случиться (что вообще-то не исключало случаев инцеста). По третьему условию, выдвинутому сиротой по совету матери (из могилы), отец должен жениться на вдове с тремя дочерями (в популярном варианте - Одноглазка, Двухглазка и Трехглазка). Дальше сюжет разворачивается по знакомой схеме: мачеха с дочерями пытается извести падчерицу, но той помогает волшебная Коровка Буренька. Когда мачеха с помощью дочерей выследила Корову, она велит ее зарезать. Но падчерица, по совету матери, находит зернышко в кишках зарезанной коровы, сажает, и из него вырастает яблоня - одно яблоко золотое, другое серебряное, которые никому не даются (золото и серебро здесь, как и полагается, олицетворяют Солнце и Луну). Да и падчерица между тем продолжает разъезжать в платье, как звезды и месяц на небе, и в такой же повозке с конями. (Здесь, несомненно, смутное воспоминание о космических колесницах древнеарийских богов, сохраненное в народном сознании и фольклоре.) Увидал ее в таком виде царский сын и влюбился. Падчерица пытается скрыться, но царевич разливает на ее пути растопленную смолу, в которой увязает один башмачок. Его стали примерять девушкам по всему царству, при этом мачеха подсекла пальцы своим дочерям, а падчерицу спрятала под корыто. Царевич находит свою суженую и женится на ней. Казалось бы, все - но нет. Когда у молодой царицы родился ребенок, мачеха превратила падчерицу в лису и подменила собственной дочерью. В конце концов обман разоблачается: муж увидел, как лиса сбрасывает шкуру, чтобы покормить своего ребенка. Шкура сжигается, и наступает неотвратимое возмездие: мачеху и ее дочь - царицу-самозванку привязывают к конским хвостам и пускают в чисто поле.

Напрашивается параллель между русским понятием "корова" во всех его мифологических и обрядовых смыслах, с одной стороны, и, с другой стороны, одним из имен греческой Персефоны (римской Прозерпины) - Богини Подземного царства, дочери Зевса и Деметры, у которой ее когда-то похитил Аид и сделал своей супругой. Второе, не менее известное имя (даже, скорее, прозвище) Персефоны - Кора, что дословно означает "девушка", "дева", "девственница". Здесь напрашивается прямая аналогия с нарицательным именем русской невесты - "корова" и первоначальным смыслом имени греческой Коры - "дева-девственница". Оба слова оказываются близкими по смыслу и этимологически родственными. Рудименты древнего поклонения Быку и Корове сохранялись в народе вплоть до ХХ века.

Исследователи русского фольклора Б.М. и Ю.М.Соколовы сообщили в Предисловии к своему сборнику "Сказки и песни Белозерского края" (Пг., 1915) о бытующем среди новгородских крестьян языческих обычаях. В храмовый праздник 8 сентября и церкви села Пречистого крестьяне приводят "обещанный" скот. На паперти, в особо для этого устроенном месте, одного быка торжественно закалывают; мясо варят и тут же угощают им нищую братию. С поправками на время здесь несомненный отголосок того самого древнейшего обряда, о котором упоминается в известной присказке: "На Море-океане, на острове Буяне - стоит дуб зеленый, под ним бык печеный, в нем нож точеный..." Корни же данного обряда уходят в доиндоевропейскую и индоевропейскую древность, когда Бог-громовержец (Индра, Зевс, Юпитер, Перун) или отождествлялся в какой-либо своей ипостаси с быком, или же очень тесно привязывался к корове-бычьим мифологическим сюжетам, а ритуал во многом сводился к принесению соответствующей жертвы.

Точно так же в честь Бога-громовержца приносились в жертву быки на Русском Севере. Еще в конце прошлого века среди крестьян Олонецкого края бытовал обряд жертвоприношения быка, подробно описанный Е.В.Барсовым. В урочный час приводили к церкви одного или нескольких "завиченных" (заветных) быков. Если жертвенных животных было несколько, то бросали жребий, кому из них быть первым. Хозяин избранного быка, получив благословение священника, отрезал у жертвы кончик правого уха и передавал его в часовню. Затем быка отводили на поварню, убивали, разрубали и варили большими кусками (от 4 до 8 фунтов), при этом мясо прикрепляли к краям котла ивовыми прутьями. Голову и бульон отдавали нищим, а правую заднюю ногу на причет церковный. По окончании вечерни или обедни священник с причетниками освящал жертву, и народ тотчас же бросался делить Ильинскую жертву. Поделив Ильинское мясо, все отправлялись на луг, где устраивалась общая трапеза. Кости сохранялись - они считались приносящими счастье и увеличивающими (утраивающими) богатство. В описанном обряде причудливо переплелись и ужились языческие и православные обычаи. Подобные жертвоприношения - и не одних только быков - в прошлом многократно описывались в русской литературе, локализовываясь в основном в северных областях. Совсем не случайно, что жертвенный обряд с быком перемежевывался при этом с жертвоприношением оленя. Это наверняка объясняется особенностями тотемных предпочтений на разных стадиях развития протославянских и индоевропейских этносов. Вполне естественно предположить, что культ дикого оленя предшествовал культу одомашненного быка (коровы). Логика же тотемной памяти иррациональна: в преемственном коллективном сознании сменявших друг друга поколений два древних тотемных символа - олень и бык - слились в единый образ тура-оленя: еще совсем недавно в южнорусском фольклоре жива была песня про "дивное зверье тура-оленя".

Любопытно также, что в древнерусском языке долгое время сохранялась архаичная вокализация слова "олень" - "елень", в котором явственно просматривается его происхождение от слова "ель", "елка" (получается: "елень" - это ельниковый зверь, то есть тот, что живет среди елей). Из этого же лексического гнезда вышли исконно русские слова "елань" ("лесная прогалина" или "луговая равнина") и образованное от первого - "лань" ("дикая коза").

Память о тотемном праиндоевропейском и постиндоевропейском прошлом явственно просвечивается в былине "Два тура и турица". Удивительно также, что сохранилась она и была записана в конце прошлого века среди терских казаков. Содержание этой редкой былины на первый взгляд самое что ни на есть приземленное: подгулявшие накануне казаки вышли поутру опохмелиться за городскую стену и вдруг увидели двух золоторогих туров. Здесь в бытовую часть повествования вклинивается архаично-сказочная вставка, в которой рассказывается, как два тотемно-ритуальных быка (откуда их златорогость) плывут к гиперборейскому Острову Буяну:

Да бежали туры во сине море, Да спускались туры в море по брюхо, Забивали туры морду по уши, Достовали туры ключевой воды; А напившись туры в море поплыли. Переплывши туры Океан-море, Переплывали туры на Буян-остров, Там встречала их родная матушка, Молодая турица златорогая, Златорогая да одношерстная...

Сюжет о двух турах и турицах златорогих известен и в северных записях - и, в частности, во вступлении к одному из вариантов былины о богатыре Василии Игнатиевиче и Батыге. Но в записи А.Ф.Гильфердинга отсутствует наиболее древний и интересный мотив, связанный с Островом Буяном. Космическая же атрибутика быков-оленей ("быков" - в данном случае "самцов") легко обнаруживается, к примеру, в двух славянских песнях болгарской и русской, - где привязка к устойчивым астральным символам оказывается практически идентичной. В болгарской песне:

Сделал его Бог оленем с ясным Солнцем на челе, с месяцем на груди, с частыми звездами по телу.

В русской вятской свадебной песне, сохранившейся в дореволюционном архиве:

Ой, был я у Дуная на бережке... пил олень воду, а сам взыграл... ой, на правом бедре млад светел месяц, ой, на левом бедре красное солнышко, ой, насупротив оленя заря утренняя, ой, по оленю частые звезды.

* * *

Конь. Почти все волшебные функции коня удачно соединены в классической литературной сказке Петра Павловича Ершова "Конек-горбунок", бережно и скрупулезно использовавшего образы русского фольклора. Два небывалых коня золотогривых, их мать - волшебная кобылица, умчавшая Иванушку к поднебесью, и, наконец, чудесный Конек-горбунок, уносящий своего хозяина еще дальше - к небесным светилам. Здесь сконцентрированы древние, восходящие к гиперборейским временам, верования о космической предназначенности коня. В индоевропейской традиции Бог Солнца неотделим от солнечных коней или солнечной колесницы, на которой он ежедневно объезжает небо с Востока на Запад. Гимны Ригведы славят солнечного Бога Сурью:

Запряг (Сурья) семь чистых Дочерей колесницы солнца. На них, самозапрягающихся, ездит он (1, 50, 9). ................................ Благодатные рыжие кобылицы Сурьи, Яркие, пестрые, вызывающие восторг, Достойные поклонения, поднялись на спину неба. В один день они объезжают небо и землю (1, 115, 3).

В современном литературном переводе гимны Ригведы, обращенные к Сурье, звучат так:

...Семь кобылиц по крутым небесам влекут твою колесницу, Пламенновласый ты тьму сжигаешь радостно и легко, И все, что дышит, видит и слышит, к свету к тебе стремится, О славный Сурья, о наш Солнцебог, о Видящий далеко! ...

Конь в Ригведе представляется рожденным из океана с крыльями сокола или вытесанным Богом из Солнца (1, 163, 1-2). Древним индийцам вторили древние иранцы: Мы молимся Солнцу, Бессмертному Свету, Чьи кони быстры.

Древнегреческий Бог Солнца Гелиос перемещается по небу в колеснице, запряженной четверкой коней (рис.164), что соответствует либо четырем странам света, либо четырем временам года. В одной же из польских сказок Солнце ездит в алмазной двухколесной повозке, запряженной двенадцатью златогривыми конями (сивками), что соответствует двенадцати месяцам в году. В огненной колеснице, запряженной конями, по небу разъезжает и грозный славянский Бог Перун - породитель молнии, дождя и грома.

Не стоит тешиться заблуждением, что вера в Перуна сама собой сошла на "нет" после того, как Владимир Святой повелел разрушить все языческие святилища, а деревянное изваяние Перуна бросить в Днепр. Еще в XIV веке священнослужители продолжали жаловаться: "Но и ныне по сукраинам молятся ему, проклятому Богу Перуну". А у болгар почитался и в XVIII веке: во время засухи для вызывания дождя практиковалось некое языческое действо с ряжением молодежи и хождение по домам с пением, прославляющим Перуна в надежде, что он как владыка грозы, молнии и грома ниспошлет на страждущую землю долгожданный дождь. Небесный конь - неразлучный спутник и другого общеславянского Бога Световита (рис.165), чей образ восходит к доарийской истории и верованиям нерасчлененных народов Евразии. Считается, что именно его представляет знаменитый Збручский идол (рис.36). Четырехликий фалло-герметический Световит смотрит в четыре страны (стороны) света, как бы распространяя на них свою власть. Одновременно он и средоточие, куда сходится с четырех сторон весь свет. По свидетельству латинских средневековых авторов-очевидцев Гельмольда и Саксона Грамматика, у балтийских славян при Арконском храме содержался в большом почете белый конь, посвященный Световиту, а возле огромного скульптурного изображения этого Бога висели седло и удила. Ездить на Световитовом коне было строжайше запрещено, дотрагиваться до него - тоже. Только жрец имел право выводить и кормить священного коня. Народ верил, что Световит садился ночью на своего небесного коня и, устремляясь в небо на врагов славян, истреблял их дотла. Летающие и скачущие до небес кони - излюбленные образы русского фольклора. С детства и навсегда врезаются в память завораживающие строки, дошедшие из незапамятных времен и звучащие как заклинания:

"Конь бежит - земля дрожит, из ушей дым валит, из ноздрей пламя пышет". "Сивка-Бурка, Вещая Каурка, стань передо мной, как лист перед травой!" "В правое ухо влезь, в левое вылезь - станешь таким красавцем, каких свет не видывал".

Космические реминисценции проступают и в сюжетах о конях, скачущих до неба, и в сюжетах о героях, рожденных от лошади. Так, в известной сказке об Иване-Кобыльникове сыне, записанной в Сибири в начале века, спутниками и помощниками героя выступают Иван-Солнцев сын и Иван-Месяцев сын. В русском фольклоре и народном миросозерцании с единосущностью коня и Солнца связаны другие известные образы и имена. Так, сказочный конь Сивка-Бурка (или в сказках других славянских народов - Солнечный конь, Конь-солнышко), вне всякого сомнения, олицетворяет дневное светило. Его имя также восходит к протоиндоевропейским верованиям (Богиня Сива " Бог Шива).

В одной из самых емких по мифологической закодированности сказок из афанасьевского Сборника о Василисе Прекрасной приоткрываются древнейшие представления русского народа о слитности смены дня и ночи с космическими всадниками: День ясный - "сам белый, одет в белом, конь под ним белый и сбруя на коне белая"; Солнце красное - всадник "сам красный, одет в красном и на красном коне"; Ночь темная - "опять всадник: сам черный, одет во всем черном и на черном коне". Мифологические солнцеобразы сливались с тотемными доминантами и не просто вошли в плоть и кровь народного миросозерцания, но стали неотъемлемой частью народного искусства и повседневного быта.

Многочисленные и разнообразные изображения солнечных коней встречаются в русском орнаменте, резьбе, утвари. Конские головы, укрепляемые на краю крыш, символизируют солнечную колесницу (в развернутых сюжетах вышивок, росписей и резьбы эти кони, как правило, изображаются вместе с Солнцем). В композиции русской избы кони, устремленные в небо, как бы уносят весь дом в космические дали. Солнце присутствует здесь же в разных украшениях - оно неотделимо от этого полета, более того - это как бы модель солнечной колесницы, запряженной деревянными навершными конями. Навершие крыши, называемое охлупень (от слова "охлуп" - "крыша", "кровля"), не обязательно делалась в виде коня. На Русском Севере были также распространены охлупни-утицы. Утка, водружавшаяся при этом на конек, раскрывала еще более глубинные пласты народного миросозерцания: она символизировала ту самую калевальскую Праматерь-утку, которая, по общему представлению многочисленных народов Евразии, сотворила землю и весь мир.

* * *

Архетипы животных, выступавшие опорными точками народного мировоззрения и неисчерпаемыми источниками духовных сил, пронизали в дальнейшем всю русскую литературу - поэзию и прозу. Тотемические символы неистребимы: передаваясь от поколения к поколению, они живут не только в изображениях, изваяниях, устном и письменном слове, но и в традиционных обрядах. Никакие идеологические новации не смогли вытеснить тотемические каноны русской свадебной лирики. Ее главные действующие лица - жених и невеста именуются по-тотемному: утка да селезень, сокол да лебедь.

Сокoл да Сокoл Сокoлович, Свет добрый родной молодец... Летал Сокoл по крутым горам, Искал Сокoл лебединые стада...

Что, Гоголь мой, Гоголечек? Был ли ты, Гоголь мой, на море?..

Белые Лебедки! Где вы бывали?..

Не вылетай, Утица, из-за острова...

И т.д. и т.п. Эта загадочная на первый взгляд свадебная символика уходит своими корнями в те невообразимо далекие времена русской предыстории, когда не было вовсе никакой этнической или языковой расчлененности и тем более - национальной обособленности, и представители одних тотемных родов женились или выходили замуж за иноплеменников иной тотемической принадлежности. Как сейчас говорят: "вышла замуж за русского (татарина, якута, осетина и т.д.)", - так тогда говорили: "вышла замуж за сокола (лебедя, гоголя, ворона, журавля и т.п.), имея в виду принадлежность жениха или мужа к конкретному тотему.

Песен с тотемными отголосками записано великое множество: они не канули в Лету, а по сей день выступают неотъемлемой исполнительской стороной русского свадебного обряда. Естественно, соколами и лебедями, селезнями и утками обрядовый фольклор не ограничивается. Известно, к примеру, множество вариантов шуточной песни про свадьбу совы, что вышла замуж за "белого луня, за милого друга". Здесь тотемная сова заменила традиционную лебедь (утицу), а тотемный сокол превратился в свою более редкую для фольклора ястребиную разновидность - луня. Русские песни сохранили множество свидетельств и о древнейших дендрототемах. Знаменитая "Калинка-Малинка" - не что иное, как закодированный тотемный пароль, фиксировавший когда-то конкретную тотемную принадлежность. А рефрен типа "Ой, кaлина моя! Ой, мaлина моя!" сродни припевам "Ой, Дид-Ладо!" с призывами к славянским языческим Богам Диду и Ладу. Былинный Калин-царь отголосок все тех же тотемных времен и подчас жестокого противоборства различных тотемов; лишь впоследствии произошло его совмещение с воспоминаниями о более знакомых по злодеяниям врагах, в основном - о степняках-кочевниках, что веками терзали Русь. Из того же тотемного прошлого и сказочный Калинов мост как символ кланово-племенного рубежа. В новейшем - небезынтересном, хотя и спорном - переложении на современный литературный язык "Слова о полку Игореве" ("Молодая гвардия". 1995. №1. Перевод В.Молоканова) лебеди и соколы напрямую истолковываются как тотемы. Прав или не прав переводчик, по-новому объясняя значение древнерусских слов и восстанавливая якобы имеющиеся пропуски, - это лишь одна сторона медали. Другая же такова: скрытый смысл или подтекст угаданы правильно. Дословно знаменитый фрагмент из зачина древнерусской поэмы - в отличие от канонических версий - переведен так:

Помнили ибо народы древних племен тотемы. Пускали тогда соколов десять на стадо лебедей, кто догонял (свою лебедь, тот и женился на ней), да прежде того песню пел...

Конечно, понятие "тотем", заимствованное из языка одного из индейских племен, выглядит более чем инородным даже в контексте современного перевода. Однако автору оригинальной интерпретации никак нельзя отказать в достаточной аргументированности.

Термин "тотем" возникает в поэтическом переложении знаменитой фразы о вещем Бояне, помнящем "первых времен усобицы". В древнерусском тексте стоит "усобицъ", но смысл в ту пору данное слово имело двоякий: во-первых, "распря", во-вторых, "особь". В древнерусских текстах можно встретить слово "усобичный" - "родственный", "единоплеменный". Из лексического гнезда однокоренных слов с основами "усоб-особ" вышла целая смысловая цепочка: "особо", "особый", "особенный", "обособленный", "особь", "особа" ("лицо"). В сочетании с древнейшим смыслом, означающим "родственность" и "единоплеменность", а также будучи спроецированным на социальные, родоплеменные отношения, слово "усобицы" и позволяет истолковать его как "тотемы": особый род - это и есть тотем.

История тотемов - русских и мировых - неисчерпаемый кладезь знаний о далеком прошлом, охватывающем отрезок времени, несоизмеримый с письменной историей. В учебниках и научных книгах обычно описывается история, занимающая 2 тысячи лет новой эры и 3 тысячи лет до новой эры, итого - 5 тысяч лет. Это всего лишь жизнь 150 поколений, если считать по демографическому канону: 3 поколения в столетие. Не так уж и много с учетом того, что сюда умещается вся история мировых цивилизаций, начиная с расщепления арийской этнокультурной общности и становления древнейших государств Индостана, Китая, Двуречья, Малой Азии и Египта. Тотемная же история неизмеримо богаче и шире: 40 тысяч лет (условно) существования человечества, начиная с утра цивилизации - Гипербореи - и до нынешнего этапа его развития, - это 1200 поколений. Так не будем обеднять собственную историю! Тем более что тотемное прошлое не исчезло бесследно. Оно живет в современных символах, государственной и сословной геральдике, обрядах, традициях и, наконец, во многих фамилиях, названиях рек, озер, древних городов, селений и просто заповедных мест. По ним-то и удается расшифровать пути древних миграций и восстановить мысленные контуры истории и предыстории человечества.

Валерий Демин

Из книги «Загадки русского севера»

Читайте также: