ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » мифы

Античный мир немало знал о богах народов Ближнего Востока. Имена Бела (Баала), Адониса, Осириса, Исиды были на слуху у греков и римлян. Был известен им и Гильгамеш и, как можно думать, уже в древнейшую эпоху, поскольку в поэмах Гомера имеются фрагменты, косвенно свидетельствующие о знакомстве с великим эпосом Месопотамии

Наряду с текстами хозяйственного назначения и государственными актами шумеры оставили записи своих мифов. Вслед за шумерами их пересказывали аккадяне, вавилоняне, ассирийцы, хетты

Опираясь на достижения предшественников, мы теперь отправимся на поиски духовной прародины нашего народа. Любой человек, интересующийся древнейшей историей своего народа, знает, какую трудную проблему представляет собой определение славянской, а если обратиться в глубь веков, индоевропейской прародины. Решение этой глобальной задачи позволит однозначно определить, где и когда впервые зародилась та общность людей, к которой мы принадлежим, кем были наши древнейшие предки, восстановить самый ранний период их истории и, зная начальную точку отсчета, проследить их дальнейшее развитие вплоть до той эпохи, от которой остались надежные письменные и археологические свидетельства. Найти ту территорию, на которой зародился наш народ, определить, в какое время он на ней жил и какие материальные свидетельства своего бытия в виде той или иной археологической культуры он оставил — задача чрезвычайно важная, решение которой позволит приблизиться к первоистокам нашей истории.

 

Глава 1. Славянский миф о князе Бое — Великом Охотнике

 

Глава 2. Небесный Охотник в мифологии индоевропейцев

 

Глава 3. Миф о Небесном Охотнике у неиндоевропейской части человечества и время возникновения этого мифа

 

Глава 4. Славянский Небесный Охотник: астральная подоснова и духовное значение образа 

 

М.Л. Серяков

Из книги «Духовная прародина славян»

  • Автор: Prokhorova |
  • Раздел: Главы |
  • Дата: 21-01-2014 20:01 |
  • Просмотров: 1075

Вернуться к оглавлению

Как мы видели на примере многочисленных как индоевропейских, так и неиндоевропейских параллелей, образ охотника-прародителя у многих народов ассоциировался с созвездием Ориона, что заставляет нас обратиться к его восприятию на Руси и рассмотреть, существует ли какая-нибудь связь между ним и образом охотника-прародителя. В Древней Руси оно называлось кружилие, а в последующую эпоху наиболее распространенным названием созвездия Ориона в нашей стране была Кичага (Кичаги, Утренние Кичиги) и т.п. Этим термином в старину назывался примитивный цеп для обмолота зерна. На Севере Руси, как отмечал Д.К. Зеленин, кичигу делали из березового бревна с длинным (140—190 см) кривым суком, который служил рукояткой. К нему приделывали доску длиной 35—45 см и били по снопам на току. Таким образом, само это примитивное орудие генетически восходит к дубине или палке, а данное название может рассматриваться как своеобразные сельскохозяйственный вариант уже знакомого нам общеславянского восприятия Ориона в качестве палки. Это предположение подтверждает наблюдение В.И. Даля о том, что в Новгороде слово кичига обозначало палицу или палку. Впрочем, изначальный смысл этого названия в ряде мест также начинал забываться и, по свидетельству И. Сахарова, на юге России уже в начале XIX в. представляли себе Кичаг как пятерых людей, которые только ростом и дородством отличаются от земных, ездящих по небу в колесницах.

Если обратиться к общеславянским названиям этого созвездия, то мы без труда заметим, что в них доминирует сельскохозяйственная тематика. У украинцев и белорусов оно называется косари, у других славян: kosiarze (Польша, Центральные Карпаты), kosniki, kosa, kosy, serp (Польша), tri kosca (Хорватия), kosy (Чехия). К образу косарей можно отнести такие названия этого созвездия, как словац. Kosa и луж. Kosa. Поскольку, как отмечает М.Э. Рут, Ориона называют косарем все три группы славян, а также это название было заимствовано у них немцами и венграми, это обстоятельство говорит о древности этого названия. Хоть применительно к интересующему нас созвездию это название на Руси не зафиксировано (в русской народной астрономии название Косари встречается лишь однажды и то предположительно по отношению к Кассиопее), тем не менее исследовательница отмечает: «Во всех славянских языках, кроме русского, образ “косарь” связывается с Орионом. Можно предположить, что и в русском языке название Косари первоначально означало Орион (Пояс Ориона)». Таким образом, на примере косарей у большинства славянских народов или пятерых кичаг-колесничих на юге России мы видим общеславянское восприятие этого созвездия в образе антропоморфного персонажа.

Кроме косьбы Орион мог ассоциироваться также и с пахотой, о чем свидетельствуют его такие названия, как рало, орало, ралица, оралица, ралница, ораго (Болгария, Македония), japaM (Сербия), чешга (Подолия, ср. укр. — чешга «ручка плуга»). О переплетении между собой двух типов сельскохозяйственных названий говорит польская легенда, согласно которой «косари» — это взятые Богом на небо вместе с бороной и плугом св. Исидор и два его помощника, безвозмездно работавшие во время великого мора. Хоть святой с помощниками в последней легенде уже не косят, а пашут, тем не менее на них все равно переносится прежнее название, которое в данной сельскохозяйственной тематике можно считать исходным. Кроме того, А.Н. Афанасьев отмечал, что русские крестьяне видят в созвездии Ориона небесный плуг. Данное сельскохозяйственное орудие было предметом поклонения. Так, грамота Алексея Михайловича 1649 г. осуждала тот обычай, что «на МосквЪ... в навечер1 Богоявлешя Господня кликали плугу».

Если смотреть с точки зрения эволюции образов в зависимости от сменяющих друг друга исторических эпох, то становится очевидным, что созвездие, олицетворяющее собой охотника в период господства охотничьего хозяйства, с переходом к земледелию стало олицетворять собой ключевую фигуру нового способа обеспечения общества пищей — косаря или, в других случаях, пахаря. Эта смена образов оказалась тем более понятной и закономерной, если мы примем во внимание, что уже древнегреческий поэт Гесиод в своей поэме «Труды и дни» связывал время начала и окончания земледельческих работ с появлением на небосводе созвездия Ориона. Охотник был заменен косарем, но в любом случае связь главной фигуры, обеспечивающей выживание общества, с интересующим нас созвездием осталась, что лишний раз показывает его значимость в глазах наших предков. Конкретный образ в зависимости от эпохи мог меняться, но его локализация на ночном небе оставалась неизменной.

Помимо связанной с сельским хозяйством символики этот образ нес и гораздо более важное религиозное значение. О былой значимости этого созвездия в глазах славян лучше всего говорят данные польской народной астрономии. С одной стороны, три звезды пояса Ориона отождествлялись поляками с Троицей (Trojca, Trojca Sweta), с другой стороны, во второй легенде они же в этом самом созвездии видели превращенный в звезды посох, которым Люцифер хотел ударить Бога. С одной стороны, отождествление данного созвездия с высшим началом в христианстве (для чего официальная религия не давала никакого повода) однозначно указывает на его былую значимость в языческую эпоху. С другой стороны, тот факт, что в рамках одной и той же польской культуры это созвездие воспринималось и как поднятое Сатаной на библейского Бога оружие недвусмысленно показывает, что первоначально с этим созвездием связывались отнюдь не христианские, а скорее противные новой религии ассоциации. Как видим, связь этого созвездия с ключевой в сознании общества фигурой оказалась настолько сильной, что была способна выдержать не только коренную смену хозяйственного уклада, но и, в случае с Польшей, коренную смену религии, когда Орион оказался отождествленным с Троицей как высшим началом христианства.

Рассмотренные в первой главе белорусские предания как будто ничего не говорят об отождествлении Боя с Орионом, однако, если внимательно присмотреться, содержат все-таки один намек, указывающий на подобную ассоциацию. На нее достаточно недвусмысленно указывает приведенная в первой главе родословная потомков Боя, перечисляющая его потомство от шести жен и одной наложницы. Поскольку в языческую эпоху грань между законной женой и наложницей была зыбкой, очевидно, автор родословной передавал существующую традицию, называя не семь жен легендарного первопредка, а обозначал в качестве жен лишь шестерых, а о седьмой сообщал, что она была сестрой последней жены и от нее Бой прижил таких-то детей. Данная деталь находит свое объяснение в греческом и индийском мифах, которые устойчиво говорят не о семи женах, олицетворяющих созвездие Плеяд, а о шести и одной. Причины выделения последней могут быть самые разные — от стыда, что она одна, в отличие от сестер, сожительствовала со смертным, до исключительной верности своему мужу — однако это характерное обстоятельство явно отражает некую устойчивую индоевропейскую традицию выделения роли седьмой звезды. Эта же традиция отражается и в перечислении жен Боя. Следует отметить, что отечественная народная астрономия особенно подчеркивает женский характер Плеяд (рус. — Бабы, укр. — Баби, польск. — Baby) и данное обстоятельство носит общеславянский характер. Но если родословная отразила идущую еще с индоевропейской эпохи традицию восприятия Плеяд как шести и одной, то это обстоятельство предполагает звездную сущность и самого Боя, поскольку, не будучи сам созвездием, он вряд ли смог жениться на Плеядах. Помимо этого, астральную проекцию имеют обе собаки охотника, которым придано такое значение в дошедших до нас текстах. Взятые по отдельности, особенность перечисления жен Боя и наличие на небосклоне Большого и Малого Пса могли бы показаться случайными совпадениями, но, взятые в совокупности, указывают нам на то, что свое звездное соответствие имела и объединяющая их фигура родоначальника белорусов. С учетом как расположения этих созвездий, так и индоевропейских мифологических параллелей мы с достаточной долей уверенности можем предположить тождество Боя с созвездием Ориона.

О былой чрезвычайно тесной связи этих двух созвездий говорят и более поздние данные народной астрономии славянских народов. Так, на Руси Орион и Плеяды в различных местах назывались двумя абсолютно идентичными названиями (Кичаги и Гнездо), а еще одно (Петров Крест для первого и Ключи Петровы для второго) очень похожи. И эти указания на связь обеих созвездий через практически тождественные названия не ограничиваются только русским ареалом: в болгарском языке слово власците обозначает как Орион, так и Плеяды; болг. власите — «Орион» при сербо-хорв. влашичи — «Плеяды». Все эти случаи, зафиксированные не только у восточных, но и у южных славян, однозначно не носят случайный характер и указывают нам на тесную связь обоих созвездий в народном сознании. Заканчивая рассмотрение народных астрономических названий, хотелось бы привести наблюдение, сделанное М.Э. Рут: «Таким образом, русская астрономическая система характеризуется ограниченностью входящих в нее объектов номинации, наличием трех “ядерных” элементов (Плеяды, Большая Медведица, Пояс Ориона).. .»

Кроме того, в пользу того, что прародитель белорусов некогда представлялся его потомкам в виде небесного созвездия, говорит и тот факт, что человеческая душа также ассоциировалась со звездой.

Данное представление носит не только общеславянский, но и общеиндоевропейский характер. Как отмечает JI.H. Виноградова, память о своем звездном происхождении в отдельных регионах славянства существовала вплоть до XX в.: «Универсальные в европейской мифологии поверья о звездах как душах людей представлены у славян в разных вариантах. По одной версии, звезда загорается на небе в момент рождения ребенка и светит, пока человек живет, а затем падает или гаснет; по другой, наоборот, звезды — это души умерших людей, переселившиеся на тот свет. В Полесье падающие звезды воспринимались как души умерших некрещеных детей; чтобы помочь им перейти в страну предков, увидевший падающую звезду должен был перекрестить ее и сказать: “Коли ты хлопец, то — Адам, коли девка — то Ева”. Аналогичным образом поступали пожилые женщины мазовецких сел Польши, когда перекрещивали в ночном небе светящиеся метеоры. По другим польским свидетельствам, душа вылетала изо рта умирающего человека в виде яркой звезды и улетала в небо...» О древности подобной практики говорит одно средневековое поучение против язычества: «проклинаю полагающи(х) звЪздамъ члвч(с)кая имена». Однако, как свидетельствуют данные этнографов, несмотря на проклятия церкви, данная традиция в отдельных частях славянского мира благополучно дожила до XX в.

Со звездой ассоциировалась умершая и в записанном на Севере Руси причитании:

...Как звезда стерялась поднебесная,

Улетела моя белая лебедушка,

На иное безвестное живленьице!

Наконец, звезды оказываются последним пунктом нахождения души умершего, которого вдова в своем похоронном причитании сравнивает с красным солнцем:

Укатилось красное солнышко За горы оно да за высокие,

За лесушке оно да за дремучие,

За облачка оно да за ходячим,

За часты звезды да подвосточные!

Аналогичные воззрения были свойственны и другим славянским народам: «Луна, месяц и звезды — распространенные космические знаки на средневековых югославских надгробиях. При сравнительном анализе их раскрывается красноречивая картина устремления духа умерших в космос, пути его к небосводу, вдоль Млечного Пути, к Луне и звездам в “вечный мир”». Данные лингвистики указывают, что подобные представления зародились еще во времена индоевропейской общности: «Звезды считались вместилищем душ умерших: ср. хет. wallas “звезда”, но литов, veles “души умерших”; др.-англ. tungol “звезда”, но русск. дух, душа. Своеобразной звездой считалась луна: ср. англ. moon “луна”, др. сев. maenir “свод крыши” (> “небо”), но лат. manes “души умерших” (...) Понятие звезды (местопребывания душ) тесно связано с понятием смерти: ср. алб. hyll “звезда”, но прусск. gallan “смерть”; хет. mul “звезда”, но и.-e.mer- “смерть”; англ. star “звезда”, но нем. ster-b-en “умирать”; хет. wallas “звезда”, но тох. A wal “смерть”». Эти представления отразились и в мифах различных индоевропейских народов. В греческой мифологии в созвездие Близнецов после смерти превратились братья Кастор и Полидевк, на небо были перенесены и навечно запечатлелись там в качестве одноименных созвездий Орион, Персей, Андромеда, Геракл и ряд других. В Риме Светоний писал, что народ считал, что после смерти душа Юлия Цезаря, «вознесенного на небо», превратилась в комету. Как уже отмечалось выше, в Древней Индии созвездие Большой Медведицы считалось зримым воплощением семи полубожественных мудрецов-риши, а семь их жен стали звездами Криттиками-Плеядами. Со звездой Канопус отождествлялся мудрец Агастья; Ману, сын бога Солнца Вивасвата и Шани, звездой взошел на небо; Вена, один из первых царей, именуется потомком Северной звезды, а царя Тришанку мудрец Вишвамитра силой своего подвижничества живым поднял 

на небо, превратив в созвездие Южного Креста. Упоминавшиеся выше армянские клятвы также явственно отождествляют звезды с могилами отцов.

С другой стороны, отечественная традиция свидетельствует, что со звездами была связана не только смерть, но и появление новой жизни. Так, в украинской песне падение звезды над хатой предвещает козаку рождение ребенка:

А з1ронька — то дитинонька.

На материале современных этнографических исследований в Полесье JI.H. Виноградова констатирует: «Мотив небесного или божественного происхождения детей представлен заметным числом текстов (более пятидесяти записей) которые бытуют в двух формах: “младенец упал с неба” или “с неба его спускает Бог”, иногда срастающихся в одном тексте: “3 неба упало дитя — Бог скынуу”. Действия божественного персонажа чаще всего определяются глаголами бросать, сбрасывать: “Бог искинуу Аленку з неба — тяпер буде наша”; “Из неба Бог скидае — летит, летит хлопчык”. Представление о приходящей с неба на Землю душе новорожденного однозначно имеет языческий характер, о чем недвусмысленно свидетельствует автор одного христианского поучения против веры своих предков: «...то ти не Родь, сЬдя на вздусЬ мечеть на землю груды и в том раждаются дЬти, и паки аггъли вдымаеть дуипо.. .» Вне зависимости как понимать образ Рода, очевидно, что язычники полагали, что этот языческий бог сверху мечет на Землю души новорожденных. Следует отметить, что сам образ древнерусского Рода, равно как и польского Живе, является уже достаточно абстрактным понятием, что указывает на его более позднее происхождение по сравнению с конкретным прародителем племени.

Поскольку человеческая душа приходила на Землю со звезд и после смерти туда возвращалась, очевидно, что какой-то связью со звездами должен был обладать и прародитель человеческого рода. Таким образом, это широко распространенное у славян представление, восходящее как минимум к индоевропейским истокам, также косвенно свидетельствует об астральной природе Боя. Хоть персонаж с данным именем больше не известен другим славянским народам, тем не менее генетически восходящие к нему фольклорные образы встречаются нам как у русских, так и у украинцев. Согласно записанной на Севере Руси сказки про волшебную мельницу, бездетные старик со старухой перед смертью решили построить «мельницу, чтобы заход был, а выходу не было». Встретившийся старику черт взялся построить старику волшебную мельницу, запросив за работу то, чего дома не знаешь. Старик согласился, а во время его отсутствия старуха забеременела и родила мальчика и девочку. Мальчика назвала Иваном, а девочку Марьей. Черт построил мельницу, но дети, узнав о грозящей им участи, бежали от родителей. Нечистый кинулся за ними в погоню, но Марье удалось отгородиться от него огненной рекой с востока и запада. Брат с сестрой пришли в стоявший в лесу дом, хозяин которого принял их как своих крестников. «Старик ходил на охоту, а Маня с Ваней жили дома. В одно время старик и говорит Мане с Ваней:

— Вот, крестнята, я завтра похожу на последнее кровавое побоище с чертом. Вот вам стакан воды, я к ночи не приду домой, и вы ночь не спите, смотрите,— ежели вода объявится кровью, знайте, меня живого не будет. А ты, Ваня, бежи на конюшню, там стоит два вола, ты отвяжи их и скажи: “Где было два вола — станьте два кобеля, служите мне, как служили моему крестному батюшке”.

Вот пришло время к вечеру, Ваня с Маней и сели за стол, и стали смотреть на стакан. Смотрят—в стакане вода стала мутиться и уже объявилась кровью. Тогда Ваня побежал на конюшню, отвязал двух волов и рассказал все то, что рассказал крестный отец. Сразу же сделалось два кобеля. Облизали они Ивана, приласкались к нему. Ваня пошел в избу, и кобели пошли по сторону и по другу. Вот так и стали жить Ваня да Маня двое, теперь уж Ваня предоставлял пищу». Черт спустя некоторое время соблазнил Маню и уговорил ее пропустить его через огненную реку, спрятать дома и погубить брата. По его совету сестра прикидывается заболевшей и отправляет

Ивана на казалось бы невыполнимые задания. Однако благодаря своей доброте молодой охотник не только справляется с ними, но и приобретает себе новых помощников: «Ну вот, соловей и полетел впереди, кобели побежали по бокам, медведь сзади, так что у Ивана с четырех сторон была охрана». Однако сестра не унималась и, по очередному совету черта, послала брата к волшебной мельнице. Когда герой пришел к заколдованному месту, медведь и кобели вызвались одни зайти внутрь, велев хозяину с соловьем остаться снаружи. Когда животные вошли внутрь за двенадцать дверей, то эти двери замкнулись на двенадцать замков, и Иван остался без своих защитников. Когда же он один вернулся домой, черт, больше ничего не опасаясь, выходит из укрытия и грозится съесть героя. Тот упросил дать ему напоследок истопить баню, а за это время собакам и медведю удалось вырваться из западни. Охотник со своими помощниками заманивает черта в баню, где сжигает его, а неверной сестре назначает наказание: выпить бочку смолы, а другую бочку наполнить слезами. Сам Иван отправился путешествовать и пришел в город, дочь правителя которого была отдана на съедение змею. Охотник оставил своих животных у старухи в хлеву, а сам отправился на берег моря и срубил змею три головы, после чего уснул. Хромой царский конюх, до этого вызвавшийся спасти царевну, но испугавшийся чудовища, убивает спящего героя. Животные тем временем освобождаются из хлева, соловей приносит живой воды и мертвой и оживляет хозяина. Оживший герой разоблачает обманщика-конюха, после чего женится на царской дочери. На радостях он прощает свою сестру и приглашает ее на свадьбу. Та, однако, мечтает отомстить брату за возлюбленного, находит в бане чертов зуб и зашивает его в подушку молодым. Когда Иван лег спать в постель, зуб выскочил из подушки и убил героя. Однако и здесь верные животные спасают своего хозяина. Они вытаскивают его тело из гроба, соловей выклевывает чертов зуб изо лба хозяина, тот убивает птицу, а затем и двух кобелей, пытавшихся вытащить зуб из тела соловья. В живых остается один медведь, которому удалось расшатать зуб и направить его в сосну, после чего он велит зайцу достать живой воды. Этой водой он сначала оживил обеих собак и соловья, а затем и самого хозяина. Вернувшись к царю, Иван велит разорвать конями свою неверную сестру, после чего «стал жить с Марьей-царевной и прожили до глубокой старости».

Сюжет данной сказки весьма интересен и во многом перекликается с частью рассмотренных выше тем. Очевидно, что волшебная мельница, в которую «заход был, а выходу не было», представляет собой символическое изображение загробного мира. Представление о мире мертвых как «стране без возврата» чрезвычайно древнее и встречается нам уже в месопотамских текстах. В пользу этого предположения говорит как то, что эту волшебную мельницу старик задумал построить перед своей смертью, так и то, что от мира живых в сказке она оказалась отделенной огненной рекой — типичной границей между двумя мирами в славянском фольклоре. Понятно, что сам образ мельницы вторичен и появляется лишь с развитием у славян земледелия, примерно тогда, когда вместо небесного охотника в Орионе наши далекие предки начали видеть косарей. Однако замещение одних образов в фольклоре другими, как правило, не происходит случайно, обычно оба образа связаны с какой-то лежащей в их основе глубинной идеей, что и позволяет замещать один образ другим без серьезного ущерба для внутренней логики повествования. И в данном случае это идея загробного мира. Соответственно и сам образ волшебной мельницы, и достаточно распространенный в фольклоре сюжет о том, что отец обещает некоему сверхъестественному персонажу, в данном случае черту, «то дома, о чем он не знает», оказываются поздними вставками в изначальный сюжет. Животные, которыми окружен герой сказки, — это, с одной стороны, его духи-хранители, неоднократно возвращающие его из загробного мира, а с другой стороны, они имеют легко угадываемые проекции на звездном небе. Действительно, описанию молодого охотника и его чудесных помощников на небе соответствуют созвездия Ориона, Большого и Малого Пса, Малой Медведицы и еще одного созвездия, в котором наши предки видели соловья. Последним в принципе могла быть почти любая группа звезд, однако интересно отметить, что и на современных картах звездного неба ниже созвездий Ориона и Зайца размещается созвездие Голубя. То обстоятельство, что в сказке только медведь и собаки могут войти и выйти из заколдованной мельницы, непосредственно перекликается с образом собаки как существа, тесно связанного с погребальным культом в белорусском предании. То, что в конце сказки из всех персонажей лишь один медведь остается в живых и достает живой воды для оживления хозяина и своих товарищей, находит свое объяснение в нахождении посвященного этому животному созвездия в центре неба, у самой небесной оси. В то время как все другие небесные созвездия периодически уходят за горизонт, что понималось нашими далекими предками как их уход в царство смерти, созвездие Малой Медведицы никуда не исчезает с небосвода и в силу этого не только не умирает, но и оказывается способным через какой-то промежуток времени воскресить другие созвездия. Если не учитывать астральную подоснову данного сюжета, рассматриваемый эпизод сказки окажется необъяснимым. Образ связанной с потусторонним миром собаки, спасающей своего хозяина от черта, известен и сербскому фольклору. Он использует общеславянское представление о зайце как воплощении нечистой силы, встреча с которым предвещает несчастье. Заяц, считают сербы, может принести несчастье охотнику, «так как в него может превратиться сатана и появиться перед охотником, и с охотником произойдет несчастье. .. Он может надеяться на счастливый исход в единственном случае — если у него в ружье есть записка с оберегом и если с ним черная собака без светлого пятна». Понятно, что образ собаки, спасающей охотника от опасности, вполне естественен и мог возникнуть из повседневной жизни. Однако акцент именно на черный цвет собаки, указывающий на тесную связь с похоронным ритуалом и загробным миром, равно как и то, что спасает она своего хозяина не от обычного хищника, а от черта, указывает на то, что перед нами здесь «сниженный» образ изначально мифологического архетипа. Поскольку треугольник «охотник — связанная с загробным миром собака — черт» встречается нам практически на противоположных концах славянского мира, в Карелии и на берегах Адриатики, это говорит в пользу общеславянского происхождения данного мифологического сюжета. Следует отметить, что собаки не только сопровождали душу человека в загробный мир, что объясняет призыв Ставра и Гавра в белорусском ритуале поминовения предков, но и, что не менее важно, могли воскрешать человека. Весьма показательно, что этот мотив имеется именно в белорусском фольклоре, откуда происходит и легенда о князе Бое и двух его псах. В белорусской сказке «Ученик чародея» главный герой нарушает установленные учителем запреты открывать волшебную книгу и жениться. За это его преследует и убивает чародей, оживает же его ученик благодаря помощи чудесных собак. Полное соответствие данному сюжету, да еще и с астральной подосновой, мы видим и в русской сказке про волшебную мельницу.

История о герое-змееборце, спасенной им царевне и коварном слуге, пытающемся приписать подвиг себе, относится к числу «бродячих» сюжетов мирового фольклора и является достаточно поздней вставкой в первоначальный текст сказки. Кроме того, к первоначальному астральному сюжету был присоединен мотив инцеста брата и сестры Ивана и Марьи, достаточно распространенный в славянском фольклоре. Данный мотив нами будет подробно рассмотрен в последующих частях этой книги, а пока лишь отметим, что, согласно наблюдению В.В. Иванова и В.Н. Топорова само имя Марьи намекает на связь с водой и смертью. Персонаж с данным именем достаточно органически вписывался в посвященный загробному миру миф, одновременно объясняя исчезновение на некоторое время с небосвода небесного охотника. На наслоение на первоначальный текст о загробном мире сюжета об инцесте указывают не только имена брата и сестры, но и тот показательный факт, что царевну — жену Ивана в этой сказке точно так же зовут Марьей, как и его родную сестру. Поскольку сюжет о змееборчестве и, соответственно, о женитьбе на царевне является самым последним наслоением на первоначальный сюжет, в предпоследнем варианте сказки речь шла именно о браке между братом и сестрой.

Проведя анализ сюжета данной русской сказки, мы видим, что изначально он был посвящен небесному охотнику и его животным духам-хранителям, которые, за исключением медведя, все периодически умирали (уходили за горизонт, попадали в место, куда «заход был, а выходу не было»), а затем с помощью единственного незаходящего созвездия возвращались к жизни с тем, чтобы совершить очередной цикл своего движения по небу, разыгрывая перед человеческим взором извечную драму жизни и смерти. Затем, не позднее эпохи индоевропейской общности, в сюжет добавляется мотив инцеста брата и сестры, которая становится причиной смерти главного героя. С развитием у славян земледелия место загробного мира начинает обозначать собой волшебная мельница без выхода, давшая название самой сказке. На последнем этапе на сюжет повествования наслаиваются два «бродячих» фольклорных сюжета: об отце, обещающем черту то дома, о чем он сам не знает, — своих неродившихся детей, и о герое-змееборце, спасающем от чудовища царскую дочь и погубленном подлым слугой, но затем воскресшим. Последний сюжет, вытесняющий из общественного сознания факт инцеста между братом и сестрой, хронологически оказывается самым поздним, поскольку уже предполагает знакомство славян с царской властью. Такова в общих чертах эволюция сюжета данной сказки. Даже если принять за точку отсчета индоевропейскую общность, эта сказка указывает, что нашим далеким предкам был знаком образ умирающего и воскресающего бога за многие тысячелетия до самого возникновения христианства, не говоря уже о времени насаждения на Руси новой религии. Это обстоятельство позволяет лучше понять странное с ортодоксальной точки зрения, на первый взгляд, утверждение христианской секты духоборов, сохранившей немало полу языческих черт. Ее приверженцы еще в начале XX в. на вопрос, знают ли они Христа, давали такой ответ: «Предки наши знали Бога прежде Христа».

Легко заметить достаточно большое количество совпадений между русской сказкой и приведенным выше древнеегипетским мифом об Осирисе. Очевидно, что своим возникновением они обязаны не прямому заимствованию в историческую эпоху, против чего говорит чрезвычайная территориальная и хронологическая отдаленность обеих культур, а более или менее похожим развитием единого архетипа, имеющего общую для всего человечества астрономическую подоснову, в более или менее сходных условиях хозяйствования. В обеих традициях мы видим центральный мотив смерти и воскресения главного персонажа. Общим оказывается даже мотив инцеста с сестрой, которая в русской сказке играет резко отрицательную, а в египетском мифе — исключительно положительную роль. Как русская сказка, так и конструкция пирамиды Хеопса указывают на важную роль незаходящего северного созвездия, обеспечивающего воскресение главного героя. Если у египтян это было созвездие Дракона, то на Руси вследствие прецессии, в результате которой полюс мира переместился из созвездия Дракона в созвездие Малой Медведицы, эту роль играет медведь. Если в Египте Осирис воспринимался как всеобщее животворящее начало, то в Польше вооруженный палицей охотник назывался богом жизни. Более того: определение западнославянского Живе как «верховного владыки Вселенной» находит свою аналогию в древнеегипетском определении Осириса как «владыки всего сущего» и «хозяина Вселенной». Если изначально идея смерти и последующего воскресения ассоциировалась у людей с регулярно восходящими, затем пропадающими за горизонтом и впоследствии снова восходящими созвездиями, то с возникновением земледелия у человеческого разума появилась еще одна образная аналогия на тему бессмертия: рождающееся, срезаемое, т.е. убиваемое, захораниваемое в землю, а затем снова оттуда прорастающее воскресшее зерно. На это его качество недвусмысленно указывают посвященные зерну русские народные загадки, сравнивающие его с похороненным, но воскресшим покойником:

«Покойник, покойник умер во вторник,

Пришел поп кадить, а он в окошко глядить»;

«Зарыли Данилку в сырую могилку,

А он полежал, полежал, да на волю побежал.

Стоит, красуется, на него люди любуются».

Неудивительно, что, увидев еще один цикл воскресения, на этот раз не на небе, а на Земле, человек связал между собой оба смысловых ряда. Поскольку восход созвездия Ориона знаменовал начало наиболее благоприятного времени для обработки земли, а его заход — окончание сельскохозяйственных работ, становится понятным перенос на него черт земледельческого божества. В силу этого в Египте мы видим тесную связь Осириса с выращиваемыми человеком растениями и злаками, а у славян достаточно позднее восприятие созвездия Ориона в качестве косарей или пахарей. Все эти примеры дают нам возможность проследить логику развития этого образа в условиях развитого земледельческого общества.

Как выглядел сюжет русской сказки на ранних ее этапах, нам поможет понять сказка, записанная на Украине: «Хто уявляе сонца, як обличчя панни, той каже, що воно ходить ногами чоловжа, якого проковтнуло. Казна. Жив на свт один чоловж. Цей чоловж харчувався титьки тим, що шймае рибку, чи застрелить зайця, а може й утку. Полюванням вш займався через те, що Hi з чого було жить; не мав на земл1 шчопсшько, KpiM рулинищ. Один раз пшюв в1н полювати на зайщв; шшов дак ще було темно. Ходив по зарослях, по болотах, а потом вийшов на поле. Ильки вийшов, зараз почала викочуватыся панна-сонце. Вперше вона грыа слабо, а як тшьки подшматись, то рот ставов бшьшим i бшыиим i наюнець так розкрила, що не видно носа, Hi очей, Hi ушей. В цей мент чоловж- охотник стояв коло caMoi панни-сонця. I вона, розкриваючи свш рот, торкнулася чолов1ка, а щоб вш не мешав, вона взяла да й заховала до своего величезного рота». Как видим, украинская сказка рисует нам еще доземледельческий уклад жизни, когда человек жил только охотой и рыболовством. Весьма показательно, что, согласно этой сказке, охотился он ночью, еще до восхода солнца. Небесное светило, описываемое здесь в качестве госпожи-панны, как бы совершенно случайно, безо всякого мотива проглатывает охотника. Как видим, украинская сказка еще не содержит ни мотива инцеста, ни последующего воскрешения охотника. Гибель последнего здесь вообще ничем не мотивирована и становится понятной лишь в том 

случае, если принять во внимание, что, как мы видели выше, в русской и целом ряде других индоевропейских традиций, охотник символизирует собой созвездие Ориона. Смысл украинской сказки раскрывается лишь при учете астрального подтекста: созвездие исчезает с небосвода с восходом солнца, дневное светило как бы проглатывает его.

Сравнивая между собой приведенные выше предания и сказки всех восточнославянских народов, мы видим как общее, так и различное в дошедших до нас фрагментах единой традиции. В памяти всех трех народов сохранился образ охотника. То, что его сопровождают две собаки, сохранилось у русских и белорусов, но исчезло у украинцев. В разной степени у всех трех народов сохранилась связь охотника со смертью или загробным миром: в русской и украинской сказках он гибнет, у белорусов с культом умерших предков оказываются связаны две его собаки. Только в белорусской традиции сохранились такие важнейшие моменты, как имя охотника, его многоженство и то, что он был прародителем их народа. С другой стороны, в ней оказался утраченным не менее важные моменты его связи с созвездием Ориона и его гибели от женского персонажа, что в большей или меньшей степени сохранилось в русской и украинской традиции. Наконец, только в русской сказке сохранился мотив воскрешения охотника и его связи с созвездием Малой Медведицы. Таким образом, в свете сравнительного анализа с индоевропейской мифологией мы видим, что различные фрагменты восточнославянской традиции восходят к единому первообразу и взаимно дополняют друг друга. Следовательно, мы можем сделать вывод, что хоть имя Боя как родоначальника племени сохранилось лишь в Белоруссии, он также присутствовал в русской и украинской мифологии на ранней стадии развития. У каждого из восточнославянских народов до нашего времени сохранились лишь отдельные черты небесного охотника- прародителя, однако то, что утрачивалось одним народом, зачастую сохранялось у соседних братских народов, и наоборот.

Образ небесного охотника имеет огромное значение как для славянских и других индоевропейских народов, так и для всего остального человечества. Значение этого образа состоит не только в том, что он является внешним, наглядным показателем самого первого и, в силу этого, исключительно важного этапа развития человечества, но и, в еще большей степени, во внутреннем, духовном содержании данного этапа. Если обратиться ко внешнему значению данного мифа, то весьма возможно, что по развитию его сюжета и географической локализации различных вариантов мы можем проследить следы деления человечества на предков соответственно индоевропейцев и неиндоевропейцев. В Африке, Азии и Америке у различных народов неоднократно встречалось представление, когда одна или несколько звезд созвездия Ориона воспринимались как дичь, на которую охотится небесный охотник. К числу этих народов, как следует из каталога Ю.Е. Березкина, относятся готтентоты, бушмены, тсвана, каранга, тибетцы, приверженцы индуизма, калмыки, тувинцы, телеуты, алтайцы, теленгиты, хакасы, тофалары, балаганские буряты, буряты, монголы, сарси, гровантр, вичита, кауилья, купеньо, луизеньо, павиоцо, чемеуэви, южные юте (вероятно), явапай, мохаве, марикопа, кокопа (вероятно), диегеньо (типам, камиа), килива, сери, западные апачи, мескалеро, липан. Древнейший случай письменной фиксации этого сюжета мы видим в шумерской мифологии, где говорится о превращении Думузи, за которым охотятся демоны смерти, в газель. Хоть там и не упоминается астральная проекция данной метаморфозы, однако на всех только что перечисленных континентах отождествление дичи с частью созвездия Ориона неоднократно фиксировалось этнографами. У индоевропейцев подобное развитие сюжета однозначно фиксируется только в Индии, где созвездие Ориона оказалось разделенным на два созвездия: Мригаширша, буквально «голова антилопы», и преследующее ее созвездие Ардра, в котором индусы видели дикого охотника. В свете всего вышеизложенного мы вправе предположить влияние в этом вопросе туземных представлений на мифологию индоариев.

С этим наблюдением следует сопоставить тот факт, что для индоевропейцев оказывается характерно представление об Орионе как о своем первопредке. Напрямую об этом говорит армянская, белорусская и индийская мифология (у последней в тех вариантах мифов, в которых фигурирует «господин потомства» Праджапати), заметны следы этого представления в греческой мифологии, а у скандинавов этногенез заменяется социогенезом. Хоть у некоторых неиндоевропейских народов мы также видим отголоски представлений об Орионе как о первопредке, в целом они достаточно слабы и немногочисленны. В Египте Осириса именовали «отцом и матерью человечества», а в историческую эпоху мы видим, как фараоны монополизировали миф о происхождении от этого бога. Такие же отголоски мы видим у африканского племени сонге, видевших в Поясе Ориона собаку, охотника и дичь, считая последнюю первопредком людей и всех млекопитающих; венгров, у одного японского клана и у племени американских индейцев в Андах. Последний пример показывает, что соответствующий миф уже существовал к началу заселения Америки предками будущих индейцев. О древности представлений об Орионе как прародителе свидетельствует как нанесенный на оборотной стороне его изображения календарь беременности на пластине из бивня мамонта, так и широко распространенное представление о гиперсексуальности олицетворяющего данное созвездие персонажа. Логическое развитие идеи гиперсексуальности Ориона, многократно подчеркнутое как в связанных с ним мифах, так и в описании его внешнего облика, вело к тому, что люди стали видеть в нем своего небесного предка. Все эти факты говорят о том, что некогда сюжет о происхождении людей от Ориона существовал и был распространен почти на всех континентах, что свидетельствует об общечеловеческом происхождении данной идеи, однако к моменту фиксации мифов аборигенов этнографами успел уже основательно забыться. Таким образом, мы видим, что у большинства неиндоевропейских народов образ великого первопредка со временем стерся из памяти, потихоньку вытесняемый образами более поздних родоначальников отдельных племен.

Хоть степень сохранности мифа об Орионе как о своем небесном прародителе у отдельных индоевропейских народов оказывается

различной, в целом это свидетельствует о гораздо лучшей родовой памяти данной языковой семьи по сравнению со всем остальным человечеством. В то время как предки индоевропейцев в основе своей сохранили представление о небесном охотнике как своем первопредке, у остальной части человечества получает преимущественное развитие сюжет, согласно которому в данном созвездии начинают одновременно видеть и охотника, и его дичь. Сейчас трудно однозначно определить причину подобной дифференциации, однако факт остается фактом: с учетом отмеченных выше исключений водораздел между обоими сюжетами, связанными с созвездием Ориона, достаточно четко отделяет индоевропейскую и неиндоевропейскую части человечества.

Установление времени возникновения этого мифологического образа открывает нам чрезвычайно важные страницы духовной истории славян. Благодаря предпринятому исследованию белорусского предания об охотнике — прародителе своего народа, имеющего параллели не только в славянской и индоевропейской, но даже и в общечеловеческой мифологии, мы наконец узнаем о том, о чем умолчал Нестор и все следовавшие ему христианские летописцы. Проведенное исследование позволило нам восстановить представления наших далеких предков о своем собственном происхождении начиная с незапамятных времен каменного века, примерно 100-тысячелетней давности. Для сравнения отметим, что письменная история человечества насчитывает всего лишь пять тысячелетий, а библейская хронология, принятая после Крещения Руси, вела отсчет от Сотворения мира, которое, по принятому большинством древнерусских книжников так называемому мартовскому стилю, произошло в 5508 г. до н.э. по современному летоисчислению. Соответственно и Адам, первый человек в библейской традиции, был сотворен Богом около семи с половиной тысяч лет тому назад. Народная память белорусов бережно сохранила миф о своем происхождении, который оказался примерно в десять раз древнее навязанного ей библейского мифа.

Сохранившиеся у белорусов предания о прародителе своего народа князе Бое, равно как и генетически родственные ему представления восточных и западных славян, восходят к каменному веку, а то и к возникновению Homo sapiens, человека современного вида. Они красноречиво свидетельствует о непрерывности родовой памяти далеких предков славян на протяжении последних 70—100 тысячелетий. Тот факт, что предание о Великом Охотнике передавалось из уст в уста многими десятками тысяч поколений и дошло у белорусов практически до наших дней, однозначно свидетельствует о том, что люди на протяжении всего этого периода воспринимали его в качестве предка, в противном случае это предание просто не сохранилось бы. Однако эта непрерывность родовой памяти автоматически предполагает и непрерывность существования в этот период и ее носителей — далеких предков славян. Об этом говорит и сама форма белорусских преданий о Бое — несмотря на их генетическое родство с аналогичными индоевропейскими мифами, они не являются заимствованиями ни из греческой, ни из армянской, ни из скандинавской или какой-либо другой мифологии, что предполагает их самостоятельное развитие из изначального прамифа. Таким образом, вряд ли правильно рассматривать возникновение праславян как результат механического смешения носителей двух или более археологических культур в сравнительно позднюю историческую эпоху, как это делают некоторые археологи. Несмотря на все смешения, контакты и культурные влияния, несомненно имевшие место, наличие родовой памяти красноречиво говорит о существовании восходящего к каменному веку ядра, образовавшего впоследствие славянское племя.

Однако, как бы ни важны были эти обстоятельства для изучения древнейшей истории наших предков, значение образа небесного охотника для духовного развития было еще большим. Во-первых, весьма показательно, что первобытные люди увидели источник и первопричину своего бытия именно в звездной вышине, почувствовав с ней какую-то таинственную внутреннюю связь.

Важно и то, что это восхищение и чувство внутренней сопричастности со светилами на ночном небосклоне не ограничилось одним или двумя индивидумами, а стало общим духовным достоянием всего племени, представлявшего собой тогда зародыш всего современного человечества. Весьма показательно, что из всего множества звезд первобытные люди выделили именно созвездие Ориона, в котором они увидели небесного охотника и своего прародителя, которому со временем они стали поклоняться. Создание мифа о небесном охотнике-прародителе стало, таким образом, переломным моментом, когда впервые в человеческом сознании Небо и Земля, а точнее, человек на Земле, оказались связаны между собой. Возможно, это и стало первым религиозным откровением человечества. Следует отметить, что в силу своей природы, еще во многом отягощенной животными и полуживотными инстинктами, первобытные люди восприняли его на своем уровне, в результате чего у небесного охотника и появилась тяга к сексуальному насилию и безудержному истреблению животных.

Во-вторых, как ни важна была фигура первопредка для первобытного сознания, образ Ориона ею не ограничился. Не требовалось особо много внимания, чтобы заметить, что это созвездие из года в год сначала появляется на небосводе, а затем исчезает с него. Все это естественным образом осмыслялось как рождение, смерть и последующее возрождение олицетворяющего данное созвездие мифологического персонажа. Когда благодаря своей интуиции первобытные люди осознали это великое космическое явление применительно к себе, тогда они, соединив земное и небесное, впервые в истории поставили вопрос о великой тайне жизни и смерти. Хоть это произошло, по всей видимости, не в момент создания мифа, а несколько позднее, однако вся логика внутреннего развития этого образа неуклонно вела человеческое сознание к постановке этого наиболее животрепещущего для него вопроса. Хоть отнюдь не во всех записанных этнографами мифах Орион выступает как носитель бессмертия, далеко не случайно, что в двух древнейших дошедших до нас памятниках мифологии Древнего мира, египетской и шумерской, он оказывается умирающим и воскресающим богом. Становится понятно, почему польский Живе оказывается олицетворением жизни, а Шива и Праджапати в индуизме владеют секретом просветления человеческой души и избавления ее от последующих перерождений. Отметив связь между данным созвездием и порождающим началом, первобытное сознание связало движение звезд на небе с переселением человеческих душ, установив на мифопоэтическом уровне связь между земными и небесными явлениями. В свою очередь, это привело пытливый человеческий ум к великой загадке жизни и смерти. Наиболее ярко это проявилось опять-таки в египетской религии, центральным персонажем которой стал Осирис-Орион, проложивший другим дорогу к бессмертию. То, что это не было случайностью, доказывают схожие персонажи, олицетворяющие собой данное созвездие, которые встречаются нам в таких не связанных между собой в историческую эпоху культурах, как месопотамская и русская, будучи известны соответственно как Думузи и Ваня из сказки про волшебную мельницу. Все эти примеры показывают, что именно Орион был изначальным архитипом умирающего и воскресающего бога, известного в религии многих народов.

В-третьих, даже в тех культурах, где фигура умирающего и воскресающего бога не играла заметной роли, мы видим, что олицетворяющие данное созвездие божества занимали подчас главенствующее положение в соответствующих пантеонах. Таков был скандинавский Один, индийский Рудра-Шива, польский Живе, На-набуш североамериканских индейцев. Все это опять ставит вопрос о древности культа Ориона у человечества. Насколько мы сейчас можем судить о древнейших религиозных верованиях человеческого рода, представление о боге как таковом не является изначальным и возникло у человечества в результате более или менее длительного развития. Наука пока не в состоянии дать окончательного ответа о побудительных причинах и времени возникновения образа бога в сознании человечества, и поэтому мы лишь перечислим основные теории, высказанные по этому поводу. Братья Гримм и их последователи по мифологической школе полагали, что в образах богов древние люди олицетворили такие явления природы, как солнце и луну, небо, тучи, гром и т.п. Г. Спенсер считал, что образ бога возник из культа предков, а сам бог являлся как бы обобщенным предком.

Д. Фрейзер и близкие к нему исследователи видели в богах своего рода олицетворенные колдовские акты, к признанию существования и мощи которых древний человек пришел, когда разуверился в своей собственной способности магически действовать на мир. Католический кардинал В. Шмидт попытался обосновать теорию «прамонотеизма», в основе которой лежала опять-таки библейская концепция «божественного откровения». Согласно ей вера в Верховное Существо была свойственна всем народам. 3. Фрейд с точки зрения своего психоанализа видел в боге отражение подавленного образа отца. Э. Дюркгейм и его последователи трактовали бога как олицетворение непонятных человеку социальных сил, действующих на него. И.М. Дьяконов предположил, что понятие бога появилось, когда человек осознал закономерность и ритмичность явлений природы. Некоторые современные исследователи полагают, что одним из истоков образа бога был дух — учредитель и покровитель возрастных инициаций. Мы видим, что в образе Ориона сочетается большинство ключевых признаков, которые, с точки зрения создателей соответствующих теорий, и привели к созданию образа бога. Это было заметным природным явлением, быть может, не таким заметным, как солнце и луна, но, как свидетельствует календарь из Германии, первобытный человек явно обращал на него внимание. Оно ритмично появлалось и исчезало на небосводе. Как было показано, представление о небесном охотнике как о прародителе зафиксировано на всех континентах, кроме Австралии. Нельзя исключать, что на этот миф наложился и подавленный образ отца. Охота с древнейших времен была тесно связана с магией. Что касается Ориона как олицетворения даже не столько социальных, сколько эволюционных сил, то речь об этом пойдет ниже, а пока лишь отметим, что в двух древнейших ближневосточных религиях соответствующие божества были непосредственно связаны с царской властью и высокий социальный статус присущ некоторым их собратьям как в индоевропейском ареале, так и в неиндоевропейском. Имеющийся материал не дает оснований говорить об особой связи Ориона с инициациями, исключение составляет разве что фигура скандинавского Одина, бывшего, по мнению специалистов, покровителем воинских союзов и воинских инициаций. Понятно, что из одновременного присутствия в образе Ориона большинства черт, которые, по мнению авторов различных теорий, и привели к возникновению идеи бога как таковой, не следует делать прямолинейный вывод о том, что рассматриваемый персонаж и был богом у первобытного человечества до начала расселения его со своей изначальной прародины.

Дело обстоит сложнее, чем может показаться на первый взгляд. С одной стороны, мифологический образ Ориона объединяет большинство черт, которые различные исследователи считали ключевыми для появления у человечества образа бога, что, в сочетании с широчайшей распространенностью мифа о нем, делает его почти идеальной кандидатурой на роль первого бога человечества. К этим чертам следует добавить и то, что благодаря мифу о небесном охотнике в сознании первобытного человечества оказались объединены такие подчас противоположные начала, как земное и небесное, мир людей и мир мертвых, жизнь и смерть, охотник и жертва, пространство небес, которое пересекает это созвездие, и время, которое ему для этого требуется. В образе Ориона все эти важные для человека дуальные позиции объединяются и существующие между ним противоречия исчезают. Это тем более повышало значимость мифа о нем. С другой стороны, у нас нет никаких данных о существовании образа бога ни в самом начале становления человечества современного вида, ни к началу его расселения с его первоначальной прародины. Кроме того, во многих сохранившихся традициях это созвездие фигурирует как небесный охотник, первопредок, культурный герой, но не бог в собственном смысле этого слова. В ряде случаев, безусловно, имело место оттеснение на второй план этого персонажа более поздними богами, однако это объяснение может не подойти для мифологии тех живших в условиях каменного века народов, у которых еще не сформировался достаточно развитый пантеон. К тому же мы видим, что Осирис и Думузи, первые известные нам по письменным источникам божества, отождествляемые с созвездием Ориона, уже достаточно отошли от образа небесного охотника, известного нам по мифам многих других народов, сохранив при этом целый ряд ключевых черт, объединяющих их с этим персонажем. Это свидетельствует о заметной эволюции, пройденной этим образом в условиях перехода от охоты к скотоводству, а затем и к земледелию, равно как и сложению классового общества и образованию государства. Все эти соображения приводят нас к выводу, что в момент возникновения мифа о небесном охотнике Орион богом в собственном смысле этого слова еще не был. Судя по всему, идея бога появилась у человечества в более позднюю эпоху. Однако мы смело можем утверждать, что образ Ориона сыграл в его возникновении весьма значительную роль. Как было показано в этой книге, есть все основания считать, что первобытные люди увидели в этом созвездии фигуру небесного охотника еще до начала расселения со своей прародины, что делает этот мифологический образ одним из древнейших, если вообще не самым древним в религиозном сознании. Поскольку нет более ранних или более распространенных в мировом масштабе мифов о происхождении человечества, мы с достаточной степенью уверенности можем утверждать, что это древнейший миф на данную тему, который возник у наших далеких предков еще до начала разделения человечества. После заселения человеком современного вида всех обитаемых им континентов этот образ распространился по всей Земле, став, в буквальном смысле этого слова, общечеловеческим. Впоследствии, под влиянием победившего матриархата, образ небесного охотника-прародителя был оттеснен на второй план, что нашло свое отражение в рассмотренных мифах о его гибели по вине женщины, сохранившихся у разных народов. Однако, что принципиально, образ Ориона был оттеснен, но не исчез полностью в общественном сознании. Наконец, когда человечество созрело до появления у него образа бога, в его коллективном бессознательном, благодаря мифу о небесном охотнике, уже существовал готовый архетип для этого нового и исключительно важного для него образа. Можно выделить следующие ключевые черты этого архетипа, легшие в основу последующих представлений о боге у большинства народов земного шара: обитающее на небе антропоморфное существо, наделенное огромной силой и сверхъестественными способностями, имеющее прямое отношение к великой тайне жизни и смерти. Все эти черты небесного охотника унаследовали от него огромное множество богов, которые открыли для себя различные народы во всех уголках нашей планеты. Следует отметить, что весь набор этих черт в комплексе впервые появляется у человечества именно в связи с мифом об Орионе, который гораздо древнее мифов о богах тех или иных культур. К э гим базовым чертам данного архетипа следует добавить и отмеченное выше одновременное присутствие в образе Ориона большинства черт, которые, согласно различным теориям, и привели к возникновению идеи бога как таковой. Обладая огромной животворящей, в первую очередь сексуальной, силой, небесный охотник стал образцом для возникновения образа бога-предка. Периодические появления и исчезновения на небосводе этого созвездия, как отмечалось выше, естественным образом способствовали возникновению образа умирающего и воскресающего бога, древнейшие примеры чего мы видим в Египте и Междуречье. Дальнейшее развитие этого образа логическим образом вело к появлению образа бога-судьи загробного царства, охраняемого его собаками, который судил человека за его земные дела и, в соответствии с ними, его наказывал или вознаграждал. Все эти обстоятельства позволяют нам предположить, что отождествленный с созвездием Ориона мифологический образ небесного охотника стал архетипом бога как такового если не для всего человечества, то по крайней мере для большей его части. Именно на эту уже существующую единую архетипическую основу и стали накладываться новые представления о тех или иных богах, когда поклонение им стало возникать независимо друг от друга у разных народов земного шара. Таким образом, идущий из глубин десятков тысяч лет миф о небесном охотнике сыграл огромную роль в развитии религиозных представлений человечества на раннем этапе его истории, создав сначала представление о небесном предке-прародителе, а затем способствуя возникновению понятия о боге как таковом. Если предложенная схема возникновения мифа об Орионе, ставшем впоследствии архетипом бога для последующих эпох, верна, то она позволяет существенно уточнить процесс возникновения образа бога у человечества. Мы видим, что он протекал в три этапа. На первом этапе возник миф о небесном охотнике- прародителе, далее, под влиянием матриархата, он оказался оттеснен на второй план, став архетипом антропоморфного небесного сверхъестественного существа как такового, и, наконец, на третьем этапе, когда для этого сложились все необходимые предпосылки, он в существенной степени повлиял на возникновение образа бога у различных народов, который формировался у них в разные эпохи, формально независимо друг от друга.

В большинстве случаев на этот архетип накладывались уже новые божества, но в целом ряде случаев у некоторых народов богом становилось олицетворение созвездия Ориона. В подобных случаях соединение исходного архетипа с максимально соответствующим ему по внутренней сути новым божеством могло дать самые впечатляющие результаты. С образами богов, сформировавшихся в историческую эпоху на основе обожествленного созвездия Ориона, связаны несколько значительных духовных движений, имевшие место независимо друг от друга в разных странах в разное время. Это учение Осириса в Египте, Одина — в Скандинавии и Шивы — в Индии. Если относительно первого наука на сегодняшний момент затрудняется сказать, было ли оно изначальными у египтян либо же возникло в начале исторической эпохи у этого народа, то два последних культа явно возникли в относительно более поздний период, поскольку в наиболее ранних формах религии скандинавов и ведийских ариев эти боги не занимали первенствующего места. Все эти так не похожие друг на друга боги имеют своим исходным архетипом именно образ Ориона. Как отмечалось выше, относительно Осириса и Шивы имеются прямые указания на их связь с данным созвездием, а относительно Одина эта связь устанавливается на основании косвенных данных. Все эти независимые друг от друга факты указывают нам, что сам образ небесного охотника, скорее всего, изначально нес огромный духовный потенциал. Очевидно, это было обусловлено тем, что созвездие периодически умирало и воскресало на небе перед взорами первобытных людей, в глазах которых этот мифологический персонаж обладал бессмертием, секретом которого он был способен поделиться со своими потомками.

И это не единственное свидетельство той огромной ценности, которой данный образ обладал для первобытного человечества. О ней свидетельствует его распространенность по всем обитаемым человечеством континентам, где люди тысячелетиями хранили его в своей коллективной памяти, хоть и в разной степени. О связанном с ним духовном потенциале наглядно говорит наличие образа обожествленного созвездия Орион в двух древнейших культурах мира, от мифологии которых остались письменные свидетельства, причем в египетской он занял главенствующее место. Наглядным показателем исключительной значимости для людей именно этого созвездия служит то обстоятельство, что в различные эпохи никак не связанные между собой в историческое время народы прилагали значительные усилия для увековечивания на земле образа Ориона. Если охотники на мамонтов на территории будущей Германии просто выгравировали его изображение вместе с календарем на пластине из бивня, а скифы ставили оленные камни на громадных просторах Евразии, то жители долины Нила сначала создали мегалитический комплекс в Набта Плайя, после чего спустя две тысячи лет воздвигли грандиозный комплекс пирамид в Гизе, ставший первым и самым грандиозным чудом света. В Новом Свете индейцы майя предприняли сопоставимую с египтянами попытку создать в честь этого созвездия комплекс на Земле и ориентировали свою последнюю столицу на звезды Ориона. Понятно, что палеолитические охотники на мамонтов не имели никаких контактов с предками древних египтян, а скифы — с майя, но тем не менее все они, не сговариваясь, направляли свои интеллектуальные и физические усилия к одной цели — отобразить, каждый по-своему, это созвездие. Следует ли считать это случайностью или логичнее предположить, что у всех этих свершений был единый исток? Будь объектом религиозного почитания Солнце или Луна, это можно было бы объяснить тем, что многие народы независимо друг от друга почитали самые яркие и заметные небесные тела. Но то, что объектом почитания оказывается одно из многих десятков созвездий, резко уменьшает возможность случайного совпадения и заставляет предположить либо взаимное влияние культур, либо некий общий импульс, воздействовавший на все эти культуры. Хоть масштаб у всех этих творений и был разный, однако в своей совокупности они свидетельствуют о той громадной значимости, которую придавали различные народы данному созвездию. Вместе с огромным мифологическим материалом они показывают истинное значение Ориона в духовной жизни человечества. И тот факт, что почти на всех континентах различные народы независимо друг от друга придавали этому созвездию такое колоссальное значение, заставляет нас искать истоки этого представления в ту единственную эпоху, когда далекие предки этих народов могли жить вместе и иметь одинаковые мифологические представления. И этой единственной эпохой по необходимости является тот период, когда предки современного человеческого вида жили вместе на своей изначальной прародине, до начала своего расселения по земному шару. То, что эти древнейшие мифологические представления не забылись на новом месте спустя многие тысячелетия, можно объяснить лишь огромным духовным потенциалом этого древнего образа.

В-четвертых, рассмотрев мифологический образ созвездия Ориона с исторической точки зрения, в завершение следует остановиться и на метафизической стороне этого архетипа бога. Весьма показательно то, что обратившее свой взор к небу древнее человечество увидело в этом созвездии именно охотника. Это было, безусловно, обусловлено господствовавшим в тот момент хозяйственным укладом, когда именно охотник был одним из главных добытчиков и кормильцев племени. Но подобный ответ, если можно так выразиться, только вершина айсберга. Современные палеоантрапологи рассматривают охоту как один из значительных факторов, способствовавших формированию всего гоминидного вида. В самом деле, для успешной охоты первобытный человек должен был сначала внимательно наблюдать за поведением окружающих его животных — как своей потенциальной будущей добычи, так и хищников. За последними он должен был наблюдать не только для того, чтобы самому на охоте не стать их добычей, но и для того, чтобы изучить и перенять их охотничьи повадки. Поскольку, в отличие от хищников, у него не было таких мощных клыков и когтей, первобытный человек для охоты должен был изготовить себе оружие, одним из первых видов которого и была именно дубина, этимологически связанная с именем прародителя белорусов. Наконец, поскольку охота в одиночку сулила мало шансов на успех, древние люди были вынуждены кооперироваться, согласовывая свое поведение на охоте между собой. Это усиливало связи внутри человеческого коллектива и заметно расширяло круг форм поведения. Более или менее регулярное потребление мяса в пищу также способствовало ускорению развития человеческого вида. Не разделяя крайних взглядов некоторых западных палеоантропологов, называвших охоту главным фактором эволюции человечества, отечественный исследователь каменного века В.В. Бунак тем не менее отмечает связь между охотой и развитием у древних людей интеллекта, ведшего, в свою очередь, к увеличению размера головного мозга. Понятно, что древние люди охотиться начали достаточно рано, хотя в определении по косвенным археологическим данным хотя бы приблизительного периода, когда появляется крупная охота, среди специалистов единодушия нет. Если Д. Ламберт полагает, что человек прямоходящий занимался крупной охотой уже 400 тысяч лет назад, то В.В. Бунак считает, что в раннее ашельское время гоминиды находились лишь в начальной стадии развития крупной охоты. Независимо от того, какой исследователь прав, появление охоты в человеческом обществе произошло, судя по всему, до появления человека современного вида. Рассмотренный в этом контексте миф о небесном охотнике показывает, что в образе Ориона первобытные люди олицетворили ту сторону своей жизни, которая не просто обеспечивала их физическое выживание, но и вела их вверх в своем развитии, способствуя в превращении в человека современного вида. И эта устремленность вверх как нельзя лучше отразилась в образе охотника, сияющего в вышине ночного неба. Как видим, Орион оказался для древнего человечества не просто его мифологическим прародителем, но и олицетворением заложенной в них одной из сил развития, направленной на дальнейшую эволюцию и совершенствование существующих у них способностей.

Не зная, разумеется, об этом, римский астролог I в. н.э. Манилий писал, что рожденным под его знаком людям «Орион дарит острый ум и гибкое тело, душу, чуткую к чувству долга, неутомимое гордое сердце. Сыновья Ориона стоят целого народа, наполняют собой город.. ,» Как видим, античный звездочет не ошибся — потомки небесного охотника на протяжении многих тысячелетий неоднократно подтверждали, что их острый ум и неутомимое гордое сердце позволяли им справляться почти со всеми трудностями в различных местах нашей планеты. И в этом смысле небесный охотни

  • Автор: Prokhorova |
  • Раздел: Главы |
  • Дата: 21-01-2014 19:54 |
  • Просмотров: 986

Вернуться к оглавлению

Восприятие Ориона в качестве охотника не ограничивается индоевропейцами и встречается нам буквально по всему земному шару. Сирийцы и арабы называли это созвездие «великаном», что отразилось в происходящих из арабского современных названиях его главных звезд данного созвездия: Бетельгейзе (араб. — «ибт аль-джауза») — «плечо великана» и Ригель (араб. — «ридж аль- джауза») — «нога великана». Как отмечал в своем библейском словаре Э. Нюстрем, фантазия народов Востока видела в этом созвездии охотника Нимврода, сильного зверолова перед Господом, который за свое нечестие был привязан к небесному своду. Якуты сохранили миф о том, как охотник, преследуя лося, загнал его на небо, где они стали созвездиями Ориона и Б. Медведицы. Чукчи также видели в созвездии Орион охотника, преследующего северного оленя — Кассиопею. Пояс Ориона они считали спиной, а Меч — половым органом охотника. В созвездии Льва чукчи видят жену Ориона, приревновавшую его к Плеядам и ударившего кроильной доской, отчего его спина стала горбатой. Потом Орион-Кривоспинник действительно попытался жениться на какой-нибудь из шести женщин-Плеяд, но они прогнали его из-за его слишком большого члена, он стал стрелять в них, а они убежали. Коряки называли это созвездие искусным стрелком Rultejet, только охотился он у них уже не на Кассиопею, а на Плеяды, в которых они видели не одного, а несколько оленей. У азиатских эскимосов соотношение с небесными объектами также оказалось измененным: Орион остался охотником, Плеяды стали уже девушками, а Большая Медведица—северными оленями. Расмуссен на Аляске записал, что Пояс Ориона отождествлялся аборигенами с тремя охотниками, но не на лося, а на медведя. Племя амазонских индейцев десана называют Ориона Хозяином Животных, которого они представляют как охотника, который идет по Млечному Пути, неся определенную дичь, кукан с рыбой или корзину с плодами в зависимости от соответствующего сезона.

Иногда мифологема об охотнике, его собаке и дичи связывалась только с тремя звездами созвездия Ориона. Так, жители Конго видели в них собаку, пальмовую крысу и охотника. Похожие представления были и у других племен бантуязычной Африки. Луба- касаи воспринимали четыре звезды Ориона в качестве четырех великих духов летнего неба, а три звезды Пояса Ориона — как собаку, охотника и дичь. О значимости, которую данное племя придавало центральной звезде Пояса Ориона, красноречиво говорит тот факт, что охотник считался сыном духа Tshame, который после христианизации стал отождествляться с Иисусом Христом. Сонге точно так же называли Пояс Ориона — «собака, охотник, дичь», но у них охотник назывался Ветер, который уносил души людей в страну мертвых, собака — его помощник Радуга, а дичь считалась первопредком людей и всех млекопитающих Mpuela. Как видим, у этого африканского бантуязычного племени Пояс Ориона имел самое прямое отношение к первопредку человечества и переходу человеческих душ в загробный мир, видную роль в котором играла именно собака. У третьего бантуязычного племени — чокве — три звезды Пояса Ориона воспринимались как зверь (kashitu), охотничья собака (kawa) и охотник (mutu). Зачастую сама собака именуется muta, т.е. связанный с охотой дух собаки, собака первого охотника Cimbundu. О большом влиянии данного астрального мифа на жизнь данного племени говорит и то, что на домах чокве встречается роспись в виде трех кружков на стене, символизирующих Пояс Ориона, а после удачной охоты охотник поворачивается к Ориону, воздавая хвалу духу собаки. Еще одно африканское племя — гого—видело в западной звезде Пояса Ориона кабана, в средней — собаку, а в восточной—охотника. Западноафриканское племя темне называло это созвездие охотником Dzeretsia с натянутым луком, и представляло его мужчиной с двумя ногами, двумя руками, половым органом; на поясе — татуировка с изображением трех мужчин.

В Бенине Орион был известен как охотник Ago с тремя собаками, в других местах Западной Африки в Поясе Ориона видели обезьяну, ворующая кукурузу на поле, преследующую ее собаку и хозяина собаки; трех собак, с которыми охотники пошли на охоту; охотника, его собака и дичь; антилопу, собаку и охотника; собаку, зайца и охотника. В Uzia созвездие Ориона называли Owibielame, что переводится как «охотник на зверей». У живущих в Юго-Западной Африке готтентотов мы также видим постепенное забвение исходного мифа: три звезды Пояса Ориона они воспринимали как трех зебр, а охотника, пустившего две стрелы в среднюю зебру, видели в Мече Ориона. Вместе с тем у них сохранилась такая немаловажная подробность, как представление о Плеядах как женах Ориона. У обитавших неподалеку бушменов Восточной Намибии также было зафиксировано представление, что «Орион связан с легендой о небесной охоте». Тибетцы видели в Поясе Ориона трех оленей, которых преследовал охотник, безжалостно истреблявший живые существа. Животные добежали до пещеры, где жил отшельник Миларайба, который обратил охотника в буддистскую веру, после чего олени, охотник и его собака были перенесены на небо.

Интересно, что в одной из записанных у тюрко-монгольского населения Сибири версий астральные позиции охотника и его собаки перепутаны между собой. Согласно ей охотнику Кокетею удалось добыть крылатую собаку Хубай-хус, от которой никто не мог уйти. Однажды собака погналась за тремя маралами, которые заманили ее под воду. Кокетей проклял маралов, в результате чего их души превратились в три звезды Пояса Ориона, Хубай-хус — в меч Ориона, вечно преследуя их, а сам охотник Кокетей стал Сириусом. Как видим, у данной части жителей Сибири собака и охотник поменялись местами на небе, что свидетельствует о постепенном забвении тюрками исходного астрального значения мифа. Живущие на севере саамы считали Ориона охотником Kalla parneh, Б. Медведицу — его луком, а Кассиопею — лосем, которого он гонит со своей собакой. По другому варианту саамского мифа Орион назывался охотником Тиермес, а олень был созвездием Тельца, рога которого состояли из звезд Гиад, хвост оленя — Персей. Сопоставляя саамский фольклор со средневековыми венгерскими преданиями, в которых первоначальные языческие предания мадьяр о своем происхождении перемешались с библейскими образами, М. Янкович пришел к следующему выводу: «Об Орионе следует говорить отдельно. В Месопотамии это созвездие отождествлялось с образом Нимруда, библейского царя- охотника. Согласно венгерским средневековым хроникам Менрот, отец близнецов-охотников и библейский Нимруд — один и тот же образ. Это предположение подтверждается тем, что по верованиям финно-угорских народов и в Месопотамии образу одного из охотников и супругов богини в образе оленя соответствует Орион». Поскольку венгры производили происхождение своего народа от Мадьяра, одного из близнецов-сыновей самки мифического животного, то и его отец Менрот-Орион оказывался прапрапредком венгров. На противоположном конце Евразии, в Японии, созвездие Орион получило называние звезды Ватанабэ и стало символом основателя древнего клгла Мори.

Казахи в трех звездах Ориона видят трех баранов, в других трех — трех охотников. Охотники на земле убили слишком много животных, бараны пожаловались богу, который поднял их на небо, а за ними на небо поднялись и охотники. Почти все племена Южной Сибири и Монголии воспринимали данное созвездие как преследующего маралух охотника с собакой. Показательно, что перед охотой и во время нее тувинцы и алтайцы смотрели на Орион, особенно на звезду, которая обозначала стрелу, и угощали ее чаем. Этот обряд явно напоминает обращенную к Ориону благодарственную молитву охотников африканского племени чокве после удачной охоты. Вряд ли подобное обращение на противоположных концах Старого Света именно к данному созвездию за помощью в охоте было случайным — скорее всего, это говорит об уходящих в глубокую древность охотничьих ритуалах, возникших еще в ту эпоху, когда далекие предки африканцев и алтайцев могли контактировать между собой.

У алтайцев, кроме того, был записан еще один вариант, детализирующий соотношение звезд: охотник Канджигей перебил почти всех зверей, за исключением маралухи с двумя детенышами, стрела пронзила ее и вышла окровавленная. Соответственно, три звезды Пояса Ориона — это маралуха с детенышами; под нею Канджигей, над нею стрела, а подле маралухи три собаки. В этой группе сюжетов данное созвездие зачастую воспринимается одновременно как охотник и преследуемая им дичь. По другому варианту, охотник Когольдей обещал перебить всех маралов, за что бог его проклял. В созвездии Ориона три маралухи стали звездами, четвертая звезда — Когольдей, пятая — лошадь, шестая — стрела, а седьмая — собака. В еще одном записанном на Алтае мифе преследователя трех маралух зовут Коголь-Майман, в одной звезде Ориона видят его собаку, в другой — беркута, в третьей — стрелу, а в остальных трех — хвост маралух. Также показательно, что Коголь-Майман является покровителем охотников и именно его они просят об удаче в промысле зверя. У монголов применительно к этому созвездию сохранилось предание об охотнике Когульдей-мергене, его коне, двух собаках Асыр и Басыр (что весьма показательно в свете индоевропейских данных) и загнанных им на небо тремя маралухами.

Связь созвездия Орион с небесным охотником не ограничивается одним лишь Старым Светом. Живущие в Калифорнии индейские племена кауилья, купеньо, луизеньо воспринимали данное созвездие как горного барана, охотника-левшу и пущенную им стрелу. Индейцы Юго-Запада мохаве в Поясе Ориона также видели горного барана, в Канопусе — старого охотника, попавшего в него стрелой. Раненый баран бежит к западу, где его поджидает Сириус — юный сын Канопуса. Для индейцев Великих равнин Пояс Ориона — это три самца бизона, а две звезды ниже — готовящиеся выстрелить в них охотники, оказавшиеся на небе. Живущие там же вичита вообще относят этот эпизод к началу мироздания: в начале времен голос велит человеку убить третьего оленя; черный, белый и черно-белый олени выпрыгивают из воды; человек стреляет в черно-белого, после чего светила приходят в движение, начинается чередование ночи и дня, а трое оленей и охотник с тех пор видны на небе. У живущих в Большом Бассейне чемеуэви три звезды Пояса Ориона — три горных барана, находящийся в середине пронзен на земле стрелой слепого охотника, оперение стрелы — меч Ориона, наконечник — голова Ориона; Бетельгейзе, Ригель — охотники в засаде; Альдебаран, Сириус — загонщики. Весьма близкие представления существовали и у индейских племен Большого Юго-Запада. На северо-западном побережье Америки племя квакиутль считает Ориона охотником, владельцем тумана. По другому мифу, записанному у них, Плеяды — это калан, преследуемый охотниками, ставшими Орионом. Аборигены Австралии видели в Орионе охотников на кенгуру, сблизиться с которыми стремятся девушки-Плеяды. Другое австралийское племя — питжанджара — воспринимало это созвездие как преследующего семерых сестер-Плеяд старика, который в процессе погони своим копьем наметил сакральные пункты на местности. Камиларои рассказывали о том, как группа мужчин загнала группу женщин на дерево, откуда бог помог им забраться на небо и сделал Плеядами. Предводителем мужчин они считали Ориона, подчеркивая наличие у него пояса и бумеранга. Племя вилман хоть рассказывало другой миф, но тем не менее в Поясе Ориона видело охотника с двумя сыновьями-подростками, а в Плеядах — его жену с младшими детьми. Другие племена северо-востока Южной Австралии считают Плеяд покрытыми сосульками красавицами-сестрами, а Пояс Ориона — их мужьями.

Представления о том, что олицетворяющие созвездия Ориона и Плеяд мифологические персонажи находятся между собой в любовной связи либо пытаются вступить в таковую, не ограничиваются приведенными выше примерами. Выше мы уже видели, что у чукчей и австралийцев сюжет небесной охоты плавно перетек в сюжет о стремлении охотника-Ориона овладеть женщинами-Плеядами. Эта астральная проекция взаимоотношения полов не ограничивалась только этими регионами. Живущие в Восточной Африке манжа считают созвездие Ориона своим культурным героем Seto, который стоит с поднятыми руками и смотрит на Плеяд — группу девушек, которыми он желает овладеть и которые позже станут его женами. Пояс Ориона ассоциируется с его пенисом. Их соседи банда также называют Ориона Seto. Туареги Северной Африки называли Ориона «проводником», а его меч также воспринимали как половой орган. Плеяды («дочери ночи»), по их представлениям, это шесть жен Альдебарана и Ориона, седьмая звезда представляла собой мальчика. Следует отметить, что олицетворение мужской силы видели в Орионе и финно-угры: «Меч Калева у эстонцев, Коса Вяйнямейнена у финнов, ножи Колдуна у вогулов — все это синонимы Пояса Ориона и эвфимизмы для обозначения отцовского фаллоса, который заключает в себе будущих сыновей в виде семени».

Живущие на границе Тибета и Индии мири, равно как и бенгальцы, видят в Поясе Ориона юношу или юношей, преследующих по небу девушек-Плеяд. Бирманские карены считают мужьями Плеяд только три звезды Пояса Ориона. Тангу ты передают сказание о том, как красная звезда Гачари приревновал свою жену (Плеяды) к Ориону и спустил ему на спину камень; с тех пор это созвездие посредине надломлено. Айны Японии считали Пояс Ориона тремя юношами, пытавшимися схватить девушек-Плеяд. В Полинезии маори видели в данном созвездии охотника на птиц Taotoru, бывшего возлюбленным небесной девы, но нарушившего запрет видеть ее лицо. После этого на охоте Taotoru упал с дерева и разбился, по просьбе его бывшей возлюбленной он был поднял на небо и превращен в созвездие Ориона. Данный сюжет примечателен еще и тем, что здесь, как в греческой мифологии, мотив смерти Ориона связывается с женщиной. Индонезийское племя ментавай, наоборот, видело в Плеядах восемь братьев, а в Поясе Ориона — жен трех из них. В некоторых других регионах память о былой связи между этими двумя созвездиями сохранилась, но видоизменилась еще больше. Так, живущее в Восточной Африке племя сандаве определяет время обработки земли по созвездиям Плеяд (Wiya) и «Плеяд-мужчин» (Wiya maxae), в которое они включают Пояс и Меч Ориона. Индейцы навахо представляют Ориона мужчиной, следующим за Плеядами, в которых они видят семью, занятую посадкой растений.

Живущие в предгорьях Анд в Перу индейцы чаяуита, наоборот, отрицательно относятся к данному созвездию. По их преданиям, яркие звезды в созвездии Орион были людьми на Земле из племени ауахун, которые много воевали, убивали и ели других людей. Предки чайяуита уходили ловить рыбу и не возвращались. Так продолжалось достаточно долго, пока они не узнали, отчего гибнут их соплеменники. Тогда чайяуита решили воевать с ауахун и перебили почти всех. Оставшиеся, чтобы спастись, поднялись на небо, стали звездами в созвездии Ориона — Нуну Пайя Нанто («нога Нуну»), Плеяд — Нуну Йя ’пира («глаза нуну») и Гиад — Тайя Ку- вирато («челюсть белого каймана»). Данное предание показывает, что предки чайяуита столкнулись с племенем, выводившим свое происхождение от Ориона, что свидетельствует, что миф о происхождении людей от данного созвездия уже существовал ко времени заселения Америки.

Несмотря на этот пример негативного восприятия данного созвездия, во многих местах оно являлось объектом почитания. Известный путешественник и исследователь Н.К. Рерих писал: «Созвездию Ориона посвящены древние таинственные храмы Средней Азии. Шаманская мудрость поклоняется (этим звездам)». По утверждению новосибирского археолога П.П. Лабецкого, следы поклонения этому созвездию можно встретить в святилище в урочище Мугур Саргол на Енисее, а также в Кара-Оюке (другое название Чаганка) в Горном Алтае. В Америке мы видим еще один пример почитания данного созвездия у инков, где в городе Чавин-де-У антар был найден алтарь с семью созвездиями, точно соответствующими по расположению семи звездам Ориона. Однако в Новом Свете имеется еще один, гораздо более грандиозный памятник, свидетельствующий о почитании интересующего нас созвездия. Археологи Хосе Фернандес и Роберт Кормак установили, что центральная часть города Утат- лана в Гватемале, последней столицы майя в 1150—1524 гг., была спроектирована «в форме созвездия Ориона». Фернандес показал, что все главные храмы Утатлана «были ориентированы на точки гелиакальных заходов звезд Ориона». Согласно представлениям майя это созвездие было «местом творения». Три главных звезды его пояса называются в «Пополъ-Вух» тремя камнями, что установлены в «сердце творения», или «черепахой возрождения».

Если же обратиться ко времени почитания Ориона, то одни из наиболее ранних следов поклонения этому созвездию мы найдем у двух древнейших цивилизаций древнего мира — шумерской и египетской. В первой Орион именовался «Верный Пастух Небес», и, возможно, само это название намекает на главенствующую роль этого созвездия, руководящего остальными звездами, подобно тому, как пастух на земле пасет животных. В шумеро-аккадской мифологии этим небесным пастухом считался бог Думузи (шумер. «истинный сын»), чье имя впоследствии зачастую произносилось в форме Таммуз. Культ этого бога был весьма древним, и в составе личных имен оно впервые записывается в XXVI в. до н.э. Однако и эти записи не являются самыми древними примерами почитания данного бога. Свидетельством уже развитого культа Думузи является урукская ваза, датируемая концом IV тысячелетия до н.э., на которой изображена встреча Иннаны и Думузи во время ритуала священного брака. Хоть мифы устойчиво характеризуют его как пастуха, тем не менее он при этом считался царем Урука, одного из древних городов-государств Месопотамии. Царь Урука Уту- хегаль, правивший в конце ХХП в. до н.э., называет его в числе своих богов-покровителей: «Иннана, моя госпожа, была мне поддержкой; Таммуз, великое знамя небес, изрек мне судьбу; Гильгамеш, сын Нинсун, был дан мне в хранители». В этом тексте Таммуз упоминается вместе с богиней Иннаной, чьей планетой считалась Венера. Взаимоотношениям Думузи-Таммуза с Иннаной-Иштар посвящен целый ряд текстов. Все начинается с того, что бог-пастух Думузи и бог-земледелец Энкимду сватаются к юной богине. Иннана первоначально благоволит к земледельцу, однако богу солнца У ту, ее брату и опекуну, удается переубедить сестру и склонить сердце красавицы к богу-пастуху. Думузи выступает здесь как бог плодородия,

священный брак которого с богиней любви должен обеспечивать плодородие природы в самом широком смысле этого слова. Более поздняя ассирийская молитва так рисует этого бога:

Ты, владыка Таммуз, пастырь Ану, сын Эа, любимец супруги Иштар, облаченный в козьи меха, опоясанный поясом, держащий посох, умножающий семя телиц, владыка хлебов...

В этом описании проглядывает уже знакомая нам иконография Ориона: его знаменитый пояс и трансформировавшаяся в посох палица. Кроме того, здесь бог-пастух не только умножает плодородие скота, но уже именуется и «владыкой хлебов», что указывает на то, что с ним в Междуречье начинали связывать уже и плодородие нив. К этому остается добавить, что дошедшие до нас тексты свидетельствуют о том, что во времена Ш династии Ура и I династии Исина, в XXI—XIX вв. до н.э. царь вместе со жрицей во время коронационного ритуала воспроизводили этот священный брак двух божеств, обеспечивая тем самым «жизнь всех земель». Факт проведения этого ритуала в самом начале второго тысячелетия до н.э. показывает, что сам миф о священном браке должен был возникнуть гораздо раньше.

Кроме того, мифы рассказывают, что через какое-то время после свадьбы Иннана захотела стать правительницей загробного царства. Она отправляется в подземный мир, где погибает, и только благодаря богу Энки вновь возвращается к жизни. Тем не менее она не может выйти из подземного мира, не оставив вместо себя там замену. Взгляд богини падает на ее мужа, сидящего на троне в царских одеждах. Думузи пытается бежать, но демоны смерти все-таки находят Думузи и разрывают его на части. Любящая Думузи сестра готова сойти за него в подземный мир, и Иннана решает: «полгода — ты,

полгода — она», деля между ними время пребывания в загробном мире. Таким образом, шумеро-аккадский миф объясняет период невидимости Ориона на небосводе, вводя Думузи в ряд умирающих и воскресающих богов древности. Весьма важно и то, что уже здесь появляется мотив гибели бога, олицетворяющего созвездие Ориона, из-за женщины, присутствующий и в индоевропейской мифологии. В составленных в Ш тыс. до н.э. шумерских плачах по Таммузу он предстает также и как владыка загробного царства:

Пастырь, царевич Таммуз, жених Иштра,

государь Преисподней, владыка могилы!

Однако наибольший интерес представляет нам древнеегипетский миф об Орионе. Это—широко известный миф об Осирисе и Исиде, являющийся, по меткому определению Б.А. Тураева, «главным мифом египетской религии, занимающим центральное место во всей культуре египтян». В целом виде этот миф приводится у Плутарха, однако многочисленные его фрагменты неоднократно фигурируют в древнеегипетской литературе. Согласно Плутарху, у богини неба Нут и бога земли Геба родилось пять детей: Осирис, Хор Старший, Сет (называемый историком на греческий манер Тифоном), Исида и Нефтида. Еще в утробе матери Осирис и Исида полюбили друг друга и в конечном итоге стали мужем и женой. «Рассказывают, — пишет греческий историк, — что в первый день родился Осирис, и в момент его рождения некий голос изрек: владыка всего сущего является на свет». Взойдя на престол, Осирис неустанно заботился о своем народе и приобщил его к благам культуры. Не ограничиваясь Египтом, бог странствовал по всей земле, неся всему человечеству свет новой жизни. Однако его злой брат Сет задумал захватить власть и во время торжественной встречи Осириса из его странствий обманом уговорил его лечь в роскошный сундук. Крышку сундука заколотили и бросили в море. Волны прибили его к финикийскому городу Библ, где из сундука выросло дерево, скрыв его своими корнями. Безутешная Исида нашла сундук, освободила его от корней и доставила в Дельту, укрыв в болотах около египетского города Буто. Однако во время ночной охоты в Дельте Сет наткнулся на сундук с телом брата и разрубил его тело на четырнадцать частей. Исида вновь разыскала все части тела мужа и торжественно их захоронила. Силой своей магии Исида на время оживила Осириса и зачала от своего умершего мужа сына Хора, который, когда вырос, отомстил Сету за гибель отца и стал правителем Египта. Осирис же стал правителем загробного мира и царем умерших. С ним первоначально отождествлялись умершие фараоны, а затем — каждый умерший египтянин. В этом качестве он осуществлял суд над каждым умершим человеком, вознаграждая праведных и наказывая грешных, что придавало огромное нравственно-этическое значение образу этого бога.

Образ Осириса более чем многоплановый. Естественно, в первую очередь нас интересует астральный аспект этого бога. Как отмечали многие крупные отечественные и зарубежные исследователи, в древнеегипетских источниках Осирис отождествляется с созвездием Орион. В некоторых текстах Орион называется душой (по-древнеегипетски — ба) Осириса. Так, в середине потолка гробницы Сенмута, датируемой 1500 г. до н.э., изображены три звезды Пояса Ориона, а непосредственно под ним — стоящий в ладье Осирис, которого сопровождает Исида. В «Текстах пирамид» от имени души умершего говорится:

Смотрите, верный и любящий Осирис Появился, как звезды Ориона Прекраснейшего.

Я пришел, чтобы прославить Ориона.

Моя душа — золотая звезда, и с ним Я буду вечно пересекать небо.

Указанные «Тексты пирамид», исходя из идеи отождествления умершего фараона с Осирисом, дают большое количество других фрагментов, недвусмысленно указывающих на астральную локализацию этого образа: «Живи и будь молодым, как твой отец (Осирис), как Орион в небе...»; «Ты можешь взойти на небо, небо может дать тебе рождение как Ориону...»; «Смотри — он пришел как Орион, смотри — Осирис пришел как Орион... О фараон, небо принимает тебя как Ориона, свет утренней зари несет тебя с Орионом... ты регулярно поднимаешься с Орионом в восточном крае неба, ты регулярно опускаешься с Орионом на западный край неба... вас сопровождает Сотис.. .»

Следующие наглядные примеры неразрывной связи Ориона с Осирисом (и отождествляемого с ним умершего фараона) дали последние исследования пирамид в Египте. Было установлено, что в пирамиде Хеопса так называемые «вентиляционные» шахты камеры царя были направлены точно на звезды Ал-Нитак (Дзету Ориона) и Альфу Дракона, а шахты из камеры царицы — на Сириус и ковш Малой Медведицы. Эта ориентировка несла сложнейшую религиозноастрономическую символику. Если сам умерший фараон, как уже отмечалось выше, отождествлялся с Осирисом-Орионом, то Альфа Дракона была во времена Хеопса полюсом мира. Кроме того, древние египтяне видели в современном созвездии Дракона богиню Таурт, изображавшуюся в виде беременной самки бегемота. Она покровительствовала беременным и помогала при родах. Играла она важную роль и в загробном культе, отгоняя злых духов от умершего и способствуя его воскресению. Сириус отождествлялся египтянами с Исидой, сестрой и женой Осириса, а ковш Малой Медведицы воспринимался ими как звездное тесло Хора, с помощью которого проводился магический ритуал «отверзания уст» покойного, обеспечивающий его возрождение к загробной жизни". Астральные соответствия этим не ограничились: Р. Бьювел установил, что расположение трех знаменитых пирамид в Гизе относительно друг друга и Нила точно соответствует трем звездам Пояса Ориона, а окружающие их пирамиды формируют «ногу» (Абу-Руваш = Саиф) и «плечи» (Завиет эль-Ариан = Беллатрикс) Ориона, три или четыре небольшие пирамиды Абусира находят свою аналогию в соответствующих маленьких звездах «головы» Ориона, а две пирамиды в Дашуре точно соответствуют созвездию Гиады. Из семи главных звезд Ориона, утверждал этот исследователь, пять определенно имели свои аналоги на земле. Такое большое количество независимых друг от друга мифологических, изобразительных, письменных и архитектурных источников убедительно свидетельствует о тождестве Осириса с созвездием Орион в древнеегипетской мифологии.

Все эти данные указывают на исключительное значение, которое древние египтяне придавали этому созвездию. На это же указывает и знаменитый храм Гора в Эдфу. Как известно, Гор был сыном Осириса и Исиды. На стенах посвященного ему храма были высечены так называемые «Тексты строителей Эдфу», в которых говорится, что данный храм Гора был построен по образу и подобию изначального храма, некогда возведенного первоначальными богами, стремившимися воспроизвести то место, «которое, как верили, существовало еще до сотворения мира». Сам изначальный храм был построен в мифические времена самым первым поколением богов, действовавшим задолго до появления на свет Осириса. Кроме того, «Тексты Строителей» сообщают, что храм в Эдфу и, следовательно, его прототип, был ориентирован не по точкам восхода Солнца, а «по Ориону, что находится южнее находящейся на севере Большой Медведицы». Поскольку храмы в Древнем Египте всегда ориентировались на наиболее почитаемые небесные тела, данный текст указывает, что, по мнению самих египтян, поклонение Ориону возникло в эпоху первотворения, задолго до возникновения культа Осириса. Если данный текст действительно отражает первоначальные религиозные представления египтян, то из него следует, что почитание созвездия Ориона оказывается в Египте гораздо древнее самого Осириса. Хоть понятно, что история смерти и воскрешения этого бога относятся к мифическому времени, однако представляет интерес утверждение античного историка Диодора Сицилийского, который, ссылаясь на египетских жрецов, определял эпоху Осириса и Исиды периодом, бышим более чем на 10 тысяч лет древнее правления Александра Македонского, т.е. относил их время примерно к 14 000 г. до н.э. Соответственно, если «Текст строителей» действительно отражает древнюю традицию, наблюдение Ориона предками египтян должно было начаться еще ранее. Древнегреческий философ Ямвлих (250—330 гг. н.э.), специально занимавшийся древнеегипетской эзотерической традицей, определял возраст египетской цивилизации вообще в 36 525 лет. Понятно, что наука не была склонна принимать на веру утверждения Диодора Сицилийского и Ямвлиха, однако и она признает весьма почтенный возраст культа этого бога. У .Б. Эмери писал, что символы Осириса и Исиды встречаются археологам уже во времена Первой династии, а отечественный египтолог М.А. Коростовцев отмечал: «Представления египтян об Осирисе уходят своими корнями в глубокую доисторическую древность».

Несмотря на то что древнеегипетские мифы изображают Осириса мирным умирающим и воскресающим богом, а отнюдь не могучим охотником, тем не менее целый ряд данных указывает на то, что первоначально и этот образ был не чужд данному богу. Во-первых, по народной египетской этимологии само имя Осириса было образовано от слова усер — «сильный». Имя довольно странное для мирного бога растительности, да еще убитого своим завистником, если только не допустить ранее наличие у него черт, объясняющих данную этимологию. О том, что это было не случайным созвучием, свидетельствуют различные фрагменты «Книги мертвых», однозначно говорящие о том, что образ Осириса как могучего бога был глубоко укоренен в древнеегипетской мифологии: «Его сила огромна и не знает границ, и имя его Осирис». В другом ее фрагменте прославляется «Осирис, который могущественнее всех богов», «Осирис-могущественный-повелитель-побеждающий-врагов» и даже «Осирис-в-сражении». На эту архаичную черту намекает и гимн Осирису со стелы Амонеса, где, в частности, говорится:

Великий силой, повергнет он врага своего,

Могучий дланью, поражает он противника своего. Наводящий ужас на недруга своего,

Сметающий границы замышляющего зло,

Твердый сердцем, попирает он врагов.

Интересно отметить, что в ритуальной сцене попирания врага (действия, приписываемого данным гимном Осирису), фараон, начиная с древнейшего из дошедшего до нас подобного изображения на палетке Нармера, которую специалисты датируют 3100—3050 гг. до н.э., традиционно изображался в позе, весьма близкой тому облику, в котором европейская астрономия традиционно изображала Ориона.

Кроме того, в «Папирусе Честер-Битти» боги именуют Осириса «Львом, охотящимся для себя». С другой стороны, с охотой непосредственно был связан его сын Хор, поразивший в одном из мифов Сета в облике гиппопотама. В ХШ главе «Книги мертвых» упоминаются и охотничьи собаки Хора. Как сын Осириса этот бог вполне мог перенять многие атрибуты своего отца, и, в частности, этот. На это же указывает то обстоятельство, что во время загробного суда ближайшим помощником Осириса выступал собакоголовый бог Ану- бис. На древнеегипетском саркофаге из Египетского музея в Берлине мы видим сразу двух Анубисов одновременно, поддерживающих умершего в облике Осириса. «Тексты пирамид» называют Анубиса первым мастером мумификации, приготовившем мумию самого Осириса, а также, что еще более важно, защитником и покровителем умерших. О тесной связи собаки и олицетворяющего созвездие Орион бога говорит и тот факт, что в некоторых древнеегипетских текстах Анубис называется сыном Осириса.

Следующей важной ипостасью этого бога была его тесная связь с растительностью, которая будет подробнее рассмотрена в следующей части. Однако даже не она оказалась в итоге на первом месте в восприятии египтянами Осириса. М.Э. Матье отмечала: «В облике Осириса теперь на первый план проступают черты бога, дарующего бессмертие, бога, поборовшего смерть и показавшего возможность воскресения. Веря в победу бога над смертью, люди верили и в то, что и они, признавшие его учение, разделят с ним его победу, вновь ожив для загробного бытия». Многочисленные примеры подобных представлений мы без труда найдем в «Книге мертвых». Там Осирис постоянно прославляется как «повелитель вечности», «властелин вечности и творец бессмертия», «властелин бессмертия», «душа бессмертия», «властелин жизни». В этом качестве Осирис «возвращает смертным жизнь, обновляет молодость свою», за что прославляется в другом гимне: «Слава тебе, о Повелитель тех, кто пребывает в царстве Аменти, дарующий людям силу родиться вновь».

Как видим, весьма многие черты Осириса перекликаются с мифологическим восприятием созвездия Ориона в индоевропейской традиции — это и связь с властью, и с потусторонним миром, и с собакой. О происхождении людей от Осириса египетские мифы прямо не говорят, однако в пользу этого косвенно свидетельствует гиперсексуальность этого бога, нашедшая отражение в том фрагменте мифа, где Исида смогла зачать Хора от мертвого Осириса. С другой стороны, каждый правящий фараон при жизни воспринимался как земное воплощение Хора, т.е. сына Осириса, что указывает на то, что миф о происхождении всех людей от этого бога был монополизирован правящей династией. В главе XLII «Книги мертвых», где части тела умершего отождествляются с частями тел различных богов, мужской член умершего дважды соотносился именно с Осирисом: «Фаллос мой — это фаллос Осириса». В другом месте этой книги Осирис прославляется как «владыка фаллоса и похититель женщин во веки веков». Наконец, в главе LXIX «Книги мертвых» мы встречаем еще более показательное утверждение: «Я, Осирис, повелитель живущих людей, грудь и спина моя исполнены силы, а фаллос мой достигает самых отдаленных пределов, (где) только (живут) мужчины и женщины. Я Сах (Орион), который обходит владения свои и который путешествует среди звезд на небе...» В данном фрагменте оказались соединены наиболее значимые для нас черты Осириса: и его фаллос, достигающий тут поистине космических размеров, и его роль повелителя людей, и намек на этимологию его имени как «сильного», и, что чрезвычайно важно, сразу вслед за этим следует указание на звездную форму Осириса как созвездия Ориона, путешествующего по небу.

Утверждение «Текстов строителей» об исключительной древности поклонения созвездию Ориона сравнительно недавно нашло и археологическое подтверждение. В 1998 г. американская археологическая экспедиция под руководством признанного исследователя древнейшей истории Египта Ф. Вендорфа провела раскопки на юге страны в месте Набта Плайя, расположенном в ста километрах к западу от знаменитого комплекса Абу-Симбел. Внимание ученых привлекли находящиеся в этом месте на площади около трех квадратных километров 10 монолитных плит высотой 2,7 метра каждая, 30 камней овальной формы и выложенный камнями «календарный круг».

Именно этот круг и вызывает наибольший интерес. Руководитель экспедиции Ф. Вендорф и профессор астрономии М. Мелвилл в своем отчете отмечают, что «вертикальные столбы в центре круга служат для визирования Солнца, находящегося в зените во время летнего солнцестояния. Если соединить прямой линией один из центральных мегалитов с двумя каменными блоками, находящимися на расстоянии мили, то эта линия укажет направление восток—запад. А еще две линии, проведенные таким же образом через другие подобные камни, определят направления на юго-восток и юго-запад». Во внутренней части круга с четырех сторон возвышаются вертикально стоящие камни, с помощью которых определяли точку летнего солнцестояния, после которого начинались муссоны, имевшие жизненно важное значение для местных жителей. Найденные в окрестностях мегалитов артефакты с помощью радиоуглеродного анализа были датированы от 10000 до 3000 лет до н.э., однако большинство дат сгруппировано около 6000 г. до н.э., когда в этой местности господствовал более влажный и пригодный для жизни человека климат. Сам «календарный круг», по данным археологии, относится ко времени не позднее 4500 лет до н.э., что делает его старше знаменитого Стоунхенджа на целую тысячу лет и превращает его в самую древнюю (из известных на сегодняшний день) астрономическую обсерваторию на Земле.

Хоть уже первые исследователи установили астрономическое назначение всего комплекса, настоящая сенсация в его изучении наступила с выходом в свет в 2002 г. книги бывшего сотрудника НАСА калифорнийского физика Т. Брофи «Карта Начал — Открытие доисторической мегалитической астрофизической карты и скульптуры Вселенной». В ней он на основании многочисленных измерений и расчетов, позволивших ему получить карту взаимного расположения звезд 6—8-тысячелетней давности, показал, что обнаруженное в Набте сооружение из каменных блоков представляет собой подробный календарь и астрофизическую карту, которые содержат невероятно точную информацию о созвездии Орион и о трех звездах его Пояса. Согласно расчетам Т. Брофи, наблюдатель, вставший на северном конце оси меридиана у «окна визирования», определяемого двумя крупными камнями внешнего круга, с началом сумерек видел в центре круга три камня, изображавших Пояс Ориона, а подняв глаза вверх, он увидел бы три этих звезды в небе, появляющихся на небесном меридиане. Более того: камни на земле указывали не просто появление этого созвездия на небе, а появление его в особое время летнего солнцестояния, заданного другим «окном визирования» «календарного круга». Астрономические расчеты показали, что три северных камня в центре круга соответствовали расположению трех звезд Пояса Ориона на небе в период солнцестояния примерно с 6400 по 4900-е гг. до н.э. Эти две крайние даты указывают начало и конец использования «календарного круга» Набта Плайя. Как видим, эта сделанная астрономическими методами датировка каменной обсерватории в общем и целом совпадает с ее археологической датировкой.

Однако, согласно Т. Брофи, это только часть информации, зашифрованной в «календарном круге». Согласно ему, три других камня, находящихся в центре круга, соответствуют звездам, обозначающим голову и плечи все того же созвездия Ориона, но уже во время летнего солнцестояния в период около 16 500 г. до н.э. В своей совокупности, утверждает американский ученомый, оба изображения в «календарном круге» Набта Плайя обозначают крайний (максимальный и минимальный) угол склонения созвездия Ориона. В целом каменная схема иллюстрирует время, место и изменение угла склонения Ориона в течение 25900-летнего цикла прецессии равноденствий и помогает понять эту систему визуально120. В этой связи следует вспомнить другое предположение, высказанное еще раньше по поводу Осириса. В своей книге «Гибель богов в Древнем Египте» американский археоастроном Д.Б. Селлерс обратила внимание на тот интересный момент, что число заговорщиков, возглавляемых Сетом и планировавших убийство Осириса, было ровно 72, и связала это с хорошо известным астрономам явлением прецессии. Поскольку ось Земли примерно за 26 000 лет делает полный оборот, это явление называется прецессией. В результате ее для наблюдателя с Земли звезды на небе и, самое главное, Северный полюс мира медленно сдвигаются. Поскольку из-за прецессии каждые 72 года Солнце в день равноденствия смещается по эклиптике на один градус, исследовательница предположила, что в миф об Осирисе египетскими жрецами были сознательно заложены исходные данные для расчета прецессии равноденствий. Если гипотеза Д.Б. Селлерс о том, что миф об Осирисе отражает такое небесное явление как прецессия, верна, то для того, чтобы определить данный цикл, египтянам, а точнее, их предкам, должно было потребоваться как минимум 25 920 лет — именно столько длится один цикл прецессии. Если это так, то уже одно это обстоятельство относит время возникновения мифа об Осирисе на десятки тысяч лет от возникновения египетского государства.

Помимо приводившихся выше свидетельств античных источников об исключительной древности культа Ориона, следует отметить и еще один весьма важный факт, также указывающий на весьма раннюю дату, задолго предшествующую образованию древнеегипетского государства. Первый обративший внимание на соответствие трех пирамид в Гизе трем звездам Пояса Ориона Р. Бьювел установил, что хоть вентиляционные шахты Великой Пирамиды указывают на звезды в эпоху Хеопса, само расположение пирамид относительно Нила соответствует расположению Пояса Ориона относительно Млечного Пути примерно в 10 450 г. до н.э. В пользу этого предположения говорит и тот факт, что восход созвездия Ориона совпадал с весенним равноденствием в 10 500 г. до н.э.

Все эти факты, взятые в совокупности, свидетельствуют об исключительной древности наблюдения и поклонения созвездию Ориона в долине Нила. Как видим, именно наиболее значимое и почитаемое небесное созвездие и воспроизводили на Земле как самое древнее мегалитическое сооружение Египта, так и самое величественный и грандиозный комплекс строений этой страны. Открытие в Наб-та Плайя неопровержимо свидетельствует о самом пристальном интересе к Ориону уже в додинастическом Египте. Именно там оказалась заложена традиция перенесения на земную твердь расположений звезд Ориона, нашедшая свое самое яркое воплощение в строительстве великих пирамид две тысячи лет спустя. Исходя из имеющихся данных, мы пока не можем судить, отождествляли ли жители Набта Плайя созвездие Ориона с Осирисом, подобно египтянам исторического периода, и знали ли они его вообще как бога. Однако то, что именно это созвездие было избрано додинасти- ческими обитателями долины Нила для увековечивания его в камне, не оставляет сомнений в сакральной значимости Ориона в их глазах. Если утверждения Р. Бьювэла и Т. Брофи о том, что и в мегалитах Набта Плайя, и в трех великих пирамидах в Гизе их создатели запечатлели не только современное им положение Ориона на небосводе, но и отметили положение этого созвездия в эпохи, отстоящие от их времени на тысячелетия, соответствуют действительности, то мы вправе говорить, что в Набта Плайя была действительно заложена традиция отображения на Земле одновременно нескольких положений почитаемого созвездия на значимые для создателей этих памятников промежутки времени. Чрезвычайно показательно, что из многих десятков созвездий звездного неба жители Набта Плайя решили отобразить в камне именно созвездие Ориона. Очевидно, что установленные в виде звезд данного созвездия мегалиты зримо подчеркивают ключевую роль данного созвездия по отношению ко всем остальным созвездиям, явно и недвусмысленно подчеркивая его исключительную значимость в глазах творцов этой древнейшей обсерватории. Представление об особом значении созвездия Ориона не утратило свою значимость и две тысячи лет спустя,

Рис. 2. Изображение Ориона на пластине из кости мамонта, Германия

в эпоху строительства пирамид в Гизе, когда во времена фараонов древние египтяне вновь стремились отобразить на земле именно это созвездие.

Египетские данные красноречиво свидетельствуют о весьма раннем времени возникновения почитания Ориона. Благодаря открытиям в Набта Плайе с полной уверенностью мы можем говорить о V тыс. до н.э., а если гипотезы Т. Брофи и Д. Селлерс верны, речь может идти уже о 16 500—30 000 гг. до н.э., если не еще о более ранней эпохе. Последняя дата может показаться сомнительной из-за того, что мы привыкли считать, что наблюдать за небом люди стали в гораздо более поздний период. Однако есть ряд обстоятельств, способных удревнить и эту дату. В 1979 г. в альпийско-дунайском регионе Германии была найдена пластинка из кости мамонта размером 38 на 14 мм с изображением человеческой фигуры, возраст которой составляет примерно 32 с половиной тысячи лет (рис. 2). Немецкий астроном Михаель Раппенглюк показал, что руки и ноги фигуры на костяной пластине расположены сходным образом со звездами в созвездии Ориона так, как они располагались 32 тысячи лет назад. Узкая талия изображает три звезды созвездия, левая нога короче правой, между ногами изображено нечто, напоминающее меч. На основании изучения этого древнего артефакта М. Раппенглюк пришел к выводу, что и 32 тысячи лет назад данное созвездие воспринималось как охотник. Если это предположение верно, то перед нами — самое древнее из известных на настоящий момент изображений небесного созвездия. Однако это было еще не все — на обратной стороне и по бокам пластины было нанесено 86 загадочных зарубок. Ученый предположил, что это — примитивный календарь беременности женщины, поскольку именно указанное число надо вычесть из количества дней в году, чтобы получить средний срок беременности. С Орионом же это число связано тем, что именно такое количество дней видна одна из главных звезд этого созвездия—Бетельгейзе. От себя добавим, что данное обстоятельство великолепно объясняет гиперсексуальность Ориона, отмеченную в мифах различных народов. С этой чертой небесного охотника великолепно согласуется и «меч» созвездия, изначально воспринимавшийся как огромный половой орган, что также нашло отражение в некоторых рассмотренных выше мифах. Поскольку германская находка, созданная в первобытную эпоху, определяла, судя по всему, продолжительность беременности всех женщин племени, то это обстоятельство, осмысленное в мифах как гиперсексуальность небесного охотника, к тому же зримо подчеркнутую общим контуром созвездия, логически вело к возникновению мифа об Орионе как прародителе всего племени. Таким образом, немецкая находка, великолепно объясняющая некоторые черты Ориона в более поздних мифах, позволяет констатировать существование мифа о нем уже во времена охотников на мамонтов. Следует отметить, что немецкая находка косвенным образом подтверждает предложенную Т. Брофи нижнюю датировку изображающих голову и плечи Ориона трех камней в «календарном круге» Набта Плайя 16 500 г. до н.э. Если охотники на мамонтов на территории Германии наблюдали данное созвездие 32 тысячи лет назад, то почему то же самое не могли делать обитатели долины Нила 18,5 тысячи лет назад?

Следующим обстоятельством, позволяющим определить хотя бы примерно время возникновения мифа о небесном охотнике, является чрезвычайная распространенность этого образа у многих народов мира, проиллюстрированная приведенными в начале этой главы примерами. При этом следует иметь в виду, что это созвездие далеко не всегда и везде воспринималось именно как охотник. Так, например, у многих американских племен Орион—это человек с отрубленной ногой, у навахо — он танцующий бог, у оджибва — создатель мира Нанабуш. Интересно отметить, что братом Нанабуша-Манабозо считался волк, который провалился в нижний мир, утонул и после воскрешения стал хозяином Царства мертвых. Таким образом, хоть мифы оджибва и не подчеркивают охотничью ипостась Ориона- Нанабуша, но зато они отмечают такую исключительно важную его деталь, как связь с волком и миром мертвых. Как показывает сравнительный анализ мифов, у многих народов созвездие Ориона воспринималось как палка, различные сельскохозяйственные орудия, весы, сеть, ножка стола, три животных, отрубленная рука, три волхва, три старухи. Не менее разнообразно и восприятие Плеяд. Различным народам оно виделось как сеть, сито, цыплята, курица с цыплятами, утка, гнездо или яйцо дикой утки, голуби, группа оленей, плуг, расстеленная на полу шкура, группа мальчиков, решето, муравьи, осиное гнездо, пчелиный рой, семь королей, не дошедших до Иисуса Христа, сандалии, ушные украшения или семь щенков.

Можно ли считать случайностью то, что множество народов на земном шаре, подчас разделенных между собою тысячелетиями и десятками тысяч километров, видели в созвездии Ориона образ именно охотника? Полагаю, что нет. Если мы сравним восприятие небесных созвездий у египтян и шумеров, или даже у принадлежащих к одной языковой семье греков и индийцев, мы увидим, что, за исключением некоторых ключевых эпизодов, внешне они подчас довольно сильно отличаются друг от друга. Тот факт, что Орион мог восприниматься как пажа или плуг, либо три марала у населения Сибири или человеческая рука у американских индейцев, показывает, что восприятие этого созвездия именно в антропоморфной форме, не говоря уже о его образе именно как охотника, отнюдь не было автоматически предопределено. Все это говорит о происхождении данного образа из единого источника. Можно еще предположить, что образ Ориона как охотника мог распространиться по Евразии путем заимствования от одного народа к другому. С некоторой натяжкой можно даже предположить, что путем заимствования он попал и в Африку либо наоборот. Но это предположение о заимствовании совершенно не подходит для объяснения распространения образа Ориона как охотника на двух других континентах. С учетом того, что до эпохи Великих географических открытий никаких контактов жителей Европы с Австралией не было вовсе, а с Америкой они были крайне эпизодические, это говорит об исключительной древности возникновения мифа о небесном охотнике. Еще менее вероятно случайное возникновение независимо друг от друга в различных концах света образов сопровождающих небесного охотника двух собак, связанных притом именно с загробным миром, и созвездием Плеяд как его жен. Все эти факты указывают нам на единый центр происхождения данного комплекса мифологических представлений. Причем время существования этого единого источника по необходимости должно быть исключительно древним, чтобы объяснить возможность контактов между собой предков жителей Европы, Азии, Африки, Австралии и Америки. До эпохи великих географических открытий был только один момент истории, когда далекие предки жителей всех земных континентов могли контактировать между собой и передавать друг другу те или иные мифологические представления. Если гипотеза о происхождении человечества из некого единого центра соответствует действительности, это была та эпоха, когда еще не разделенное на отдельные расы древнейшее человечество жило на своей изначальной прародине. По мнению большинства специалистов, этой изначальной прародиной является Африка. Согласно археологическим данным, черепа человека современного типа в Южной Африке датируются эпохой более 100 тысяч лет (Флорисбад и устье реки Клазис), возраст черепа из пещеры Ниах в Борнео — 40 тысяч лет. В результате этих же данных, «уже в конце 60-х годов у ученых не оставалось сомнений в том, что Американский континент начал заселяться 38—40 тыс. лет назад». Что касается Австралии, то этот континент был заселен людьми по крайней мере уже 40 тысяч лет назад.

Если сравнительно недавно вопрос о заселении земного шара решался на основании лишь одних археологических фактов, то в последнее время успехи генетики дают нам еще одну возможность определить время возникновения мифа о небесном охотнике. Специалисты в этой области считают, что первая вышедшая из Африки миграционная волна устремилась в Австралию: «Первые ветви неафриканского происхождения появляются на нашем дереве приблизительно 60—70 тыс. лет назад. Примерно тогда представители африканских племен вышли за пределы континента. Началась великая колонизация мира человечеством. Данные по изменчивости Y-хромосомы говорят, что первый маршрут древних людей, покинувших Африку, пролегал вдоль побережья Южной Азии. Эта миграционная волна докатилась до Юго-Восточной Азии и, пройдя Индию и обогнув северное побережье Индийского океана, свернула в Австралию». Как видим, выводы генетиков и археологов более или менее совпадают. До открытия европейцами Австралии ее жители практически не имели никаких контактов с обитателями других континентов. Поскольку миф о созвездии Ориона у них был зафиксирован в нескольких вариантах, этот факт свидетельствует, что данный миф уже существовал к началу миграции предков австралийцев из Африки 60—70 тыс. лет назад. В пользу этой более ранней даты говорит и то соображение, что предки индоевропейцев контактировали с предками будущих австралийцев и американских индейцев явно не в Юго-Восточной Азии и не на Камчатке. Если гипотеза о Черном континенте как о месте формирования всего человечества верна, то, скорее всего, последний контакт между ними происходил на территории Африки непосредственно перед началом миграции будущих австралийцев с территории этого континента.

Помимо этого есть и еще несколько доводов в пользу весьма раннего формирования мифа о небесном охотнике у первобытного человечества. Задавшись вопросом, какие созвездия древний человек мог выделить первыми в результате наблюдения за звездным небом, историк астрономии П.В. Щеглов приводит по этому поводу такие соображения: «Остается найти участок неба в зодиакальном поясе, через звезды которого можно было бы без особого напряжения фантазии провести очертания чего-нибудь знакомого, часто встречающегося в повседневной жизни. У меня не вызывает сомнения, что для жителей Северного полушария Земли этим местом является участок неба, где мы видим теперь созвездия Ориона, Тельца и Большого и Малого Псов. Конфигурация звезд, впоследствии ставшая созвездием Ориона, позволяет без всякого труда представить себе стоящего человека, замахнувшегося камнем или дубиной на что-то, угрожающее ему с правой стороны. Угроза эта вполне реальна: на охотника, наклонив рога и задрав хвост, мчится бык — голова его находится в Гиадах, а хвост — в Плеядах. Но наш охотник не одинок: за ним следуют две его верные собаки». Другие исследователи истории астрономии указывают на весьма раннее выделение человеком созвездий. Указывая на то, что современная конфигурация звезд Большой Медведицы напоминает ковш, а отнюдь не медведя, и основываясь на том, что, согласно астрономическим рассчетам, похожий на очертания этого животного вид данное созвездие имело лишь в глубокой древности, Ю.А. Карпенко отмечает: «Есть веские основания считать, что имя Медведица существует, по крайней мере, 100 тыс. лет»130. Однако, если это так, то и созвездие Ориона должно было быть выделено древними людьми, согласно приведенным П.В. Щегловым доводам, еще раньше. Еще одним фактором, позволяющим хотя бы косвенными методами определить время возникновение мифа о небесном охотнике, является то обстоятельство, что поклонение змеям, как будет показано во второй части данного исследования, возникло у человечества позже, чем миф об Орионе. Однако древнейший культ змеи, существовавший у далеких предков племени сан опять-таки в Африке, возник, по археологическим данным, примерно 70 тысяч лет назад. Следовательно, миф о небесном охотнике должен был возникнуть ранее указанной даты.

Исходя из имеющихся на сегодняшний момент в распоряжении науки данных, мы не можем с абсолютной точностью определить, когда именно у человечества возник миф об Орионе как о небесном охотнике-прародителе. Единственное, что мы можем заключить из этих данных, так это определить время, позднее которого он возникнуть не мог. И время это относится к эпохе первого разделения человечества и начала его расселения предположительно из Африки, т.е. примерно 60—70 тысяч лет назад. Датировка начала выделения древним человеком созвездий 100 000 лет тому назад позволяет высказать предположение, что сложение мифа об Орионе также произошло примерно в это же время. Примерно на эту же эпоху указывает и археологически засвидетельственный культ змеи, относящейся к более поздней, по сравнению с мифом о небесном охотнике, эпохе матриархата. В совокупности все эти данные позволяют утверждать, что миф о небесном охотнике является в буквальном смысле общечеловеческим мифом, возникшим на самой заре человеческой истории.

Попробуем выделить во всем множестве сохранившихся у различных народов вариантов общее содержание, присущее, по всей видимости, этому изначальному мифу. Во-первых, главным персонажем этого мифа является охотник, отождествляемый с созвездием Ориона или какой-то его частью. Эта общая черта объединяет мифы большинства африканских племен, жителей Азии, аборигенов Австралии и части американских индейцев, не говоря уже о рассмотренных в предыдущей главе индоевропейских примерах. Даже это краткое перечисление дает представление о поистине общечеловеческом масштабе распространения мифа об Орионе как об охотнике. При этом следует отметить, что центральноазиатские варианты этого мифа оказываются удивительно похожими на древнегреческие представления об Орионе и рисуют этого охотника как безжалостного истребителя всего живого. В тибетской легенде говорится о безжалостно истреблявшем живые существа охотнике, казахи видели в этом созвездии уже трех охотников, убивших слишком много животных и за это обращенных в звезды, а в алтайском варианте

Когольдей навлек на себя божественные проклятья свои обещанием перебить всех маралов. Легко понять, что небесный охотник стал покровителем земных охотников и следы поклонения ему встречаются нам у тувинцев и алтайцев, а также африканских чокве.

Как охотник Орион достаточно часто представлялся древним людям в сопровождении одной или нескольких собак, астральную проекцию которых могли видеть в отдельных звездах этого созвездия либо в соседних звездах. Многочисленные примеры этого мы видим по всей Евразии и значительной части Африки, однако на двух других континентах образы собак почти не встречаются. В Новом Свете исключением из этого правила является волк в качестве брата Нанабуша у оджибва. Это свидетельствует о том, что предки будущих австралийцев и американских индейцев покинули изначальную прародину человечества еще до одомашнивания собаки, но уже зная миф об Орионе.

Другой отличительной чертой небесного охотника можно назвать его половую силу, если не сказать гиперсексуальность. Фаллос у Ориона и связь этого созвездия с беременностью мы уже видим на пластине охотников на мамонтов, египетские тексты именуют Ориона похитителем женщин, а памятники искусства зачастую изображают его с эрегированным фаллосом. В качестве мужского органа мог восприниматься также и Пояс Ориона, как считает Р. Бьювел: «Фаллос был представлен звездами пояса Ориона, и, по всей видимости, именно они отражали сексуальную потенцию и оплодотворяющую способность звездного Осириса». Обратившись к описанию внешнего вида этого созвездия в античной традиции, мы видим, что Орион более чем вооружен: помимо дубины в руке он традиционно изображался еще и с мечом на поясе. Понятно, что подобное описание было обусловлено расположением звезд в данном созвездии, однако следует иметь в виду, что меч у Ориона мог появиться лишь после начала обработки человечеством металлов, т.е. не ранее медного или, что более вероятно, бронзового века. До этого же группа звезд, образующих сейчас ножны, воспринималась людьми как огромный фаллос. Без сомнения, это обстоятельство послужило одним из источников представления о гиперсексуальности Ориона в различных мифологических традициях, сохранившемся в том числе и у тех народов, которые шагнули в металлический век, и у которых общественное сознание заменило у небесного охотника фаллос на меч. Чукчи в Азии и туареги в Африке не сговариваясь видели в мече Ориона его половой орган, африканское племя темне также отмечало в этом созвездии половой орган, а финно-угры видели его в Поясе Ориона. В силу этого становится понятно, почему в различных внешне никак не связанных мифах персонаж, олицетворяющий это созвездие, оказывается прародителем большого потомства, а в ряде случаев — и целого народа. Многие мифы связывают это созвездие в качестве мужчины-охотника с девушками-Плеядами любовными узами, которые осуществились или только планировались небесным охотником. Такие представления мы встречаем у чукчей, азиатских эскимосов, мири, бенгальцев, бирманцев, тангутов, айнов в Азии, манжа, готтентотов и туарегов в Африке, а также у различных племен Австралии. Наряду с этим в мировой мифологии встречаются и более экзотичные варианты: у полинезийцев и индонезийцев Орион оказывается возлюбленным небесной девы, у чукчей его жена — созвездие Льва, у тангутов — красная звезда Гачари, в Месопотамии супруга Думузи-Таммуза — богиня Иннана-Иштар, олицетворение планеты Венеры. Следует отметить и распространение за пределами неиндоевропейского ареала и мотива гибели Ориона по вине женщины. Если в шумерском мифе Иннана-Иштар является непосредственной причиной гибели своего мужа, то у полинезийцев небесная дева, а точнее, запрет видеть ее лицо, является косвенной причиной гибели охотника за птицами. Отголосок данного сюжета присутствует в преданиях чукчей и тангутов, где жена из ревности ломает спину Ориону.

На примере последнего мотива в шумерской мифологии мы видим появление у Ориона другой его важной характеристики как владыки загробного царства. Обреченный своей женой на гибель, Таммуз, как об этом говорится в шумерском плаче по нему, становится «государем Преисподней, владыкой могилы». Африканское племя сонге в одной из звезд Пояса Ориона видело охотника по имени Ветер, который уносит души людей в страну мертвых, а в другой звезде, что весьма показательно, — собаку этого охотника. У американских индейцев, как уже отмечалось выше, правителем загробного мира считался Волк, брат Нанабуша-Ориона. Племя сонге в Африке в третьей звезде Пояса Ориона, помимо охотника-Ветра и его собаки, видело первопредка людей и всех млекопитающих. Таким образом, у них это созвездие оказывалось одновременно и первопредком, и связанным с загробным миром охотником, и его собакой. Представление об Орионе как о своем первопредке мы видим и на обширных просторах Евразии у венгров и японского клана Мори. В Южной Америке оно встречается у индейцев чаяуита, живущих в Андах.

На примере различных народов, стоящих на разных ступенях общественного развития, мы видим, какое подчас значительное место могло занимать созвездие Ориона в их религиозных представлениях. Стадиально один из древнейших образов мы видим у племени амазонских индейцев десана, представлявших это созвездие как охотника — Хозяина Животных и определявших по нему смену времен года. У живущих в Северной Америке оджибва Нанабуш-Орион выступает уже как создатель мира и владыка тайн магии, которыми он делится с людьми. Согласно мифам другого североамериканского индейского племени — вичита — именно Орион своей охотой положил начало мирозданию, запустив механизм движения небесных светил. Об исключительной значимости, которое могло занимать это созвездие в мифологии древних людей, говорит и тот факт, что африканское племя луба-касаи видело в центральной звезде Пояса Ориона охотника-сына духа Tshame, который после христианизации был отождествлен с Иисусом Христом. Манжа и банда, два другие восточноафриканские племени, считали это созвездие своим культурным героем Сето. Когда охотники и собиратели постепенно перешли к скотоводству и земледелию, вид занятий Ориона у некоторых народов стал меняться. На примере шумерских текстов мы видим, что это созвездие стало именоваться «Верный Пастух Небес», а потом и «Владыка Хлебов», точно такая же связь с сельским хозяйством присутствует и у египетского Осириса. Соответственно, с переходом к государственности изменилась и социальная проекция: во время коронации священный брак Таммуза и Иннаны воспроизводили теперь цари и жрицы шумерских городов-государств, а в Египте с Орионом-Осирисом отождествлялся каждый умерший фараон. Таким образом, приведенные в этой главе примеры показывают как исключительную древность мифа о небесном охотнике, возникшем на самой заре человеческой истории у еще не разделившегося человечества, так и его исключительную значимость для многих народов Земли. Спустя многие тысячелетия он сохранялся в людской памяти под разными именами, но, несмотря на это, в его описании в различных местах Земли неизменно проступали общие черты.

Вернуться к оглавлению

  • Автор: Prokhorova |
  • Раздел: Главы |
  • Дата: 21-01-2014 19:45 |
  • Просмотров: 923

Вернуться к оглавлению

В индоевропейской традиции присутствует целый ряд персонажей, схожих с белорусским Боем, рассмотрение которых может позволить нам гораздо лучше понять процесс сложения образа великого охотника. Как мы помним, одной из устойчивых характеристик прародителя белорусов является наличие у него двух собак. В греческой мифологии хорошо известен охотник и его две собаки. Это Орион, отождествляемый с одноименным созвездием. О древности этого образа красноречиво говорит тот факт, что уже в «Илиаде» Гомер связывает с ним «собачью» звезду Сириус: «Псом Ориона ее нарицают сыны человеков» (ХХП, 29) и притом говорит об этом как о чем-то общеизвестном и не требующим дополнительных пояснений. Кроме созвездия Большого Пса, в состав которого входит Сириус, с Орионом Эратосфен связывает и созвездие Порциона или Малого Пса40 и, таким образом, этот охотник, точно так же как Бой белорусам, представлялся грекам с двумя собаками. В другой своей поэме Гомер отмечает красоту этого охотника — великаны Отое и Эфиальт «всех красотой затмевали они, одному Ориону в ней уступая» («Одиссея», XI, 310) и дает такое описание его внешности:

После Миноса явилась гигантская тень Ориона;

Гнал по широкому Асфодилонскому лугу зверей он —

Их же своею железной ничем не крушимой дубиной Некогда сам он убил на горах неприступно-пустынных. («Одиссея», XI, 572—575).

Аполлодор так кратко пересказывает связанные с ним предания: «Артемида же убила Ориона на острове Делосе. Об Орионе говорят, что его родила земля и он был огромного роста. Феркид же говорит, что он был сыном Посейдона и Эвриалы. Посейдон одарил его способностью ходить по морю. Он женился на Сиде, которую Гера низвергла в Тартар за то, что та осмелилась состязаться с ней в красоте. Затем, прибыв на остров Хиос, он посватался к дочери Ойнопиона Меропе. Ойнопион напоил его пьяным и уснувшего ослепил, после чего выбросил на берег моря. Орион, придя в кузницу Гефеста и похитив одного из детей, посадил себе на плечи и приказал вести его к восходу солнца. Придя туда, он вновь прозрел, подставив глаза жгучим лучам солнца. После этого Орион поспешил сразиться с Ойнопионом, но Посейдон укрыл последнего в подземном доме, построенном Гефестом. Влюбившаяся в Ориона Эос похитила его и доставила на остров Делос. Афродита вселила в нее постоянное желание, отомстив ей за то, что она разделила ложе с Аресом. Орион же, как говорят некоторые, погиб, когда приглашал Артемиду состязаться с ним в метании диска, но, по сведениям других, Орион был застрелен Артемидой из лука, когда пытался совершить насилие над Опидой, одной из дев, прибывших от гиперборейцев». По другим мифам, Орион, влюбившись в Меропу, дочь правителя Хиоса, в угоду ей очистил весь остров от зверей. Однако поскольку Ойнопион все откладывал свадьбу, не желая иметь такого зятя, Орион, однажды напившись пьяным, ворвался в покои Меропы и изнасиловал ее, после чего заснул, а Ойнопион, пользуясь этим, ослепил его. О смерти Ориона Эратосфен приводит другую версию мифа: не найдя Ойнопиона, Орион явился на Крит и стал охотиться с собаками на дичь, угрожая, что уничтожит всех зверей на земле. Разгневавшись этим, богиня Гея наслала на него огромного скорпиона, от укуса которого Орион умер.

Об оппозиции рассматриваемого персонажа новому поколению богов, помимо гибели Ориона от рук олимпийской богини, говорит как версия о его происхождении от земли, так и то, что его жена была низвергнута в Тартар, в котором, согласно греческой мифологии, находились представители предыдущего поколения богов. Источники описывают Ориона великим охотником, да и сам он себя считал «искуснейшим ловчим». Как и у Боя, у него две собаки, а из описания Гомера следует, что вооружен он был дубиной, — подробность, отсутствующая в белорусских легендах, но вытекающая из этимологических данных.

Как и прародитель белорусов, Орион наделен бьющей через край сексуальной энергией. Из известий античных авторов следует, что помимо жены его возлюбленными были богини Эос и Артемида, которую латинские авторы называют Дианой; кроме того, он совершил насилие над Меропой и пытался совершить его над гиперборейкой. Кроме того, Гигин добавляет такую существенную подробность: «Когда Плейона и ее дочери проходили по Беотии, Орион, распалясь желанием, захотел сойтись с нею против ее воли. Она пустилась в бегство, и Орион безуспешно преследовал их семь лет. Но Юпитер сжалился над девами и поместил их среди созвездий, и впоследствии некие астрономы назвали их хвостом Тельца. Поэтому взору представляется, что Орион до сих пор преследует их, убегающих на запад». Остается добавить, что Плейона была матерью семи сестер Плеяд, давших название одноименному созвездию, которое у греков, как и у многих народов, так или иначе, связывалось с созвездием Ориона.

Однако Орион, в отличие от Боя, не фигурирует в качестве родоначальника греков либо какого-нибудь другого народа. Данное несоответствие снимается, если мы сопоставим между собой два сравнительно малоизвестных греческих мифа. Первый повествует о происхождении самого Ориона: «Аристомах рассказывает, что некий Гирией, желавший иметь сына, дал в Фивах обет. Юпитер, Меркурий и Нептун пришли в гости к Гириею и велели принести жертву для рождения сына. С жертвенного быка сняли шкуру, боги излили в нее семя, а затем по приказу Меркурия шкура была зарыта в землю. Когда родился обещанный сын, его назвали Орионом. Он якобы помещен среди созвездий. Нечто подобное о рождении Ориона рассказывает Гесиод». Как видим, в этом варианте мифа Орион оказывается не столько сыном своего земного отца, сколько эманацией трех великих богов-олимпийцев. Однако в греческой мифологии встречается лишь один-единственный астральный миф, где эти три бога выступают вместе. И миф этот повествует об их астральном браке с Плеядами, за которыми, как выше уже отмечалось, семь лет безуспешно гонялся Орион: «Рассказывают, что числом Плеяд семь, но никому не дано разглядеть больше шести.

Причину этого объясняют тем, что шесть из семи сожительствовали с бессмертными богами: три с Юпитером, две с Нептуном, одна с Меркурием, последняя же, считают, была супругой Сизифа. Из их числа от Юпитера Электра родила Дардана, Майя — Меркурия, Тайгета — Лакедемона. От Нептуна Алкиона родила Гириея, Келено — Лика и Нектея». Поскольку сын Нептуна и Алкионы и был тот самый Гирией, ставший земным отцом Ориона, оба сюжета окончательно переплетаются. С учетом того, что мифы об олимпийском поколении богов накладывались на мифы о предшествующих божествах, частично приписывая новому поколению богов деяния и атрибуты богов предшествующих, а частично принижая прежних божеств, низводя их до уровня второстепенных, а то и третьестепенных персонажей, оттесненных на периферию новой мифологии, можно предположить, что и образ Ориона подвергся подобному же принижению. Следует подчеркнуть, что все три олимпийских бога, эманацией которых, по другому мифу, становится Орион, одновременно являются и небесными планетами — Юпитером, Нептуном и Меркурием. Таким образом, брак трех этих богов с Плеядами является астральным браком, а в мифах неиндоевропейских народов нам будет неоднократно встречаться мотив брака Ориона с Плеядами. Нечего и говорить, что с мифо-астрономической точки зрения брак между собой двух соседних созвездий гораздо естественнее, нежели брак созвездия с тремя планетами Солнечной системы. Поскольку и греческая традиция сохранила мотив преследования Орионом Плеяд, мы можем с достаточной степенью уверенности считать, что первоначально в мифе речь шла о браке между двумя созвездиями и лишь впоследствии, с падением значения рассматриваемого образа и возвышением олимпийских богов, фигура Ориона в нем оказалась заменена на Зевса, Посейдона и Гермеса. Но если это так, то небесный охотник оказывался родоначальником царей- эпонимов дарданцев и лакедемонцев. Таким образом, устраняется единственное существенное отличие между Боем и Орионом.

Хотя классическая греческая мифология не связывала напрямую собак Ориона с культом мертвых, тем не менее и там чудовищный

пес Кербер является стражем загробного мира. В мифах он считался единственным псом-стражем владений Лида, однако, согласно Гесиоду, у него был, если так можно выразиться, брат. Кербер считался порождением Тифона и Ехидны, а это чудовище родило именно двух собак:

Для Гериона сперва родила она Орфа-собаку;

Вслед же за ней — несказанного Кербера,

страшного видом,

Медноголосого адова пса, кровожадного зверя...

Великан Герион жил на острове Эрифия, «в обители мрачной», как его называет Гесиод. Этот остров располагался на крайнем западе — в стране, традиционно связываемой со смертью и загробным миром. Подтверждает эту связь острова с царством мертвых то, что оба эти мест связываются между собой деятельностью Геракла, являясь его десятым и двенадцатым подвигами. Во время десятого подвига, связанного с похищением коров Гериона, герою пришлось убить сторожившего их пса Орфа, а во время двенадцатого — вывести на время из Аида полузадушенного Кербера. Очевидно, что оба деяния в определенном смысле дублируют друг друга, являясь посещением потустороннего мира, связанными с победами над стерегущими их собаками. Само имя Орта (букв. — «ранний», «утренний» или «всегда на страже»), первого пса, этимологически перекликается с именем Ориона.

В еще большей степени сохранился миф об изначальном прародителе своего народа у армян. У них он известен под именем Хайк (вариант — Гайк), по его Имени Армения называется Хайк, а сами армяне — хайки. Для нашего исследования весьма важно, что в переводе Библии на армянский язык созвездие Ориона названо Хайком, а в народной песне это же созвездие называется Хэк-Хайк. Прародитель армян слыл также распорядителем времени и, по утверждению космографа VII в. Анания Ширакаци, месяцы древнеармянского календаря считались сыновьями и дочерями

Хайка46. Традиция относит время его жизни к Ш тысячелетию до н.э. Считалось, что 11 (23) августа 2492 г. до н.э. Хайк убил Бела, отождествляемого армянскими летописцами с библейским Нимвродом, и положил тем самым начало истории армянского народа. Эта дата стала началом армянского летоисчисления. О глубокой древности мифа о Хайке как прародителе армянского народа говорит и то, что этноним хай и страна Хайяся упоминаются уже в древнехеттских источниках XIX в. до н.э. Согласно народной этимологии само имя Хайк значило «исполин», а внук предка армян Кадм называл своего деда «великий между полубогами». О том, что Орион-Хайк был охотником, и притом умелым, свидетельствуют обращенные к нему слова Бэла, который, предлагая ему подчиниться его власти, предлагал ему: «Живи мирно в моем доме, обучая у меня дома отроков- охотников». Необходимо отдать должное Мовсесу Хоренанцу и епископу Себеосу, которые, несмотря на то что были церковными авторами, бережно сохранили и записали языческие мифы своего народа, ограничившись их приведением в соответствие с библейской хронологией,— случай достаточно редкий среди христианских писателей. Согласно Мовсесу Хоренанцу, Хайк был четвертым потомком Иафета и одним из исполинов, которые хотели построить Вавилонскую башню: «Одним из них был Иапетостеев Хайк, именитый и храбрый нахарар, меткий стрелок из могучего лука. (...) Сам Хайк... славился среди великанов своей храбростью и выступал против всех, кто стремился к единоличной власти над великанами и богородными героями». Затем с тремя сотнями людей он отправился на север: «Ибо Гайк ушел из Вавилона вместе с женой и детьми и со всеми домочадцами, отправился и поселился в Арарадской долине, в доме у подножия горы, который впервые построил отец Зерван вместе с братьями. Затем Гайк оставил (этот дом) в наследство внуку своему Кадмосу, сыну Араменака, а сам отправился оттуда еще дальше в сторону севера, пришел и поселился на высокой равнине, и равнина это получила название Гайк, по имени отцов. А страна по тому же примеру получила название Гайк, т.е. гайский народ. Вот этот Гайк, могучий силой, статный, с мощным луком, сильный боец.

В это время в Вавилоне воцарился охотник-исполин, Бэл Титанит, обожествленный властелин, с могучей силой, и велика была краса его выи. Он был властелином всех народов, рассеявшихся по лицу всей земли». По поводу древнейшего названия Армении и второй средневековый летописец, Мовсес Хоренанци, однозначно заявляет: «Страна же наша, по имени нашего предка, называется Хайк».

Что же касается воцарившегося в Вавилоне Бела, то Хоренанци отождествляет его с греческим Кроном и легендарным библейским Небротом-Нимвродом (современные исследователи полагают, что образ его восходит к семитскому богу Белу). Узнав, что Хайк не хочет подчиниться его власти, Бел пошел на него походом, и решающая битва произошла у озера Ван. Согласно Себеосу, при первой встрече Хайк бежал от Бела, тот стал его преследовать и, когда враги наконец сошлись, Хайк предложил Белу вернуться назад, иначе, пригрозил прародитель армян, «ты сегодня умрешь от моих рук, ибо моя стрела никогда не дает промаху». В ответ Бел вновь предложил ему подчиниться и, как уже говорились выше, учить охотников в его доме. Поняв, что царь Вавилона стремится подчинить его силой, Хайк убивает Бела. Мовсес Хоренанци описывает это так: «Увидев это, Хайк, вооруженный луком, устремляется вперед, приближается к царю, туго натягивает широкий как озеро (лук) и трехперой (стрелой) попадает в нагрудную пластину...» У Себеоса при описании этого же эпизода появляются дополнительные подробности. Услышав предложение Бела учить его охотников, «ответил ему Гайк и говорит: ‘Ты собака, и из стаи собак ты и твой народ, вот за то я сегодня же опорожню мой колчан на тебя”. А царь Титанид был мощно вооружен и вполне полагался на свое вооружение. Яфетид же Гайк приблизился, держа в руках лук, подобный сильной кедровой палице. Он остановился и приготовил лук против него. Он поставил на землю рядом с собой колчан до кольца исполинского пояса и, поднатужившись, со всех сил пустил стрелу, которая пробила железные латы и сквозь медный щит пронзила мясного истукана и вонзилась в землю». Во-первых, мы видим, что прародитель армян устойчиво связывается с числом три: триста человек отправилось с Хайком на север, а выпущенная им стрела называется трехперой. Можно предположить, что вся эта числовая символика не случайна, а связана с тремя яркими звездами, образующими так называемый «пояс Ориона» — одну из наиболее отличительных черт данного созвездия. Этот пояс, названным исполинским, также фигурирует в описании Себеоса. Во-вторых, у того же автора мы видим уподобление лука Хайка «сильной кедровой палице», которое, в сочетании с данными этимологии и очертаниями созвездия Ориона, недвусмысленно говорит о том, чем первоначально был вооружен прародитель армянского народа. На месте своей победы он основал селение Хайк, названное им своим именем, которое впоследствии дало название всей стране. Легко заметить, что миф о Хайке достаточно искусственно был привязан армянскими летописцами к библейской истории, и первоначально исполин-родоначальник занимал гораздо более высокое место в армянском языческом пантеоне, нежели то, о котором решились упомянуть церковные писатели. Поскольку сам Бел был отождествлен Мовсесом Хоренанци не только с Нимвродом, но и с Кроном, что подтверждается требованиями Бела, чтобы все почитали его не только как царя, но и как бога, то противоборство с ним Хайка по своему значению соответствует борьбе различных поколений богов в греческой мифологии. Кроме того, если эта параллель с греческой мифологией имеет под собой основание, то она лишний раз свидетельствует о почтенной древности Хайка-Ориона, отнесенного армянским летописцем к доолимпийскому поколению богов. В пользу былого божественного статуса армянского первопредка говорит и его связь как с небесным созвездием, так и с календарем — черты, отнюдь не свойственные обычному земному родоначальнику. Наконец, внук Хайка называет его прямо полубогом — максимально возможная степень превознесения, возможная в христианский период, когда записывались древние мифы. Наконец, Н.О. Эмин отмечает, что армяне своего родоначальника и произошедших от него царей из династии Хайкидов называли каджами, т.е. духами, богами56.

Из того, что нам уже стало известно из славянской и греческой мифологии, у армянского Хайка отсутствуют лишь немногие черты — бьющая через край сексуальность, сопровождающая его пара собак, связанных с погребальным культом. Поскольку Хайк и так считался родоначальником всего народа, раннесредневековые армянские письменные источники вполне могли и не акцентировать внимание на этой и так само собой подразумевающейся черте своего первопредка. Что касается собак, то мы их можем увидеть вместе с Хайком, правда, не на страницах летописи, а на рельефе гробницы царей династии Аршакидов в Ахце (рис.1). Следует отметить, что данный рельеф, непосредственно связанный с царским культом, датируется ГУ в. н.э. и является первым из дошедших до нас памятником собственно армянского искусства, что достаточно показательно уже само по себе. Вот как описывает изображенную на нем сцену искусствовед Н.С. Степанян: «Сюжет рельефа, на котором изображена борьба с вепрем, найденного в этой подземной усыпальнице, может быть расшифрован как история прародителя армян — легендарного Хайка, превращенного, согласно легенде, после смерти вместе со своими охотничьими собаками в созвездия Ориона и Гончих Псов. Легенда эта космогонического характера, но вместе с тем она отразила и древние этнические изменения, процесс формирования армянского народа. Вепрь—тотем. Как на земле великан и охотник Хайк боролся с дикими зверями, так и на небе он борется с их символом, превратившись в созвездие, продолжает свою борьбу. Фигура обнажена, сам Хайк-Орион — тоже охотничий тотем». Нечего и говорить, что данный рельеф подчеркивает роль Хайка как охотника, на которую имеется лишь намек в письменных источниках. Правда, на рельефе он вооружен копьем, а не дубиной или луком, но данную деталь можно отнести за счет присущей мифологии многовариативности. Самое главное, что данный рельеф показывает двух сопровождающих Хайка собак, являющихся, как было показано выше, верными спутниками славянского Боя и греческого Ориона и представлявших существенный элемент первоисточника данного мифологического образа.

Что касается связи собак с загробным миром, то в армянской мифологии присутсвовал образ небесных собак Аралезов, которые лизали раны павших в боях храбрых воинов и тем снова оживляли их. Хоть аралезы и не отождествлялись напрямую с собаками Хайка, однако и последние, будучи созвездиями, точно так же являлись именно небесными собаками. Отметим также, что «у армян души усопших и их культ тесно связывался со звездами». Считалось, что каждый человек имел свою звезду, которая меркнет в случае опасности. Связь культа умерших со звездами у армян была такой тесной, что клятва этими небесными светилами приравнивалась по значимости к клятве могилой отца: выражение «Да будут свидетелями те большие и малые звезды!» вполне могло использоваться вместо «Да будет свидетельницей могила моего отца!»58 С учетом того, что сам первопредок армян превратился в небесное созвездие, такая тесная связь является весьма показательной.

Как мы видим, армянская мифология дает нам наиболее полный вариант рассматриваемого нами мифа, в котором присутствует охотник-первопредок, отождествленный с созвездием Орион и обожествленный после смерти. Вместе с ним различные источники фиксируют такие его атрибуты, как пояс, двух собак и оружие, в качестве исходного варианта которого с достаточной степенью достоверности реконструируется палица, которая затем может заменяться на лук или копье. Все эти обстоятельства позволяют нам рассматривать миф о Хайке как своего рода эталон для сравнения с другими индоевропейскими мифами о небесном охотнике. Такая удивительная сохранность армянского мифа объясняется как достаточно бережным отношением средневековых летописцев к преданиям своего народа, несвойственное большинству их христианских собратьев в других странах, так и, возможно, весьма ранним выделением армян из индоевропейской общности, что могло способствовать сохранению архаичных представлений. Так, по мнению американских лингвистов Г. Трегера и X. Смита, армяне были вторым народом, отпочковавшимся от индоевропейского массива примерно в 2300-х гг. до н.э. Эта дата весьма близка к легендарному началу армянского календаря, начинающего отсчет со дня победы Хайка над Белом.

Следующим индоевропейским народом, где мы видим образ охотника с двумя собаками, являются германцы. Это Один-Вотан, верховный бог скандинавской мифологии. Хоть сохранность этого образа с интересующей нас точки зрения у германцев заметно хуже, чем у армян, однако и у него встречается целый набор существенных черт, уже знакомых нам по предыдущему изложению. Во-первых, это неоднократно отмечаемая скандинавскими сагами любвеобильность Одина, в которой он может легко соревноваться с греческим Зевсом. Хоть об Одине прямо не говорится как о прародителе германцев или хотя бы одних скандинавов, тем не менее есть целый ряд косвенных черт, указывающих на былое существование этого представления Поскольку от Одина вели свой род не только скандинавские конунги, но англосаксонские короли, можно предположить, что первоначально существовал миф о происхождении от этого бога всех германцев, который, по мере усиления королевской власти, трансформировался в миф о божественном происхождении одних только носителей верховной власти, призванный возвеличить правителей и выделить их из общей массы рядовых общинников. О существовании первоначальной формы мифа достаточно прозрачно указывает такой эпитет Одина, как Альфедр, буквально — «всеотец». Хоть «Младшая Эдда» относит этот эпитет исключительно к богам, однако след первоначальных представлений проскальзывает в том, что там же данный бог оказывается отцом всех павших воинов: «Одина называют Всеотцом, ибо он отец всем богам. И еще зовут его Отцом Павших, ибо все, кто пал в бою, — его приемные сыновья». Кроме того, в «Старшей Эдде» сохранился миф о происхождении трех основных сословий человеческого общества. Согласно «Песне о Риге», Хеймдалль, называемый здесь Ригом, по очереди посещает три дома с живущими там человеческими парами. Через девять месяцев женщины, соответственно, рожают детей: Трэла (букв. — «раб»), Карла (букв. — «мужчина») и Ярла (собственно титул высшего представителя родовой знати). Эти три ребенка становятся родоначальниками трех основных сословий скандинавского общества — рабов, свободных крестьян-бондов и военной аристократии. Здесь мы видим относительно позднюю трансформацию исходного сюжета о происхождении трехчленной структуры индоевропейского общества. Сам Хеймдалль, «светлейший из асов», является сыном Одина и, как его отец, тесно связан с мировым древом Иггдрасилем. Слух Хеймдалля, равно как и глаз Одина, спрятан под корнями этого дерева. Эти, а также некоторые другие обстоятельства привели Р. Мейснера и некоторых других ученых к выводу, что первоначально под Ригом в указанной песне подразумевался не Хеймдалль, а сам Один. И хоть Риг здесь выступает не прародителем человечества в собственном смысле, а лишь создателем его социальной структуры, в сочетании с уже приведенными фактами есть все основания предположить, что первоначально Один мог почитаться как родоначальник всего племени и лишь позднее трансформировался в предка различных королевских родов и бога — покровителя воинов. Во-вторых, Один в неприкосновенности сохранил другую важную черту небесного охотника — связь с собаками. Правда, это даже не собаки, а волки по имени Гери и Фреки — «жадный» и «прожорливый», сопровождающие своего хозяина. О тесной связи и взаимозаменяемости образов собаки и волка в индоевропейской мифологии не раз говорили исследователи.

В-третьих, Один самым непосредственным образом связан с потусторонним миром и культом мертвых, о чем красноречиво говорит один из его эпитетов — «Отец павших». Верховный бог скандинавской мифологии одновременно является и хозяином Вальгаллы — рая, куда могут попасть только храбрые воины. Оказавшиеся там избранные бесконечно пируют, сражаются и охотятся в небесных чертогах. В-четвертых, хоть как верховный бог Один уже не является охотником по преимуществу, отдельные элементы связи с этим занятием в его образе сохранились. По скандинавским мифам в последней эсхатологической битве Один сражается с волком Фенриром и гибнет в его пасти, а в поздних континентальных немецких легендах Вотан является предводителем «дикой охоты» душ мертвых воинов. Наконец, именно наличие многочисленных черт исходного архетипа, очевидно, и побудило Саксона Грамматика сблизить скандинавского Одина и западнославянского Боя, объявив мифического персонажа другого народа сыном своего бывшего верховного бога.

Тем не менее, несмотря на множество черт, роднящих Одина с уже рассмотренными персонажами, у него есть от них и одно существенное отличие: ни один германо-скандинавский источник не указывает на связь их верховного языческого бога с созвездием Ориона. Это могло бы поставить под сомнение все перечисленные связи, если бы не одно обстоятельство: женой Одина была богиня Фригт, а скандинавы Пояс Ориона называли Веретеном Фригги. Еще одним косвенным доказательством связи Одина с созвездием Ориона является его восьминогий конь Слейпнир. Как отмечают исследователи, образ восьминогого животного был заимствован индоевропейцами у финно-угров. В этой связи весьма показательно, что в фольклоре ербогаченских эвенков восьминогий конь принадлежит Мангы-Дёромго. Этот герой, отождествляемый ими с созвездием Ориона, описывается опять-таки как небесный охотник с тремя глазами во лбу, убивший на небе лося, которого эвенки видели в четырех звездах ковша Большой Медведицы. К этому остается еще добавить, что на Слейпнире сын Одина ездит в царство мертвых, что дополнительно указывает на связь этого мифологического животного с шаманизмом, в котором колдун именно на коне посещает загробный мир, равно как и на связь с этим миром хозяина этого коня. В силу этого мы вправе предположить, что и Один был некогда связан с созвездием Ориона и, таким образом, по праву может входить в круг родственных друг другу мифологических образов.

Культ Ориона, по всей видимости, присутствовал и у ираноязычных кочевников, населявших огромные просторы евразийских степей. На многих так называемых оленных камнях, относимых исследователями к скифской эпохе, в Монголии, Туве и на Алтае присутствует символ в виде трех косых параллельных линий, нанесенных всегда в верхней части лицевой стороны камня. Г.Н. Потанин первым связал данное изображение с расположением созвездия Орион, и этот вывод впоследствии поддержали многие отечественные и зарубежные ученые. Данный знак сохранился у многих кочевых народов Сибири и после окончания скифской эпохи. Д.Г. Савинов отметил его связь с тремя охранительными чертами, которые при проводах умерших проводят по земле тувинские шаманы, а В.Д. Кубарев указал как на три параллельных жгута из оленьей шерсти, вшитых в лобную часть одной из шаманских шапок, так и соотнес его с китайской триграммой: «Например, древние китайцы цянь (небо) обозначали также символом = состоящим из трех горизонтальных параллельных черт. А сам факт расположения знака триграммы в верхней части жертвенных стел и оленных камней еще больше подчеркивает связь этих памятников с культом Неба и Земли. Ведь вертикально установленный камень, по представлениям древних, являлся “космическим столпом” между Небом и Землей». Подводя итог современного осмысления данной группы памятников, В. Семенов пишет: «Очевидно, что оленные камни отражают способ статистического моделирования пространства и помещаются всегда в условном центре мифологического мира... Он (оленный камень. — М.С.) может рассматриваться как центр локуса, как мемориальный знак в связи с установкой у кургана или некрополя или в поминальных комплексах (в местах жертвоприношений в Монголии из оленных камней сложены стены, ограждающие священную территорию), как генетативный символ (первопредок) и, в последнюю очередь, как памятник изобразительного искусства... На оленном камне как воплощенной модели мира выделяется “верх”, отмеченный тремя косыми линиями. Они наносятся на лицевой стороне камня, и их интерпретация чрезвычайно важна. Можно сказать, что три линии наряду с ожерельем и поясом являются важнейшими инсигниями с наибольшей семантической нагрузкой. Но если ожерелье и пояс позволяют видеть в оленном камне образ человека, то косые линии, нанесенные на месте лица, указывают на некую иную, не вполне человеческую природу скрывающегося в камне персонажа». Весьма интересно и совпадение данного знака на оленных камнях и китайской триграммой. Исследователи неоднократно отмечали факты заимствования китайцами отдельных индоевропейских мифологических сюжетов. В свете нашего исследования для нас особенно интересен тот факт, что китайцы являются единственным неиндоевропейским народом в Северной, Центральной и Восточной Азии, который представляет созвездие Большой Медведицы в виде колесницы. С учетом того, что колесницы были индоевропейским изобретением, В. Евсюков и С. Комиссаров совершенно справедливо видят в этом факте результат заимствования жителями Поднебесной у своих северных индоевропейских соседей как самой колесницы, так и связанных с нею мифов. Но если китайцы заимствовали от индоевропейцев название одного созвездия, они вполне могли заимствовать от них и символику, связанную с другим созвездием. В пользу данного направления заимствования говорит и тот факт, что самое знаменитое собрание триграмм для гадания «И цзин», больше известное во всем мире как «Книга перемен», на самом деле называется «Чжоу и», что можно перевести как «(Канон) перемен (эпохи) Чжоу». По одной из трех версий, авторство «Чжоу и» принадлежит Вэнь-вану — основателю династии Чжоу в Китае, правившему в ХП—XI вв. до н.э. Согласно самим древнекитайским источникам, племена чжоу вторглись в Поднебесную с запада из района современного Синьцзяна, причем основную их боевую силу составляли конница и колесницы. На основании целого комплекса источников современные исследователи видят в чжоусцах представителей белой европеоидной расы. Таким образом, совпадение изображений на оленных камнях в зоне расселения скифских племен с триграммой из китайской «Книги перемен», создававшейся, как следует из самого ее названия, не без индоевропейского влияния, оказывается не случайностью, а результатом заимствования китайцами отдельных элементов духовной культуры пришедших с запада завоевателей. Сама же триграмма цянь в «Чжоу и» обозначала такие принципы, как творчество, крепость, небо, отец.

Хоть в Древней Индии очертания созвездий были другие, нежели в античной Греции, но и там созвездие Ориона связывалось с темой охоты. Появление сюжета охоты среди звезд индийцы объясняли с помощью мифа о жертвоприношении Дакши. Согласно ему, на это жертвоприношение были созваны все боги, кроме Рудры — дикого и яростного бога-охотника, жившего в северных горах, в котором воплощались все разрушительные силы и самые грозные, устрашающие свойства богов. Узнав, что он был обойден приглашением, бог-охотник разъярился и набросился на остальных богов, нанося им различные увечья. Кроме того, он сорвал и само жертвоприношение: «Рудра пронзил жертву стрелою, и она, превратившись в антилопу, устремилась в небо. Там она стала созвездием Мригаширша (“голова антилопы”). И поныне можно видеть на ночном небе в созвездии Мригаширша голову пронзенной стрелой антилопы, а в созвездии Ардра — дикого охотника, который гонится за нею». Остается добавить, что созвездие Мригаширша состоит из трех звезд, частично соответствующих греческому созвездию Ориона, а в созвездие

Лрдра входит а созвездия Ориона. Кроме того, согласно другому варианту этого астрального мифа, боги сами призвали Рудру, чтобы он покарал бога Праджапати за стремление к кровосмесительной связи. Согласно ему, Праджапати воспылал страстью к собственной дочери Ушас, которая, пытаясь спастись, обернулась ланью-самкой, но Праджапати обернулся самцом. Увидевший это Рудра пришел в ярость и хотел уже поразить кровосмесителя, но тот обещал ему власть над зверями, и в результате одним из эпитетов Рудры стал Пашупати — Владыка зверей. Более раннее изложение данной версии встречается нам в Ригведе (далее — РВ), где Рудра все-таки поражает виновника инцеста:

Стрелок дерзко пустил стрелу в него.

Бог (Небо) вложил (свой) пыл в собственную дочь.

(РВ 1,71, 5).

Как отмечают исследователи, этот сюжет уже в ведийские времена передавался в астральном плане, причем Праджапати отождествлялся с созвездием Мригаширша, Ушас — с созвездием Рохини (Тельца), Рудра — с созвездием Ардра. «Шатапатха-брахмана» сообщает, что от кровосмесительной связи Праджапати со своей дочерью Ушас родился мальчик. Поскольку он плакал, то Праджапати, для освобождения его от зла, дал ему имя72. Соответственно, и люди, давая имена своим детям, воспроизводят в этом ритуале первое действие подобного рода, произведенное этим богом, ставшее мифологическим прецендентом.

Авторы гимнов почтительно именуют его «Рудра, Асура великого неба» (РВ II, 1, 6), подчеркивая, что

От владыки этого огромного мира,

От Рудры никогда ведь не отдаляется асурская сила!

(РВ П, 33,9).

В другом месте авторы гимна отмечают:

Мы не хотим тебя прогневать, о Рудра, ни поклонениями. Ни плохой похвалой, о бык, ни совместным призывом

(других богов!)

(РВ П, 33,4).

Из этого отрывка следует, что еще в ведийские времена Рудру призывать следовало отдельно от других богов индийского пантеона. Как отмечают комментаторы, и жертвы ему приносились в другом месте, чем другим богам, а именно в северной стороне, а не в восточной. С учетом того, что и жил он одиноко на севере, отдельно от других богов, и не был приглашен на жертвоприношение Дакши, на которое собрались все остальные боги, все эти черты указывают на определенную выделенность Рудры из индийского пантеона, на то, что он в определенной степени чужд остальным ведийским богам. Такое положение типологически сопоставимо с положением Ориона вне олимпийского пантеона и может объясняться весьма ранним происхождением данных мифологических образов, оттесненных с последующим развитием мифологических представлений на второй или даже третий план и действительно являющихся уже в определенной степени чуждыми для последующих новых и более «культурных» поколений небожителей. Хоть традиционно Рудра изображался в образе лучника, но в одном из гимнов он описывается вооруженным палицей-ваджрей, обычным оружием Индры: «самый сильный из сильных, о ты, с ваджрей в руке» (РВ П, 33, 3). Несмотря на то что этот бог не считался непосредственно родоначальником индийских ариев, именно к нему они обращались с такими просьбами: «Мы хотим возрождаться, о Рудра, через потомство!» (РВ П, 33, 1) или «Не повреди нас в продолжении рода!» (РВ УП, 46,3).

Хоть Рудра и не являлся прародителем человечества, эта черта присутствует у Праджапати, еще одного персонажа, фигурирующего в связанном с созвездием Ориона варианте индийского астрального мифа. Уже само его имя буквально означает «господин потомства», и именно за этим к нему обращается ведийский риши: «Да породит нам потомство Праджапати!» (РВ X, 85,43). В гимне на удачное зачатие его просят: «Пусть вольет (семя) Праджапати!» (РВ X, 184,1). В другом гимне Праджапати, олицетворением которого индийские арии считали часть звезд созвездия Ориона, восхваляется как «господин творения» и податель жизни:

Кто дает жизнь, дает силу, чей приказ Все признают, чей (приказ признают) боги,

Чье отражение — бессмертие, чье — смерть —

Какого бога мы почтим жертвенным возлиянием?

(РВХ, 121,2).

«Чхандогья упанишада» провозглашает Праджапати отцом жизненных сил в человеке (V, 1, 7), что заставляет нас вспомнить польского Живе. Другие упанишады называют Праджапати отцом богов и асуров — старшего поколения богов (Чх.-уп. 1, 1, 2, 1; Бр.-уп. 1, 1,3, 1), а также и людей: «Три вида сыновей Праджапати жили со (своим) отцом Праджапати как изучающие священное знание — боги, люди и асуры». В брахманах и эпосе Праджапати также выступает как главный бог и отец богов, единственный, кто существовал вначале, установитель жертвоприношений, а его именем несколько позже стали называть праотцов человеческого рода и одну из восьми узаконенных форм брака.

Возвращаясь к образу Рудры и его последующей эволюции, следует отметить, что одним из эпитетов Рудры был Шива («благой», «приносящий счастье»), однако впоследствии эпитеты как бы поменялись местами: Шива стал одним из трех главных богов в индуизме, а Рудра стало его ведическим именем. Образ Шивы, вобравший в себя как индоарийские, так и неиндоевропейские элементы. В свете рассмотренного выше астрального мифа, связанного с Рудрой, весьма показательно одна пураническая легенда, согласно которой враждебные Шиве аскеты наслали на него змею и антилопу, но Шива надел змею на шею как ожерелье, а антилопу навечно зажал в своей руке. Как видим, оба божества оказываются неразрывно связанными с образом антилопы, состоявшим из трех звезд в созвездии Ориона, согласно древнеиндийской астрономии. Хоть Шива также не считается родоначальником индийцев, в его образе отчетливо заметны мотивы плодородия, а одним из основных символов его культа является лингам — изображение мужского члена. Его космогоническое значение следует из мифа об определении верховенства в индуистской троице верховных богов. Когда Вишну и Брахма, остальные два члена этой божественной триады, заспорили о том, кого из них следует почитать творцом Вселенной, перед ними внезапно возник пылающий фаллос необозримой величины. Стремясь отыскать его начало и конец, Брахма обернулся гусем, а Вишну — кабаном. Гусь взлетел в небо, кабан опустился под землю, но оба верховных божества так и не смогли определить пределы этого явления, после чего они единодушно признали Шиву, воплотившегося в фаллосе, величайшим из богов.

Есть все основания считать уже знакомый нам знак из трех горизонтальных линий, имеющихся на некоторых изображениях Шивы и служащих одним из отличительных знаков его поклонников, наследием Рудры, восходящим еще к эпохе индоевропейской общности. Имееются и другие доказательства чрезвычайно тесной связи числа «три» с образом Шивы: символом этого бога является, помимо лингама, еще и трезубец, а мифы повествуют о третьем глазе Шивы, расположенном посредине лба, в честь чего он также назывался Трилочана («трехглазый»). Хоть ни Рудра, ни Шива, ни Праджапати не изображаются с двумя собаками, их образ все-таки присутствует в индийской мифологии. В ней две собаки сопровождают Яму, царя загробного мира и, следовательно, опять-таки связаны с культом умерших. Интересно отметить, что первый пес Ямы носил имя Шарбара или Шабала («Пятнистый»), которое этимологически родственно греческому Керберу. Данное этимологическое совпадение указывают на то, что миф о двух собаках — стражах загробного мира — зародился еще во времена индоевропейской общности. Следует отметить, что Яма является братом Ману, ставшего прародителем человечества, в результате чего образ двух собак загробного мира хоть опосредованно, но все равно связывается с образом первопредка.

Весьма показательно, что в эпоху индуизма фиксируется связь между Шивой и созвездием Плеяд, тесно связанных с созвездием Ориона в греческой мифологии. Согласно одному мифу, асура Та- рака подвижничеством добился того, что его никто не мог убить, кроме семидневного младенца, сына Шивы. Пользуясь своей неуязвимостью, Тарака победил Индру и других богов индийского пантеона. Чтобы положить конец его власти, Шива женился на Уме. При зачатии семя Шивы упало в огонь, но бог огня Агни не смог удержать его и бросил в Гангу, которая отнесла семя на гору Химават, где родившегося младенца воспитали шесть жен мудрецов Критик — олицетворение созвездия Плеяд. Новорожденный сын Шивы получил имя Сканда (букв. — «Излитый»), а в честь своих приемных матерей был также назван Карттикея. Возглавив войско богов, Сканда убил Тараку и многих других асуров, за что стал почитаться в качестве бога войны.

Приведенные в этой главе примеры показывают, что в мифологиях большинства индоевропейских народов присутствует образ божественного или полу божественного охотника, отождествляемого ими с созвездием Ориона. Этот небесный охотник оказывается прародителем соответствующего народа, а сопровождают его две собаки, связанные с загробным миром. Отличительными чертами охотника являются сила и бьющая через край сексуальность. Греческая мифология говорит об «ужасной мощи» Ориона, которого награждает эпитетом «неосилимый», армянские писатели описывают Хайка как «могучего силой», князь Бой именутся преданием как «слывший во всей Белоруссии сильнейшим богатырем», а индийский Рудра в одиночку побеждает всех остальных ведийских богов. Фаллос в виде лингама становится символом Шивы, многочисленные любовные похождения Ориона и Одина описываются в мифах, белорусские предания сообщают о многоженстве Боя. Обращают на себя внимание как древность этого образа, так и его определенная выде- ленность из пантеона божеств классического периода. Все эти факты красноречиво говорят, что образ небесного охотника-прародителя существовал еще в эпоху индоевропейской общности. Однако данные сравнительной мифологии свидетельствуют, что подобный же образ существовал и у многих неиндоевропейских народов, что свидетельствует о еще более раннем времени возникновения мифа о Небесном Охотнике.

Вернуться к оглавлению

  • Автор: Prokhorova |
  • Раздел: Главы |
  • Дата: 21-01-2014 19:40 |
  • Просмотров: 1222

Вернуться к оглавлению

Долгое время считалось, что в славянской традиции не сохранилось ни одного предания, ни одной мифологической генеалогии, повествующих о происхождении всего славянского племени в целом. Про отдельные славянские племена уже в Средневековье были записаны предания об их легендарных родоначальниках, но даже их деятельность относилась к эпохе расселения уже существовавших племен, таких как чехи, поляки, хорваты, радимичи или вятичи. С принятием же христианства монахи-летописцы стали вписывать историю возникновения славян в ветхозаветные предания. К счастью, несмотря на все старания христианства навязать нашим предкам библейский миф об их происхождении от Адама и Евы, в Белоруссии сохранился древний языческий миф о происхождении всего славянского племени.

Миф этот впоследствии распался на ряд легенд, первая из которых была записана в 1820—1840-х гг. на территории белорусского Подвинья: «Когда-то еще мир только начинался, так ничего нигде не было. Везде стояла мертвая вода, а среди воды торчал то ли камень, то ли еще что. Один раз Перун как разыгрался и давай швырять стрелы в этот камень. От его стрел выскочили три искорки: белая, желтая и красная. Упали те искорки на воду; с этого вся вода замутилась, и мир замутился, как тучи. Но через некоторое время, как все просветлело, ясно стало — где вода, где земля. А чуть позже завелась и всякая жизнь — ив воде, и на земле. И леса, и травы, и звери, и рыбы, а после и человек завелся: или он пришел откуда или вырос тут. Потом он стал заводить свои человеческие порядки. Долго ли он так жил, или коротко, но имел он уже свою усадьбу, имел много жен, а еще больше детей. Было ему имя Бай. А как пришел час его смерти, тогда созвал он своих сыновей и разделил все имущество. Только одного сына забыл. Тот в это время был на охоте и с ним были любимые собаки отца Ставры и Гавры. Звали этого сына Белополь. Вскоре после смерти отца вернулся Белополь с охоты. А братья ему говорят:

—        Вот отец разделил среди нас все свое имущество, а тебе он завещал своих собак, и еще сказал, чтобы ты пустил их на волю: одну — в правую сторону, а вторую — в левую; сколько они земли обегут за день, так эта вся земля твоя будет.

Вот пошел Белополь и поймал двух птиц, прилетевших одна с южного моря, другая с западного. Пустил одну птицу на юг, да и говорит одной собаке:

—        Бери!

Пустил вторую на запад и говорит второй:

—        Хватай! Как полетели эти птицы: одна в одну сторону, вторая в другую... Как побежали собаки за птицами, так даже земля задымилась... Как пошли те собаки, так и до сих пор не вернулись, а по их следам две реки протянулись, в одну сторону пошла Двина, в другую сторону — Днепро. Вот на этих просторах Белополь и начал селиться да заводить свои порядки. У этого Белополя от разных жен его развелись разные племена под названием белорусы. Они и теперь там ходят, земельку пашут и жито сеют».

Упоминание Перуна, а не христианского бога при объяснении зарождения жизни красноречиво говорит о языческой эпохе возникновения основы мифа. Также достаточно архаичным мотивом является объяснение возникновения рек в результате бега обеих собак охотника. Поскольку белорусскому фольклору был хорошо известен мотив возникновения рек в результате пахоты героя на змее, миф о котором будет приведен в третьей части книги, то обстоятельство, что повествующее о происхождение рек предание рисует прародителя своего народа охотником, а не пахарем, показывает, что оно возникло в очень древнюю эпоху, когда главным способом добычи пропитания была именно охота. Однако это не единственная легенда, в которой фигурировал хозяин этих двух собак. Также в XIX в. в Борисовском уезде Минской губернии Белоруссии была записана легенда о князе Бое, объяснявшая существование бытовавшего в том регионе ритуала поминания так называемых Ставрусских дедов перед Троицей: «Над рекою Дриссою находится поместье Краснополь, окруженное со всех сторон лесом. Там есть место, где в языческие еще времена жил князь Бой, слывший во всей Белоруссии сильнейшим богатырем. Он управлял всем народом, жившим в тех диких странах по берегам реки Дриссы. Обыкновенное его удовольствие состояло в том, чтобы объезжать боры и леса с луком и стрелою и охотиться на лосей и других диких зверей. Для этого у него были два верных пса, один назывался Стауры, а другой Гауры. Оба они были очень сильны и умны. Самый сильный медведь не мог выдержать схватку с ними: он тотчас был ими разорван, как заяц, схваченный гончими. Когда на охоте, отделившись как-нибудь от своих товарищей, Бою случалось быть окруженным разбойниками, он их рассеивал и разбивал, науськивая и напуская на них своих псов. Не раз бывало, когда заблудится в далеких лесах, они его выводили на дорогу к самому его дому. Часто эти псы спасали своего господина от больших опасностей, и поэтому они составляли для него самую приятнейшую забаву в жизни.

Он приказал своим подданным отдавать им такие же почести, как важнейшим особам, при нем состоящим, а когда от старости эти псы, один за другим, перемерли, то он в виду их заслуг назначил особые дни в году для торжественного чествования их памяти. В эти дни народ собирался на те места, где были зарыты их кости, и приносил с собою кушанья и напитки и пировал до поздней ночи; объедки и кости бросали в огонь, произнося при этом имена обоих псов: Стауры и Гауры, как бы призывая их тени с того света»6. Имена столь любимых Боем псов образованы от слов стау — «став, стал» и гаукаць — «гавкать, лаять». Понятно, что предание о двух собаках князя, любимых им настолько, что он учредил специальный погребальный культ в их честь, слившийся затем с культом умерших человеческих предков, получивших обобщенное наименование деды, явно носит достаточно поздний характер, возникший уже тогда, когда истинный смысл образов двух псов был основательно забыт. Истоки культа двух псов загробного мира являются весьма древними и относятся к эпохе индоевропейской общности. Однако и помимо образа этих двух собак в предании встречается достаточно много элементов архаичной традиции. К их числу можно отнести соотнесение красного цвета с местом жительства князя Боя как представителя военной аристократии, восходящее тоже к индоевропейским временам, а также сжигание жертвенной пищи на костре, которое вместе с упоминание имен обоих псов как бы вызывало их тени с того света. Нечего и говорить, что вызывание душ с того света вместе с ритуальным сжиганием пищи представляет собой явный пережиток дохристианской традиции. В полном соответствии с этим и сама легенда особо подчеркивает, что возникновение культа двух собак, равно как и время правления их хозяина, относится именно к языческой эпохе. Поскольку в восточнославянском эпосе время действия богатырей обычно приурочивается к правлению Владимира Красно Солнышко или более поздним временам, предание, называя Боя сильнейшим богатырем, особо оговаривает, что он правил еще в языческие времена, что относит нашего князя-охотника к древнейшему поколению богатырей.

Наконец, в XIX в. в Белоруссии была записана родословная ста шестидесяти родов, возводимая все к тому же первопредку: «Давно неколи жив князь Бай, у Краснопольи, недалеко от того места, дзе стоиць цяпер Дрисса. Дриссы гэной тоды ще ня было. С того уремя остались только концы — Ставры и Гавры, и дзевки и цяпер туды бегаюць песни шяць!

Ставра и Гавра — гэно были собаки Бая. (...) И князь изь ими гуляв по густых лесах, по цемных борах, — ездив от к княгини к княгини. А княгинь у яго было пяць-шесь; и кажная сядзела у своей пасецы. Ен, як потхвациць идзе сабе княгиню, дык постро- иць ей пасеку, дась паробков, служанок... И хорошая жись тоды усим была. Не было тоды ни справников, ни становых, ни пейсатых жидов-рандарей, ни панов... Ну, дык, самою першою княгиней у Бая была Вольга, — дочка дружинника князецкаго. Узяв ен яе от бацьки умесьци с Ставрою и Гаврою. От яе радзився у яго сын Бойко, старший за усих, да дзевки три ци чатыре.

Другая княгиня была Рогнеда с Полоцку. (...) И родзила яна ему шесь сынов и семую дзевку. Сыны яе во якие: Варган, Заранка, Нырка, Облухов, Самища и Юрла». Третьей женой была Красуля из Смоленска, родившая Цюру и Мотуза, а четвертой — Ода из Киева, ставшая матерью Бажена, Дзявули, Лапа и Таранчука. Пятой женой была Доня, родившая Гадзюка, Жабка, Кавурка и Ревуна, шестой стала Альда из Литвы, от которой родились Хорощ и Чиж, а с ее сестрой Лилей Бай прижил двадцатого сына Пацюка. И вот от гэных самых дзяцей Баевых и разросся наш народ по усей нашей зямле». От Бойки, Вольгинова сына, пошли двадцать четыре старших рода. Из потомков Варгана, сына Рогнеды, один Скирла пошел к волохам, а Бульба отошел за Киев по Днепру. К Киеву пошел и Тутпала, один из потомков Заранки. Переселились потомки Бая и на Русь: «У пятаго сына Самищи родзився Миска и Лось. Миска отыйшов за Мяжу (река), у Москву...» Туда же перебрался и Сумка, потомок шестого сына Рогнеды Юрлы. Калинка, потомок Ревуна, четвертого сына Дони, отошел к ляхам. Потомки Чижа, сына Альды, двинулись в разные стороны: Рык пошел по Двине к латышам, а Лучина — к словенцам. Родословная заканчивается следующей констатацией: «Усяго родов наших сто шезьдесят. Восем пошли шукаць щасьця у белом свеци, по Двине, за Дняпром ды за Мяжою, а тыя уси и цяпер живуц тут, пашуць и скородзюць зямельку».

Сам Е.Р. Романов, опубликовавший эту родословную, отнесся к ней с некоторым скепсисом. Действительно, во второй жене Бая без труда угадывается хорошо известная как по летописям, так и по народным преданиям Рогнеда, жена Владимира Святославовича. Да и имя первой жены Бая могло быть навеяно преданиями о бабке все того же Владимира. Точность в перечислении всех ста шестидесяти родов также может вызывать вопросы. Однако, даже если неизвестный автор родословной кое-что и домыслил, несомненным остается одно: толчком для ее создания послужило распространенное в Белоруссии предание об охотнике-первопредке, доказательством чего являются приведенные выше две легенды. Помимо очередного упоминания двух собак князя, подчеркивания многоженства Боя- Бая и детальной генеалогии его потомства, эта родословная вводит в оборот новый мотив: князь оказывается не просто прародителем белорусов, но часть его внуков переселяется в другие земли: Румынию, Украину, Русь, Польшу, Латвию, Словению. Согласно этой родословной Бай оказывается предком если не всех, то по крайней мере какой-то части славянских и неславянских индоевропейских народов. Таким образом, потомками его являются не одни только белорусы, но и украинцы, русские, поляки и словенцы, а также волохи и латыши. Показательно, что и данный текст также отмечает пережиток культа двух собак Боя, поскольку в названные в их честь концы девушки ходили петь песни и в XIX в.

Итак, мы видим, что все три текста единодушно отмечают у Бая-Боя двух собак, ставших объектами культа в части Белоруссии. Хоть первое и третье предание не связывают с ними культ предков, однако и они отмечают их необычные способности: в первом случае они прорывают реки, очерчивающие границы расселения белорусов, а в третьем предании отмечается традиция исполнения песен в названных в их честь концах. Первое и второе предание рисуют хозяина собак страстным охотником, а второе и третье прямо называют его князем. Имена обоих собак указывают, что перед нами один мифологический персонаж, что Бай, Бой и Белополь — одно и то же лицо. Естественно, возникает вопрос, как же звали первопредка белорусов на самом деле. Поскольку во втором предании говорится лишь об одном богатыре Бое, можно предположить, что раздвоение прародителя народа на отца и сына в первом тексте произошло сравнительно недавно. Об этом говорит и само имя Белополь, перекликающееся с названием Белоруссии, которое появляется достаточно поздно и впервые встречается лишь в XIV в. Очевидно, фигура Белополя появилась в рассказе лишь тогда, когда самоназвание «белорусы» достаточно распространилось среди этой части восточных славян и возникла идея вывести происхождение своего народа от олицетворяющего родную страну персонажа. Бай и Белополь рисуются охотниками, и точно таким же страстным охотником оказывается Бой. Стоит отметить, что обозначение охотника как бьющего или разящего явно древнее имени Бай, которое в белорусском языке означает «сказочник». Вместе с тем в обоих легендах достаточно много архаичных черт, указывающих на весьма раннее возникновение мифа, легшего в основу данного сюжета. Если второй текст просто указывает, что Бой жил в языческие времена, то первая легенда недвусмысленно относит его ко времени перво- творения, делая Бая и Белополя, соответственно, первым и вторым человеком на земле, прародителями своего народа, для чего особо подчеркивается многоженство обоих.

Достаточно многое может нам сказать и имя легендарного прародителя белорусов по значениям, до сих пор сохранившимся в нашем языке. Наиболее древними значениями корня бой является обозначение звериного промысла (бой белки, бой тюленя), забой (заклание) домашних животных, короткую палку (боек), кий, било, билень, цепец, пест. Стоит отметить, что так называли и тяглового крестьянина или женатого мужика в возрасте от 18 до 50—60 лет в Сибири (боец). О том, что связь данного корня с человеческим плодородием не ограничивалась одной только Сибирью, свидетельствует и приводимая В.И. Далем русская поговорка: «Живите бойконько: ребят многонько». Этот же исследователь приводит многочисленные примеры того, что рассматриваемый нами корень использовался в качестве нарицательного для обозначения определенного типа личности: бой-парень, бой-баба — «бойкий, тертый, опытный, смелый; дерзкий», бойчиться — «поступать бойко, решительно, смело, резко», бойкий человек — «смелый, ловкий, проворный, находчивый, сметливый, расторопный», бойчак — «смелый, решительный, бойкий человек».

Кроме того, слово бой в значении «бой, битва, сражение, драка» и т.п. присутствует практически во всех славянских языках, однако в некоторых из них оно имеет дополнительные значения. Так, например, в русском языке оно обозначает «убой животных» (аналогичное значение мы видим и у укр. бш — «убой скота»), что полностью соотносится с занятием Боя в белорусских легендах, а в некоторых диалектах также «кулачного бойца» (влад.), «смелый, сильный, крепкий человек» (волог.), «человек, быстро работающий и везде поспевающий» (волог.), а также «молоток для отбивки кос» (новг., волог., тверск.) и «оружие» (арх.). Праславянское bojb соотносится с глаголом bid (восходящим к и.-е. глагольной основе bei), имеющим почти во всех славянских языках значение «бить, ударять, убивать», а в русском, кроме того, значение «умерщвлять, убивать, поражать на охоте животных, птиц», опять-таки великолепно соотносящимся с образом белорусского Боя. Кроме того, этимологические связи данного глагола указывают нам и на то оружие, которым орудовал древний охотник: rp.cpiTQo? — «ствол дерева, кол, колода» и арм. bir — «дубина, палка». Интересно отметить, что, по мнению М.М. Маковского, в индоевропейских языках наиболее ранними, первичными значениями были именно значения «бить» и «гнуть». Понятно, что сначала просто поднятая с земли палка, а затем и осознанно выбранная и хотя бы в простейшем виде обработанная дубина были одними из первых орудий охотников. В отличие от каменных орудий труда эти примитивные орудия охоты не сохранились до наших дней, однако некоторые археологические находки косвенно свидетельствуют о наличии дубин уже у австралопитеков, появившихся в Африке около 4 миллионов лет назад. На трех исследованных стоянках этих «обезьянолюдей» Р. Дарт обнаружил 58 черепов павианов, на 80 % которых имелись радиальные трещины, подобные тем, что образуются при ударе острым камнем, и различного рода проломы, возникшие, по мнению исследователей, в результате сильных ударов тяжелым орудием типа дубины. Понятно, что и у их более поздних и более развитых преемников это оружие также было в ходу с древнейших времен. С развитием техники в некоторых индоевропейских языках данный корень был перенесен на новое орудие: др.-в.-нем. bihal — «топор», ирл. benim — «режу, бью», biail — «топор». Что касается многоженства Боя, то интересно наблюдение М.М. Маковского, который отметил, что большинство слов со значением «охота» в индоевропейских языках первоначально означали «стремиться, домогаться»: др.-инд. (pra)-yaksa — «стремиться, домогаться», но др.-в.-нем. jagon — «охотиться»; англ. hunt — «охотиться», но русск. — хотеть, арм. xand — «неукротимое желание», брит, hoant — «предмет желания»; хет. huma — «охочусь» и humai — «домогаться, оплодотворять»; лат. иепог — «охочусь» и «домогаюсь», uenas — «любовь»; др.- инд. lubdhaka — «охотник» и lubh — «желать, домогаться», русск. любить. К этому перечню можно еще добавить русское охота и похоть. Как отмечает Е.Е. Левкиевская, на Руси при сватовстве невесты сваты часто представлялись охотниками, которые хотели бы поймать соколицу или куницу. Очевидно, что это уже сильно смягченный и социализированный вариант, исходящий все из того же круга значений, связанных с охотой.

Наконец, следует упомянуть и живущую на Западной Украине народность бойков, занимающую горную территорию на склонах Карпат между реками Уж и Сан на западе и Лимницей и Тересвой на востоке. Напрямую связать карпатских бойков с белорусским первопредком Боем мешает то обстоятельство, что в письменных источниках под данным именем эта народность появляется достаточно поздно — впервые это название употребил в своей «Грамматике», изданной в 1831 г., священник Иосиф Левицкий, обосновав его употреблением в их языке частицы бое — «только», в отличие от лемков, говоривших лем, и лишаков, говоривших лише. Против этого объяснения говорит тот очевидный факт, что в языке каждого народа или его группы есть немало диалектных слов, однако это не приводит к возникновению названия народов от данных особенностей их речи. С тех пор возникло много гипотез, объясняющих происхождение названия бойков. К настоящему времени есть сторонники как мнения Левицкого, так и исследователи, пытающиеся связать его с названием кельтского племени бойев или обосновать бойкостью, боевитостью карпатских горцев, не говоря о более экзотических предположениях. В свете этого гораздо более правдоподобной представляется предложенная М.Л. Худашом гипотеза о происхождении названия бойков от личного собственного имени основателя данного родоплеменного объединения или родоплеменного вождя. Примеры такого рода встречаются в восточнославянской среде: речь идет об упомянутых еще Нестором Радиме и Вятко, в честь которых и были названы радимичи и вятичи. Понятно, что даже в том случае, если высказанная М.Л. Худашом теория правильна, мы не можем, в отсутствие других доказательств, автоматически поставить знак равенством между прародителем белорусов и вождем бойков, однако в данном случае для нас важнее факт распространения данного имени не только на белорусской, но и на украинской территории. Интересно отметить, что в приведенной выше белорусской генеалогии старший сын Боя-Бая называется именно Бойко и является родоначальником двадцати четырех старших родов. Хоть ареал преданий о Бое в землях восточных славян ограничивается собственно белорусской территорией и, за исключением гипотетически существовавшего предания о родоначальнике карпатских бойков, оно не встречается у русских и украинцев, однако у обоих этих народов встречаются предания об охотнике. Как будет показано далее, все они генетически восходят к преданиям об охотнике-первопредке и в ряде случаев сохраняют весьма важные черты, утраченные белорусской традицией.

О том, что Бой был известен не только восточным славянам, но и другим славянским народам, свидетельствуют и фрагменты западнославянских мифов, использованные Саксоном Грамматиком. Он отождествляет его с Вали, сыном Одина, верховного бога скандинавов, и рутенской княжны Ринд. Слепой великан Хед убивает прутом омелы любимого сына Одина Бальдра, смерть которого становится предвестницей гибели богов и всего мира. Одину предсказано, что именно от Ринд родится мститель за Бальдра, поэтому он обманом овладевает ею. Сын Ринд действительно убивает Хеда, после чего еще раз появляется на страницах «Деяний датчан». Далее Саксон Грамматик сообщает, что шведскому конунгу Готеру было предсказано, что он погибнет в сражении с Боем, и это пророчество также сбылось: «...он (Готер. — М.С.) погиб, столкнувшись в сражении с Боем. Победа не была более приятной и для Боя. Ведь он покинул строй столь тяжело раненный, что его вынесли на щите и, меняясь, принесли домой пехотинцы. На следующий день он умер от мучительных ран. Рутены похоронили его тело, приготовив великие похороны, и войско соорудило в его честь огромный холм, чтобы не исчезло из памяти потомков воспоминание о таком славном юноше». Следует иметь в виду, что рутенами средневековые латиноязычные источники называли как восточных славян Древней Руси, так и западнославянское население острова Рюген, известное также под именем ран: «Латинское название Rutheni, возникшее, возможно, как фонетическое подражание вероятному самоназванию “русины”, часто применялось в европейских средневековых источниках к киевским русам и значительно реже — к прибалтийским ранам. У немецкого писателя Герборда (1159) находим девять случаев обозначения ран русинами, столько же случаев имеется и у другого немецкого писателя — Эббона (1151—1159 гг.)». С учетом того, что по весьма приблизительной хронологии Саксона Грамматика Готер жил примерно во П в. н.э., рутенами в данном эпизоде должны считаться предки западных славян. Мы видим, что в их преданиях Бой явно занимал весьма высокое положение, поскольку в противном случае Саксон Грамматик вряд ли бы отождествил его с сыном верховного бога скандинавов. Сооружение огромного холма показывает стремление рутенов увековечить память о своем герое. Самое же главное в сообщение Саксона Грамматика — это то, что данное имя присутствовало и в мифологии западных славян, что доказывает, что данный образ не относится к кругу локальных белорусских преданий.

Об этом же свидетельствует и распространенность данного имени почти у всех славянских народов, притом многие из этих имен были зафиксированы письменными источниками достаточно рано. Это и болгарское и чешское имя Бой (последнее в источниках встречается под 1181 г.), чешское Бойек, болгарское Бойк, новгородское и сербское Бойка, сербское Бойин, сербское и чешское Бойка, болгарское Бойко (о наличии этой фамилии у белорусов и украинцев уже говорилось), сербские Бойн и Бойо, польское Бойомир, Боислав у чехов, сербов и русских, а также Боистлеб и Боитах. На Руси письменные источники фиксируют фамилии Бойко, Бойка, Бойчик, Бойцович и Бойченко. На общеславянский характер данного персонажа указывают и данные топонимики: населенный пункт Bojux в Латвии, где Саксон Грамматик локализовывал Прибалтийскую Русь, и город Бойценбург на Эльбе у полабских славян.

Насколько мы можем судить на основании «Славяно-сарматской хроники» Прокоша (Пшибыслава Диаментовского), бог-охотник почитался и в Польше, хоть и был известен там под другим именем: «Тржи почитался как величайший из богов, изображение его стояло тройное (трехглавое) с одной шеей. Он был отцом бога Живе, которому приписывали заботу о человеческой жизни и всякие дары судьбы. Им другие боги хранили верность. Божеству Ж иве было сооружено святилище на горе, по его имени названной Живец, где в первых днях месяца мая бесчисленный народ благочестиво собирался и просил у него, что считался творцом жизни, долгого и счастливого благополучия. Особенно поклонялись ему те, кто слушал первый крик кукушки, суеверно ожидая прожить столько лет, сколько та прокукует. Считалось, что этот верховный владыка Вселенной превращался в кукушку, дабы им объявить срок жизни.

Потому считался преступником и карался смертью от властей тот, кто убивал кукушку.

Имел он, Живе, возле Кракова святилище и изваяние, из золотистой бронзы отлитое, изображавшее мужа, одетого львиной шкурой, держащего перед ногами рукой узловатую дубину, с поросенком и быком у ног...»

Следует сразу оговориться, что к этому польскому источнику, написанному в начале XVIII в., следует относиться очень осторожно, поскольку от принятия христианства его отделяет почти восемьсот лет. Уже в силу этого Прокош мог изложить не реально существовавшие факты, а свои фантазии на тему язычества. С другой стороны, он мог и записать бытовавшие в его время народные предания о прежней вере. В силу этого данный источник следует рассматривать только во взаимосвязи с более достоверными данными, которые мы имеем о западнославянском язычестве. Если брать фигуру интересующего нас бога Живе, то его в своем списке польских языческих богов упоминает Длугош, автор XV в., писавший почти на три столетия раньше Прокоша. Окончательно убеждает нас в действительном существовании данного мифологического персонажа упоминание «Живы, богини полабов» немецким хронистом Гельмольдом (ок. 1125 — после 1177 г.), описавшего в своей «Славянской хронике» современные ему верования полабских славян. Хоть известие Гельмольда относится не собственно к польской мифологии, а к мифологии полабских славян, следует иметь в виду языковую близость этих обоих западнославянских народов, неизбежно отражавшуюся и в их религиозных воззрениях.

Также к общеславянской эпохе восходит представление об особой роли кукушки и ее способности предсказывать отведенный человеку срок жизни. Эта способность обусловлена связью птицы как с небом, так и с землей, ее посреднической функцией между двумя этими мирами. Кроме смерти кукование кукушки могло также предсказывать брак, богатство или бедность. Подробно проанализировавшая ее образ в славянском фольклоре А.В. Никитина пришла к выводу о достоверности хроники Прокоша в этой части.

Болгары считали, что кукушка начинает куковать на Благовещенье, начало весны и воскресение природы, а украинцы и русские полагали, что кукушка хранит золотые ключи от неба или рая-вырия, и она «весной прилетает отпирать небесные источники». Кроме того, поляки и украинцы считали, что именно кукушка приносит детей. На основе исследования образа этой птицы в славянском фольклоре А.В. Никитина утверждает: «Итак, кукушка по весне отпирает врата (“небесные источники”) рая и выпускает не только птиц, но и души, души в виде птиц... Древние представления о том, что благополучие живущих находится в прямой связи с умершими предками, которые дают земле своих потомков, а самим потомкам дают плодородие, отражены в веровании о Благовещенье как о моменте, когда возобновляется связь между живыми и умершими. И кукушка выступает здесь в роли ключницы, открывающей врата между мирами и восстанавливающей эту связь. Знание, которое доступно ей как существу, проводящую часть жизни “там”, и которое кукушка приносит “оттуда”, она, как никакая другая птица, отдает живым...» Таким образом, мы видим, что польский бог Живе связан не только с самой жизнью, что вытекает из его имени, но и в образе вещей кукушки определяет ее срок конкретному человеку, а также обеспечивает круговорот душ и плодородие земли в космическом масштабе.

Весьма интересно и данное Прокошем описание идола Живе. Указание на львиную шкуру, изображенную на этом персонаже, свидетельствует о том, что перед нами одна из статуй Геракла, каким-то путем попавшая в языческую Польшу. Однако то, что она служила объектом религиозного почитания, говорит нам о том, что в античном изображении язычники-поляки увидели какие-то черты, которые позволили им соотнести Геракла со своим богом. Насколько можно судить, этой чертой была дубина в руке статуи, которая была исконным оружием небесного охотника. Из новгородской летописи мы знаем, что с палицей изображался и Перун, однако его культ не зафиксирован на территории Польши, и к тому же грозный и опасный для человека (ср. поговорку «чтоб тебя перун убил») характер громовержца и бога войны вряд ли располагал видеть в нем олицетворение жизни как таковой. Кроме того, нет никаких данных, говорящих о связи кукушки с культом Перуна. Таким образом, данная подробность свидетельствует о том, что и у славян небесный охотник-прародитель первоначально представлялся вооруженным палицей. Что же касается имени польского бога, то обожествление достаточно абстрактного понятия жизни следует признать явно более поздним явлением по сравнению с личным именем предка-прародителя.

Показав распространение имени Боя и образа бога-охотника в славянском мире, следует теперь отметить его индоевропейские параллели. Специалисты полагают, что истоки данного имени восходят не просто к праславянскому языку, но к более древней индоевропейской эпохе, о чем говорят иллирийское имя Boius и, возможно, фракийское имя BIO-PQI?. Следует вспомнить и английское boy, обозначающее «мальчик, юноша». Еще одной параллелью является название кельтского племени бойев, которое жило на территории современных Чехии, Тироля и Северной Италии, где они были подчинены римлянами в 191 г. до н.э. Более чем показательно и имя предводителя этого племени, при котором оно подверглось нападению римлян: «Бойориг, царь бойев». Тот факт, что имя вождя совпадает с названием возглавляемого им племени, косвенно свидетельствует и в пользу рассмотренной выше гипотезы о происхождении названия карпатских бойков. Согласно Титу Ливию точно такое же имя носил и кимврский юноша Бойориг что показывает знакомство с этим корнем и германских племен. Интересно отметить, что родственный топоним фиксируется и в Черноморском регионе, где Клавдий Птолемей упоминает город Бойон в Крыму. Приведенные примеры показывают, что имя Бой восходит как минимум к эпохе индоевропейской общности. Однако у отдельных индоевропейских народов присутствует и родственный с белорусским Боем образ охотника, изучение которого поможет понять как время возникновения, так и подлинное значение образа мифического прародителя славян.

Вернуться к оглавлению

Перечень демонологических персонажей у народов Северного Кавказа богат и многообразен. Большинство мифологических образов, олицетворяющих силы зла, восходят к ранним религиозно-мифологическим воззрениям. Под влиянием христианства, а в большей степени Ислама, они подверглись трансформации и, в большинстве своем, превратились в сказочные персонажи

Пожалуй, за всю историю ХХ века не найдешь персону настолько мифологизированную, как ныне, к счастью, уже покойный лидер Третьего рейха Адольф Гитлер. Мифы, легенды и небылицы о нем сочинялись еще при его жизни, а уж после смерти он и вовсе превратился в персонажа многочисленных анекдотов, рассказов, кинофильмов. В том Адольфе Гитлере, какого мы знаем сегодня, нет практически ничего от реального человека

В фундаментальном исследовании китайской мифологии рассказывается о происхождении китайцев, их языке, привычках, обрядах и особенностях этикета. О том, как древнейшие легенды, сказки и религиозные представления китайского народа были переосмыслены в духе идей даосизма, затем буддизма, а позже сплавились в причудливый многоцветный мир, испытавший глубокое влияние конфуцианства