ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » Страница 2

Специальные исследования, посвященные тем или иным аспектам политической истории буржуазии и ее организациям, ее взаимоотношениям с царизмом в годы ми­ровой войны, крайне немногочисленны. В1941 г. с такими исследованиями выступили Е.Д. Черменский, о работах которого речь будет идти в дальнейшем, и А.П. Погребинский. Интересуясь главным образом проблемами экономической истории, А.П. Погребинский в статьях «Военно-промышленные комитеты» и «К истории союзов земств и городов», опубликованный в 11-м и 12-м томах «Исторических записок», оста­новился в общих чертах и на политической стороне деятельности этих организаций. А.П. Погребинский справедливо указывал, что создатели военно-промышленный ко­митетов видели в них «представительные органы русской буржуазии», хотели превратить их в «массовые организации буржуазии, стоящие на

Схема «двух заговоров», одобренная Сталиным в качестве члена Главной редак­ции «Истории гражданской войны», странным образом не вошла в полном виде в «Историю ВКП(б). Краткий курс». Там говорилось о «заговоре буржуазии», но не упоминалось в категорической форме о «заговоре царизма», хотя и повторялось ут­верждение, будто хозяйничавшие при дворе «пройдохи вроде Распутина» «явно вели линию на заключение сепаратного мира с немцами». Тем не менее «История гражданской войны в СССР», и ее первая глава в частности, стала для всех писавших о Февраль­ской революции и ее предпосылках источником не только основных выводов, но и фактического материала, и ссылка на «Историю гражданской войны» стала подтвер­ждением неоспоримости того или иного факта.

С опубликованием письма И.В. Сталина в редакцию журнала «Пролетарская ре­волюция» «О некоторых вопросах истории большевизма» положение начало изме­няться. Наряду с принципиальной критикой меньшевистских и троцкистских ис­кажений истории революционного движения, появляется тенденция рассматривать всякое инакомыслие в исторических концепциях как выступление против линии партии, как «полутроцкизм» и «полуменьшевизм». Возможности научной дискус­сии по неисследованным историко-революционным проблемам сужаются и посте­пенно исчезают вообще. На смену различным точкам зрения приходит единствен­ная общеобязательная концепция.

Проблема «двух заговоров» была главной, но не единственной, затрагивавшей­ся в литературе 1920 — начала 1930-х гг. Многие авторы стремились дать, хотя и в самой общей форме, ответ на вопрос о причинах конфликта между буржуазией и царизмом. При этом в целом ряде работ сквозило преувеличение степени эволю­ции самодержавия в сторону буржуазной монархии, против чего уже в 1927 г. спра­ведливо возражал М.Н. Покровский. Тем не менее тезис о такой эволюции и пре­увеличение политической роли буржуазии присутствовали во многих книгах и ста­тьях. Так, С.А. Пионтковский утверждал, что «охват всей экономической жизни, в том числе и самого самодержавия, лапами финансового капитала не только открывал возможность отдельным

Cреди советских историков господствовало убеждение в существовании единого заговора буржуазии, основы­вавшееся на сведениях о реально существовавших заговорах различных кружков и еще более подкрепленное авторитетом М.Н. Покровского. Поэтому за немногими исключениями тезис о «заговоре буржуазии» выдвигался всеми авторами. При этом, однако, в мотивировке заговора наметилось расхождение.

Часть авторов по-прежнему придерживалась точки зрения М.Н. Покровского, что основной целью дворцового переворота было

В литературе второй половины 1920-х — начала 1930-х гг. можно (хотя и с опре­деленной долей условности) выделить три типа работ, относящихся к рассматри­ваемой нами проблеме. Первую группу представляла серия портретных зарисо­вок И.М. Василевского (Не-Буква) «Николай II» (Пг., 1923), С. Любоша «Последние Романовы» (Л., 1924), Н.Н. Евреинова « Тайна Распутина» (Л., 1924), В.А. Апушкина «Генерал от поражений В.А. Сухомлинов» (Л., 1925), В.А. Канторовича «Алекс

Наибольшее влияние на ход дальнейшего изучения истории Февральской рево­люции и ее предпосылок оказала, естественно, схема, выдвинутая крупнейшим со­ветским историком того времени М.Н. Покровским в лекциях по истории револю­ционного движения в России в XIX—XX вв., прочитанных в 1923—1924 гг. и опубли- кованныхв 1924 г. Схема Февральскойреволюции, предложеннаяМ.Н. Покровским, исходила из его концепции «торгового капитала». Из этой концепции прежде всего вытекало, что поскольку самодержавие являлось политической организацией торго­вого капитала, борьба против него была борьбой против

Проблема взаимоотношений между царизмом и буржуазией вообще, в годы мировой войны в частности, принадлежит к числу малоизученных сторон исто­рии России. Внимание советских историков привлекала в первую очередь (и это было вполне естественно и закономерно) история революционного движения и его движущей силы — рабочего класса. Вопросы истории правящих верхов, исто­рии эксплуататорских классов вставали перед исследователями лишь в наиболее общей форме, в той мере, в какой они казались необходимыми для характеристи­ки общего положения в стране, характеристики условий, в которых развивалось революционное движение.

Протоколы собраний организаторов (секретарей) коллективов (ни­зовых ячеек) РКП(б) — довольно своеобразный источник, особенно интересный для историков массового сознания в своей «сводочной» части. Ему присуще обычное канцелярское оформление: он близок по форме и содержанию к таким видам документов, как протоколы партийных комитетов разных уровней: губернского, городского, рай­онного. Протоколы собраний организаторов, обнаруженные в архи­вах, относятся уже к 1919 г.; возможно, они составлялись и в 1918 г. Они мало изменились за несколько лет — с 1919 по 1921 гг. Протоко­лы имеют, прежде всего, одинаковую структуру. Протокольная за­пись делится обычно на две части: «слушали» и «постановили». По­чти обязательной в первой части стала фиксация выступлений по следующему пункту повестки дня: «Доклады с мест». Традиционно именно ему отводилось основное место в протоколе, хотя на самом собрании организаторы решали и другие вопросы. Как правило, пред­варяло доклады с мест выступление организатора (секретаря) район­ного комитета партии. Здесь также иногда можно было обнаружить ряд сведений о настроениях рабочих, но в основном они были не­конкретны и предельно лаконичны.

Практика докладов с мест существовала уже с 1919 г. В протоколе собрания организаторов коллективов РКП(б) Смольнинского рай­она 31 октября 1919 г. можно, например, найти краткие записи вы­ступлений с мест, причем круг сюжетов, интересовавших ораторов, вычислить нетрудно: говорили о состоянии коллективов РКП(б), и чаще всего — об отношении к ним со стороны рабочих.1 Это можно заметить и анализируя протоколы собраний организаторов коллек­тивов РКП(б) Петроградского района, состоявшихся спустя несколь­ко месяцев, в феврале-марте 1920 г. — при том различии, что здесь фиксировалось лишь «общее» настроение рабочих, вне связи с их прямыми оценками партии.2 О последнем, правда, приходится гово­рить с оговорками. Несомненно, «общее» настроение должно было содержать и «партийный» компонент — это отчетливо видно из дру­гих политико-психологических документов, где запись сообщений информаторов не отличалась такой краткостью. Определенные мо­дификации содержания можно выявить и в протоколах собраний организаторов коллективов РКП(б) Василеостровского района. Здесь информаторы не ограничиваются краткой оценкой настроений, но сообщают и другие подробности чрезвычайных событий на пред­приятиях.3

Запись докладов с мест в протоколах 1921 г. (и особенно февраля- марта) более подробна, чем в протоколах предыдущих лет. Они не следуют какому-либо унифицированному вопроснику: ответы орга­низаторов менее однообразны, нередко содержат рядом с важной информацией и незначительные сведения, а характер сообщений оп­ределяется спецификой каждого из предприятий. Эти доклады, ра­зумеется, имели общую цель: сообщить о том, что происходит на фабриках и заводах, но каждый из их авторов выполнял свой долг, исходя из собственных представлений о том, что важно и что не важ­но. Уже протокол экстренного собрания организаторов коллективов РКП(б) Петербургского (Петроградского)4 района 25 февраля 1921 г. отчетливо обнаруживает ту разноголосицу, которая стала характер­ной особенностью и других документов такого рода, составленных в условиях социально-политического кризиса 1921 г.: «Трампарк. Было собрание. Есть недовольствие на почве продовольствия. Выступил эсер, требовал устройства общегородского собрания. Последнее со­брание прошло спокойно. Возбуждает массу эсер и группа, поддер­живающая его. Коллектив [РКП] подтянулся и работу свою усилил <...>. Завод Лангензиппен. Все спокойно. Отражается на массе не­своевременное получение продзнаков. Есть и нежелательный эле­мент среди красноармейцев <...>. Фабрика “Лебедь”. Настроение спокойное. Листовок нет. Коллектив [РКП] силен».5

В целом, однако, можно отчетливо выделить в протоколах собра­ний организаторов круг сюжетов, которые интересовал информато­ров. Фиксировал ли эти сюжеты, убирая «ненужные» из них, стено­графист собраний, или это делал еще сам докладчик с мест — ска­зать трудно. Отмечают прежде всего информаторы то, что было «событийно» — они сообщали о том, есть ли недовольство среди рабочих, действуют ли предприятия, сколько эсеров и меньшевиков там работает, проводятся ли собрания и каков их итог, имеются ли оппозиционные группы, прочны ли позиции коллективов РКП(б) и фабзавкомов и, наконец, о чем-то необычном, например, о получе­нии каких-то писем. Подчеркивалось, как правило, все то, что было за рамками производственной рутины, даже если это какие-нибудь мельчайшие происшествия, не имевшие никакого отношения к по­литике: «На заводе работают американцы, которым кто-то обещал в союзе увеличить паек».6 Можно предположить, что докладчиков про­сто попросили рассказать о ситуации на предприятии, и каждый из них это сделал, исходя из собственных представлений о том, что важ­но и что не важно. Отсюда и так хорошо заметный сумбур выступле­ний на собраниях. Но отметим здесь и другое. Столь частые отчеты докладчиков с общими оценками настроений, с обязательными рас­сказами о состоянии партячеек и охраны на фабриках и заводах — все это свидетельствует о том, что освещение ряда вопросов все же ини­циировалось районными структурами. Так, в протоколе собрания орга­низаторов коллективов РКП(б) Петербургского района 9 марта 1921 г. во многих сообщениях с мест можно обнаружить сведения о достав­ке на предприятия газет7 — они отсутствуют и в предыдущих, и в последующих протоколах собраний. Нетрудно предположить, что пе­ред началом заседания присутствовавших обязали высказаться по это­му вопросу. Примечательно, что, заканчивая собрание организато­ров коллективов РКП(б) Петербургского района 25 февраля 1921 г., председательствующий призывал «обратить серьезное внимание на охрану заводов и фабрик <...> принимать меры к ликвидации лож­ных слухов <...> всех меньшевиков и эсеров взять на учет и следить за таковыми».8 И в дальнейшем, на собрании 9 марта 1921 г. док­ладчики с мест особо подчеркивали состояние охраны, получение рабочими газет и т. п.

Полноту фиксации стенографистом сообщений докладчиков на собраниях организаторов коллективов РКП(б) выявить очень труд­но. Попробуем сравнить сведения, предоставленные на собрании орга­низаторов коллективов РКП(б) Выборгского района 9 марта 1921 г. и помещенные в сводке штаба внутренней обороны Петрограда 9 марта 1921 г. информацию о заводах «Нобель» и «Парвиайнен». В протоколе собрания читаем: «Зав[од] Парвиайнен: Были собрания, видна связь с “Арсеналом” и “Лесснером”, настроение склонно к волынке <...>. Зав[од] Нобель: Происходили собрания и было настроение не рабо­тать, но после доклада тов. Евдокимова постановили приступить к работе».9 В сводке ШВО о событиях на обоих заводах сказано так: «Завод Нобеля: Собрание постановило большинством двух третей приступить завтра к работе. Завод Парвиайнен: После 2-х час. было собрание по докладу делегации о текущем моменте с призывом под­держки Кронштадта. Собрание раскололось надвое».10

Как видим, в сводке штаба внутренней обороны Петрограда 9 мар­та 1921 г. нетрудно обнаружить такие подробности событий, какие отсутствуют в протоколе собрания организаторов, состоявшемся в этот же день. Можно поэтому предположить, что стенографист не отразил в протоколе все детали речей выступавших. Конечно, соста­витель сводки штаба внутренней обороны мог пользоваться и дан­ными, полученными от других информаторов, но это маловероятно ввиду следующих обстоятельств. Во-первых, секретарь (организатор) райкома РКП(б), который обычно председательствовал на заседани­ях организаторов низовых ячеек, как правило, являлся членом (и очень часто руководителем) районной революционной тройки (рев- тройки), откуда и поступали в ШВО сведения о происшествиях в районах. Можно предположить, что стенограмма заседания органи­заторов и была прототипом той сводки, которая дважды в день на­правлялась районным руководством в штаб. Иными словами, если ШВО и мог получить какие-либо сведения, то только из рук органи­затора райкома, а тот, в свою очередь, от докладчиков «с мест». Во- вторых, текст сводки, повествующей о событиях в Выборгском рай­оне, структурно и стилистически близок именно к тексту протокола собрания организаторов района; в нем заметны та же краткость и интерес к одним и тем же сюжетам. В-третьих, обратим внимание на особенности протоколирования речи. Такая краткость, обрублен- ность фразы едва ли возможна в устной речи; вряд ли в устной речи можно уловить и столь быстрые переходы от одной темы к другой, без каких-либо связующих их оговорок. Можно, поэтому, допустить, что здесь отсутствует стенографически точная фиксация речи — но необходимо выявить методику передачи и, что особенно трудно, сте­пень сокращения речей, предпринимаемого протоколистом.

Обратим внимание на те случаи, когда протоколист передает фразы выступавших, своей «живописностью» отличающиеся от про­чих речей, которые излагаются весьма кратко, стереотипно и с ха­рактерными канцелярскими оборотами. «Перевязочная мастерская — целиком интеллигентные барышни, боящиеся заморозить ручки» — читаем мы в протоколе собрания организаторов Петербургского района 25 февраля 1921 г. о положении на заводе военно-врачеб­ных заготовителей.11 Возможно, это «образный» штамп — с прису­щим ему почти фамильярным полупрезрением («барышни», «боя­щиеся заморозить ручки») — свидетельство перевода протоколистом переданной ему информации в общеупотребительный фразео­логизм. Другим сообщениям, помещенным в протоколе — отрыви­стым, кратким, скудным по содержанию — такая «образность» не была свойственна.12 Подобные фразеологизмы уже не встречаются в протоколе — они применяются только для описания событий на единственном заводе. Привычки излагать доклад фразеологизмами у составителя, как видно, нет. Поэтому увереннее можно предпо­ложить, что фраза о «барышнях» не имеет следов существенной ре­дакционной обработки и представляет почти дословный пересказ одного из «докладов с мест» — фразеологизм здесь может оцени­ваться как реликт прямой речи.

В протоколе обращает на себя внимание и то, что оценка настрое­ния рабочих, хотя и обязательно присутствует в записи «доклада», од­нако не имеет четко обозначенного места в составе этой записи. Такая оценка может подытоживать описание событий на предприятии или как-то иначе быть связана с ними, но может и предварять описание конкретных деталей происшествий и даже не иметь к ним никакого от­ношения. В некоторых записях докладов коллективов РКП(б) Петро­градского района 25 февраля и 16 марта 1921 г. вообще ничего не гово­рится о настроениях, а внимание сосредоточено на отдельных сторонах положения на предприятии. Такая разностильность компоновки изло­жений докладов заставляет предполагать, что приводя данные о настро­ениях рабочих, протоколист в ряде случаев не сам обобщает доставляе­мые ему сведения в виде краткой общей оценки, но пользуется оценка­ми и следует канве последовательного рассказа именно докладчика.

Этим, конечно, не преуменьшается значимость работы состави­теля протокола по унификации излагаемых им докладов — во многих текстах ее следы весьма ощутимы. Обращает на себя внимание по­следовательность многих «докладов с мест» — сначала приводится краткая оценка настроения, затем — подробности событий на пред­приятиях. Можно предположить, что такой порядок был определен председательствующим во вступительном слове; но трудно предста­вить, что выступавшие, не сговариваясь, не сбиваясь, только так и не иначе строго следовали жестко намеченной кем-то канве докла­да. В протоколе собрания организаторов коллективов РКП(б) Выборгского района 9 марта 1921 г. Такая унификация выявляется особенно рельефно — говоря о положении на местах, составитель протокола использует обычно два-три слова, причем часто повторя­ющиеся: «Металлический завод: работал все время, настроение удов­летворительно <...>. Старый Лесснер: удовлетворительно <...>. Завод Айваз: настроение рабочих удовлетворительное, работал зав[од] все время <...>. Зав[од] Оптический: работает все время, настроение удовлетворительное <...>. Выб[оргская] ниточная: работают все вре­мя, удовлетворительно».13 В протоколе собрания организаторов кол­лективов РКП(б) Петроградского района 9 марта 1921 г. обращает на себя внимание частое использование слов «неважное настрое­ние» и «получаются газеты».14

Только с особыми оговорками нужно признать, что эти словес­ные формулы могли одинаково использоваться различными людь­ми, присутствовавшими на заседании — если иметь в виду, что столь часто такие формулы встречались именно в этом, а не в других про­токолах собраний организаторов ячеек Петроградского района, и таким образом могли принадлежать тому человеку, который редак­тировал протокол.

Немаловажное значение для определения достоверности переда­ваемых протоколом сведений имеет и определение степени инфор­мированности «докладов с мест». Нередки случаи, когда о каких- либо событиях докладчик говорил весьма неопределенно, а порой и с чужих слов.15 Как правило, неотчетливо фиксировались действия, имевшие оппозиционную окраску и вообще все то, что рабочие пред­почитали маскировать, причем информаторы иногда узнавали о та­ких действиях лишь спустя несколько дней. В ряде случаев доклад­чик специально оговаривался, подчеркивая скудость своих сведений: «какое-то письмо», «кажется, одобрялась»,16 но обычно он уверенно рассказывал о тех или иных событиях, почти никогда не сообщая, был ли он их очевидцем или узнал о них от других людей. Ответить на последний вопрос, даже проведя детальный анализ текста, очень трудно, в первую очередь ввиду сугубой краткости записей.

В тексте сообщений о положении на местах исследователь без труда может обнаружить ряд противоречий, и это также должно быть учтено при определении достоверности докладов. Так, в сообщении о состоянии дел на Тюлевой фабрике 25 февраля 1921 г. можно об­наружить следующие оценки: «Волнуются из-за несвоевременного получения жалованья. В общем, все спокойно».17 В докладе о поло­жении на Монетном дворе за этот же день встречаем и такие выво­ды: «Рабочие недовольны, потому что много спецов. Недовольства нет. Настроение спокойное».18 Степень противоречивости текстов докладов можно выявить, во-первых, зная практику применения док­ладчиком оценочных клише, во-вторых — учитывая их контекст. Док­ладчик (или излагающий его речь протоколист) мог пользоваться оди­наковыми клише для обозначения разных оттенков значимости того или иного явления. «Недовольство» — это термин, который мог при­меняться при оценке и незначительных происшествий, и массовых социальных волнений. Другой термин докладчик обычно не упот­ребляет, но необходимость все же как-то отделить мелочное от важ­ного он понимает — отсюда и повторение термина для утвержде­ния разных оценок. Противоречие здесь имеет формальный харак­тер и может возникать вследствие скудости лексических средств информатора. Протоколист ввиду крайней краткости изложения способен даже утрировать это однообразие лексики — трудно все же представить, что противоречащие друг другу утверждения со­держались в соседствующих предложениях.

Наличие противоречий в текстах речи может в какой-то мере ре­конструировать и технику ее записи. Повторение обобщений в тек­сте, имеющих то негативную, то позитивную направленность, наво­дит на мысль о том, что протоколистом осуществлялся не столько синтез всего сказанного докладчиком в одной общей оценке, сколь­ко последовательная запись нескольких общих оценок, возможно, данных и докладчиком, — последовательная именно потому, что оценки логично уточняют друг друга. Это позволяет предположить, что протоколист мог дотошнее, чем обычно, следовать за речью док­ладчика, а не только суммировать ее выводы. Другой вопрос — на­сколько была четкой информация докладчиков, ввиду присущей им порой лексической невнятице. Ряд явлений информатор оценивал скороговоркой, и только зная особенности языка официозных ин­терпретаций той эпохи, можно правильно уловить содержание его вердикта. В протоколе собрания организаторов коллективов РКП(б) Петроградского района 9 марта 1921 г., в сообщении о положении на фабрике военного снаряжения мы встречаем фразу: «настроение в связи с происходящими событиями улучшилось»,19 которую можно трактовать двояко, поскольку это было сказано на следующий день после провала первого наступления на Кронштадт. Но во-первых, отметим, что сведения о том, что происходило в Кронштадте, были весьма скудными и передавались либо в виде неточных слухов, либо в составе сводок, публикуемых в официозных газетах — а в них мы не обнаружим и намека на провал штурма 8 марта. Во-вторых, термин «улучшение настроения» исследователь, знакомый с обычным слово­употреблением составителей сводок тех дней, мог оценить только как свидетельство упрочения просоветских настроений масс. Если бы дело обстояло иначе, информатор мог отметить и «ухудшение настрое­ния» — это был тоже часто используемый термин в сводках. В-треть­их, фраза об изменении настроений рабочих в первых числах марта как раз в связи с началом Кронштадтского восстания не была редкой в тогдашних политических сводках — а их, как уже отмечалось, тради­ционно редактировал и подписывал организатор райкома РКП(б), ру­ководивший и собраниями организаторов местных коллективов РКП(б). В сводках передавались наблюдения информаторов, фикси­ровавших «отрезвление» бастующих рабочих в связи с сообщениями о том, что восстанием якобы руководят «царские генералы».

Такого же чтения «между строк» требует и изложение в этом про­токоле доклада о положении на фабрике «Гот». Не очень ясная оцен­ка: «Ждут конца кронштадтских событий», предваряется и тем са­мым дешифруется фразой: «Настроение хорошее». С другой сторо­ны, имеет значение и трактовка докладчиком причин неприязни рабочих к мятежным матросам — в том случае, когда четкие и ясные оценки ими мятежа отсутствуют. На фабрике «Светоч», как переда­вал информатор 9 марта, «о кронштадтских событиях говорят: “но­сились с клешниками, вот и доносились”».20 Отчетливо виден, та­ким образом, негативизм и по отношению к матросам, и по отноше­нию к тем, кто использовал матросов в «революционных» эксцессах 1918—1920-х гг., превознося их деяния в «агитках». Употребление пре­зрительного прозвища «клешники» отчасти приоткрывает мотивы неприязни к матросам — она, возможно, имела и бытовой характер.

Говоря о четкости и ясности оценок докладчиков, нужно обратить особое внимание на их определения. О том, что считалось «спокой­ным», «хорошим» и «удовлетворительным» настроением и, главное, отражали ли эти дефиниции оттенки настроений или просто исполь­зовались как взаимозаменяющие слова — сказать трудно. С уверен­ностью можно только предположить, что они означали отсутствие заметной оппозиции на предприятиях и наличие хотя бы внешней лояльности рабочих. Без особых усилий можно выявить и значение фраз «настроение неважное» или «настроение повысилось» — не очень грамотные, они, однако, используют присущие просторечию клише, значение которых мало изменилось и до настоящего времени и которые поэтому могут быть адекватно распознаны. Труднее выя­вить значение других определений настроений: «среднее» и «пассив­ное». Можно, конечно, предположить их общую направленность, но в тех случаях, когда они не сопровождаются рассказом о каких-либо подробностях событий, оценка настроений рабочих будет все же весь­ма приблизительной. Употребляя столь экзотические дефиниции, информатор, конечно, не маскирует здесь бездоказательность своих выводов, но только выражает их присущим ему языком. Изучение его речевой практики и есть та лаборатория, которая позволит ис­следователю в одном слове разглядеть целый мир ушедшей эпохи.

С. В. Ярое

Из сборника «РОССИЯ В XX ВЕКЕ», изданного к 70-летию со дня рождения члена-корреспондента РАН, профессора Валерия Александровича Шишкина. (Санкт-Петербург, 2005)

Византийская историография не сводится к источникам на греческом языке. Много­численные народы, входившие в состав империи или тяготевшие к ней, как к великой державе, сохраняли свои языки, на которых они говорили и писали. Культурное влияние Византии было так широко, ее вклад в мировую культуру столь велик, что изучение ее литературы и памятни­ков возможно лишь в тесной связи с материалами на других языках. Христианство как идеоло­гия Византии широко распространялось, а с ним приходили Священное писание, богослужеб­ная литургическая, агиографическая литература и другие книги. Благодаря переводам с грече - ского языки молодых народов развивались, в них появлялся ряд новых отвлеченных понятий, они становились литературными языками. В частности, греко-византийское летописание оказало исключительное влияние на средневековые исторические сочинения, стало примером, которому подражали и на латинском Западе, и на многоязычном Востоке. Византийские хро­нографы были образцом как для романских и германских .летописцев, так и для сирийских, эфиопских, арабских хроник, исторических трудов славянских народов.

Историография Византии пережила несколько эпох, несколько периодов развития, от­личающихся друг от друга различными формами изложения. История, в частности церковная история, родоначальником которой был Евсевий Памфил, была продолжена Сократом, Созо- меном, Феодоритом. Прагматическая история требовала постепенного изложения хода собы­тии, последовательности, которая выявляла их причины и следствия, находила объяснение всему совершившемуся. Другой формой исторического изложения была хроника, погодная запись, краткие заметки в хронологическом порядке, с обязательными датами, исчисленными по системам: от сотворения мира, по олимпиадам, индиктионам, по годам царствований, свя­щенства. Наконец, существовала форма последовательной истории, связного рассказа, в кото­ром истолкование факта как причины и события как его следствия не являлось уже обязатель­ным для изложения, история становилась связной, но не причинно-следственной цепью собы­тий, как в прагматической истории.

Новая форма исторического сочинения, определившая развитие мировой историогра­фии, была смешанного типа; сочинения сохраняли строгую хронологическую канву погодных записей, с соблюдением последовательности лет. В эти «хронографии» наряду с краткими за­метками, занесенными под данный год, вписывались подробные сообщения, целые главы, де­тально излагавшие события.

Два памятника, греческий и сирийский, возникшие в близкое время, сходные по форме составления, по объему охватываемого ими периода, имеют свои различия, коренящиеся в особенностях греческой и сирийской традиций, в используемых ими источниках. Имеются в виду Хронография Феофана  и Анонимная хроника псевдо-Дионисия3 Сопоставление этих двух памятников византийской историографии на греческом и сирийском языках позволяет выявить их общие источники и с достаточной полнотой развить наше положение о взаимной зависимости и значении для византийских исторических трудов параллельных им иноязычных.

Хронограф Феофана занимает особое место среди византийских исторических сочине­ний по исключительному влиянию и распространению, которое получил этот труд в самой Ви­зантии и за ее пределами. Хронологическое распределение материала, погодные записи, даты по разным летосчислениям, годы царствований, имена царей и патриархов делали его справоч­ным пособием. Традиции предшествующих летописей представлены в Хронографе в закон­ченном виде, в нем дан как бы некий образец, синтезирующий предшествующее развитие ви­зантийской историографии. Это не прагматическая история, не последовательный рассказ, но и не краткая летопись, это хронологически представленный материал, где наряду с краткими по­годными записями есть подробные выписки из источников, изложение отрывков из сочинений таких историков, как Прокопий Кесарийский, Иоанн Антиохийский, Феофилакт Симокатта.

Хроника псевдо-Дионисия Тельмахрского дошла в единственном известном экземпля­ре Ватиканской библиотеки (Syr. 162, f. 1—173) и нескольких фрагментах Британского музея (Ms. add. 14663, 1—7). Это всемирная хроника, доведенная до 775 г. Автор сам указывает ис­пользованные им источники: Евсевиевы каноны для 1-й части, история Сократа — для 2-й, Иоанн Эфесский — для 3-й. Краткие погодные записи на всем протяжении текста постоянно перемежаются внедрением больших отрывков, иногда даже целого сочинения. Так, эта Хрони­ка сохранила замечательный труд Иешу Стилита, Пиерофории Иоанна Руфа, Энотикон Зенона. В то же время основу его труда составляет краткая хроника (или хроники) с погодными запи­сями.

Видно, что по расположению материала эта сирийская хроника близка Хронографу Феофана, последней датой которого является 812 г. Помимо общих приемов, усвоенных тра­диций, для обоих трудов можно указать общие источники. Это характерно для греческого и сирийского летописания. Сирийцы усваивали греческий язык, говорили и писали на нем, пере­водили греческих авторов на сирийский, читали греческие источники и включали их в свои труды. История вселенских соборов в период христологических споров показала особенную близость и зависимость греческой и сирийской философской литературы друг от друга. Для этого достаточно вспомнить «Базар Иераклида» и конфликт Нестория, судьбу Хенаны Адиа- бенского и историю Нисибийской академии.

В Хронографе Феофана, как и у псевдо-Дионисия, основой являются погодные записи, одновременно с которыми помещаются обширные выписки из использованных ими сочине­ний. Феофан пользовался источниками, часть которых сохранилась, поэтому можно судить о том, как он с ними работал: обычно он их переписывал, сокращая, но иногда излагал своими словами их содержание.

Псевдо-Дионисий добросовестно назвал свои основные источники, причем это источ­ники, которые дают связное изложение событий, как Сократ и Иоанн Эфесский; кроме того, им был использован не дошедший до нас памятник — «История» Кира Батнского, последние дан­ные которого относятся к 627/8 (или 631) г. Кир Батнский писал в стиле прагматической исто­риографии. После него псевдо-Дионисий не имел подобного источника, поэтому не смог дать последовательной истории,4 он располагал лишь рядом кратких летописных известий, в кото­рые вставлял документы и обширные выдержки из других памятников. Краткий летописный источник псевдо-Дионисия связывает его с Феофаном, как и использованный Киром Батнским Иоанн антиохийский — Иоанн Малала,5 к чему мы еще вернемся, тем более, что к Иоанну Ан­тиохийскому обращался не только Кир, но и другой сирийский историк, труд которого полно­стью внесен в Хронику псевдо-Дионисия. Хроника Иешу Стилита для истории Византии вре­мени Зенона и Анастасия имеет большое значение; более четверти века тому назад мы анали­зировали ее и пришли к выводу, что ее автор использовал не дошедший до нашего времени греческий источник, написанный сторонником исаврийской династии — Кондидом, но в обра­ботке хрониста, отрицательно настроенного к исаврам, а именно Евстафия Епифанийского. Если текст Иешу Стнлита, повествующий о восстании Илла и истории его отношений с импе­ратором Зеноном, сверить с Хронографией Феофана, то обнаружится ряд параллельных мест - под 5971, 5972, 5976 гг.,6 которые имеют общее и с Федором Лектором и Евагрием (III, 26). Иешу Стилит дает другие объяснения событиям, снимает их романический элемент, но он очень близок общему греческому тексту. Таким: образом, до Иоанна Эфесского, до Захарии Митиленского и псевдо-Дионисия сирийские хронисты пользовались непосредственно грече­скими источниками, переводили их тут же на ходу. Некоторые из этих источников, таких, как труд Евстафия Епифанийского, в выписках известны греческим историкам.7

Рассказ о событиях времени Зенона связан и с Иоанном Малалой, которым пользовался и Феофан, живо повествующий о нападении на Илла по заданию Зенона или Ариадны, о Папи- риевой крепости и сопротивлении исавров.8 Евстафий Епифанийский давал прагматическое, причинно-следственное изложение событий, которое усвоил и Иешу Стилит. Евстафий послу­жил источником и для Прокопия Кесарийского, а через последнего для Феофана.9 Евстафий был близок Иешу по своей восточной ориентации, но к его антиохийским известиям Стилит добавлял еще свои, местные, эдесские. Следует отметить, что Евстафий был также известен Евагрию и Иоанну Антиохийскому (Малале), который называл его «мудрым» историком, от­зывался о нем с похвалой и сообщил, что Евстафий умер, доведя свое повествование лишь до 503 г., 12-го года императора Анастасия.10

3-я часть хроники псевдо-Дионисия написана на основании не сохранившегося в этом разделе труда Иоанна Эфесского. Псевдо-Дионисий имеет большое число совпадении с тек­стом Иоанна Малалы, дошедшим в сокращенном тексте Оксфордской рукописи (Baroccianus, 128). Фрагменты более полного Малалы известны по Церковной истории Евагрия (Иоанн Ри­тор) и по другим византийским писателям.11 Те выписки, которые сохранил Иоанн Эфесский из Иоанна Антиохийского (=Малалы=Ритора) и которые вошли в состав третьей части псевдо- Дионисия, являются материалом выдающегося значения для восстановления подлинного тек­ста Малалы.

Иоанн Эфесский (ум. 586 г.) одним из первых, может быть даже первым, использовал полный текст антиохийского летописателя, поэтому эти сирийские переводы должны сыграть важнейшую роль при восстановлении и издании нового текста. Необходимо также принять во внимание выписки из того же Иоанна Антиохийского в эфиопской хронике Иоанна Никиу. Текст Иоанна Антиохийского, сохранившийся у псевдо-Дионисия, подтверждает наличие не только 17 книг, но и последней, 18-й, принадлежавшей уже не Иоанну, а другому автору. Более того, эфесский епископ, создавая вторую часть своей истории до 571 г., пользовался такой ре­дакцией антиохийского источника, которая до нас не дошла.12

Иоанн Эфесский особенно охотно обращается к Малале потому, что это источник в сущности своей антиохийский и сирийский, а также монофизитский, подвергшийся в после­дующее время православной обработке. Сирийцы пользовались им в его первоначальной монофизитской форме на греческом языке, причем Иоанн Эфесский переводил его буквально,

сохраняя главы и титулы (где годы 836, 837 13); текст в его передаче ближе к извлечениям из Иоанна Антиохийского у Феофана, чем в Оксфордском списке Малалы. Сопоставление тек­стов Иоанна Эфесского (=псевдо-Дионисия) с текстом Малалы и с выписками у Феофана по­зволяет исправить и уточнить текст Малалы, восстановить его в полном виде (например, Ps. Dion. 879 и Theoph. 6050).14 Таким образом, непосредственные и опосредствованные заимство­вания, перевод и выписки из Иоанна Антиохийского роднят сирийские хроники с греческой историографией, в частности с Феофаном.

Распределение материала по годам было одним из преимуществ труда Феофана. И в этом случае можно сблизить псевдо-Дионисия с греческим историографом, он также стремит­ся располагать материал на хронологической канве, которая с датами по эре Селевкидов начи­нается со второй части его Истории, когда псевдо-Дионисий оставляет Евсевиевы каноны со счислением от Авраама и начинает вторую книгу, в которой он следует «писанию Сократа».15 Однако хронологическая канва по селевкидскому летосчислению отсутствует у Сократа. Псев­до-Дионисий положил в основу своего труда некий краткий летописный источник. Часть этих кратких выписок находится в непосредственной зависимости от Эдесской хроники VI в.,16 из которой они извлечены. Тот же источник или другой, также краткий и летописный, содержал данные о событиях общегосударственных и специально александрийских, заимствованные у Сократа, где они, однако, не имеют хронологии. Можно сделать вывод, что у псевдо-Дионисия был источник на греческом языке — хроника, в которой краткие выписки из глав Сократа бы­ли датированы и соответственно расположены по селевкидской эре. Третий летописный же источник псевдо-Дионисия дает ошибочные даты, главной является ошибка на 8 лет. Таким образом, во 2-й и в 3-й книгах сирийский историк использовал три летописных источника. Сведения из Иоанна Эфесского типа краткой хроники17 он расположил в хронологических рамках этих летописных источников, продолжая исчисление по селевкидской эре. Один из ис­точников включает данные Эдесской хроники, второй — неизвестный источник до 868 г., с верными датами и иногда случайной ошибкой в 2 года, третий источник, летописный же, - с ошибкой на 8 лет.

Следует отметить, что в тексте псевдо-Дионисия имеются расхождения, указывающие на использование разных источников. Обращает на себя внимание то, что лондонские фраг­менты псевдо-Дионисия и текст Ватиканской рукописи под годами 836 и 837 дают различные по своему содержанию варианты, что воспроизведено и в печатном тексте псевдо-Дионисия.18 В четвертой части его истории, когда он уже не имел Иоанна Эфесского, он остается близким Феофану, что следует объяснить использованием общего летописного источника. Хронология псевдо-Дионисия и Феофана не сходится, нарушается даже последовательность событий. Для сравнения мы взяли данные об арабских завоеваниях: у псевдо-Дионисия годы 940—913 19 и у Феофана — 6124, 6125, 6126, 6127.20 В кратких фрагментах зафиксированы смена халифов и этапы завоевания арабами Сирии и Палестины, а также и других областей Ближнего Востока. Внимательного сравнительного изучения заслуживают параллели сведений о Мухаммеде у псевдо-Дионисия (годы 932 и 938) 21 и у Феофана (6122 г.).22 Различная трактовка событий, нарушения хронологии и последовательности событий не могут скрыть того, что греческий и сирийский хронографы использовали общий летописный источник, к тому же ошибку на 8 лет допускают оба, что указывает опять-таки на их общность.

Параллели приведены нами из двух-трех сирийских хроник, из греческих историков выбор пал на Феофана, это ничтожное количество из разноязычной византийской историче­ской литературы, которая ждет своих исследователей.

Между тем последовательная работа над сирийскими и греческими историческими трудами, их сравнительный анализ и точное изучение могут выявить не дошедшие до нашего времени источники, как это с уверенностью можно сказать относительно Евстафия Епифаний- ского и Иоанна Антиохийского (=Малалы, Ритора).

Византийская литература — понятие несравнимо более широкое, чем греко­византийская литература, и такой ее новый, широкий охват может с большей полнотой пока­зать всю ее значимость, ее вклад в сокровищницу мировой культуры.

Н.В. Пигулевская

Из сборника «Ближний Восток, Византия, славяне»