ГлавнаяМорской архивИсследованияБиблиотека












Логин: Пароль: Регистрация |


Голосование:
Вам нравится наш сайт?


Отличный сайт!
Хороший сайт
Встречал и получше
Совсем не понравился





» » адвокаты

Имя Алексея Михайловича Унковского широко известно в отече­ственной истории. Но для нас он - не столько юрист, сколько обще­ственный деятель, автор самого демократичного из дворянских про­ектов отмены крепостного права в России 1861 г., близкий друг и душеприказчик Н.А. Некрасова и М.Е. Салтыкова-Щедрина.Имя Алексея Михайловича Унковского широко известно в отече­ственной истории. Но для нас он - не столько юрист, сколько обще­ственный деятель, автор самого демократичного из дворянских про­ектов отмены крепостного права в России 1861 г., близкий друг и душеприказчик Н.А. Некрасова и М.Е. Салтыкова-Щедрина.

адвокат Арсеньев Константин Константинович (1837-1919)Одним из самых авторитетных в России адвокатов «первого при­зыва» был Константин Константинович Арсеньев. Почти все свое, не­долгое (9 лет) пребывание в адвокатуре он бессменно возглавлял Петербургский совет присяжных поверенных и, фактически, всю кор­порацию, а переключившись на чиновничью и затем на литератур­ную работу, став действительным статским советником («штатским генералом») и почетным академиком, не терял ни интереса к адвока­туре, ни связи с ней.

Кони Анатолий ФедоровичКогда я познакомился с Кони, он был почетный академик, сенатор, действительный тайный советник, член Государствен­ного совета, кавалер самых больших орденов. Знаю­щие люди в ту пору учили меня, что на конвертах писем, обращенных к нему, я должен будто бы не­пременно писать: «Его высокопревосходительству».

Почетное место в первом ряду корифеев отечественной адвокатуры занимает Николай Константинович Муравьев — не только выдающий­ся адвокат (он осмеливался защищать Н.Э. Баумана и Л.Д. Троцкого, Н.И. Бухарина и А.И. Рыкова, М.Н. Покровского и Н.А. Рожкова), но и видный общественный деятель: председатель Комитета Политическо­го Красного Креста, председатель Чрезвычайной следственной комис­сии Временного правительства 1917 г., душеприказчик Льва Толстого.Почетное место в первом ряду корифеев отечественной адвокатуры занимает Николай Константинович Муравьев — не только выдающий­ся адвокат (он осмеливался защищать Н.Э. Баумана и Л.Д. Троцкого, Н.И. Бухарина и А.И. Рыкова, М.Н. Покровского и Н.А. Рожкова), но и видный общественный деятель: председатель Комитета Политическо­го Красного Креста, председатель Чрезвычайной следственной комис­сии Временного правительства 1917 г., душеприказчик Льва Толстого.

Одним из крупнейших в России адвокатов и судебных ораторов XX в. был Оскар Осипович Грузенберг - правовед-эрудит, как В.Д Спа­сович; неукротимый боец, как П.А. Александров; язвительный поле­мист, как А.И. Урусов; почитатель А.И. Герцена и друг А.М. Горького. Жизнь, деятельность и личность Грузенберга отражены в обширном массиве источниковОдним из крупнейших в России адвокатов и судебных ораторов XX в. был Оскар Осипович Грузенберг - правовед-эрудит, как В.Д Спа­сович; неукротимый боец, как П.А. Александров; язвительный поле­мист, как А.И. Урусов; почитатель А.И. Герцена и друг А.М. Горького. Жизнь, деятельность и личность Грузенберга отражены в обширном массиве источников

адвокат Малянтович Павел Николаевич (1870-1940)Павел Николаевич Малянтович известен как последний министр юстиции Временного правительства России, арестованный вместе с другими «временными» в ночь исторического штурма Зимнего дворца большевиками. Но к тому времени, когда он стал министром (25 сен­тября 1917 г.), в его активе была уже яркая карьера и высокая репута­ция юриста, адвоката.

адвокат Зарудный Александр Сергеевич (1863-1934)Имя Александра Зарудного как адвоката, а потом и государственного деятеля, министра юстиции, с 1904 по 1917 г. громко звучало в России и за границей. В советское же время он сразу оказался не у дел, а после смерти вообще был забыт и ныне известен лишь узкому кругу специа­листов. До последнего времени о нем не было ни одного специального исследования или хотя бы биографического очерка

адвокат Михаил Львович (Моисей Лейбович) МандельштамСреди самых ярких звезд «молодой адвокатуры» конца XIX — нача­ла XX в. блистал и Михаил Львович (Моисей Лейбович) Мандельштам — высококлассный правовед-криминалист, судебный оратор и политик (член ЦК Конституционно-демократической партии), литератор-мему­арист, разделивший в конце концов — при Сталине — судьбу П.Н. Ма­лянтовича

адвокат Куперник Лев Абрамович Имя Льва Абрамовича Куперника, ныне полузабытое, достойно сто­ять в ряду имен наиболее талантливых, образованных и авторитетных деятелей российской адвокатуры. Не замыкаясь в рамках своей про­фессии адвоката, он был и публицистом, издателем, страстным библио­филом, театралом и меломаном, не только знатоком, но и меценатом в мире искусств.

К сожалению, до сих пор его жизнь и деятельность должным обра­зом еще не изучены

Бардовский Григорий Васильевич130 лет назад имя его гремело в одном ряду с именами таких кори­феев российской адвокатуры, как В.Д. Спасович, Д.В. Стасов, В.Н. Ге­рард, А.И. Урусов. Он выступал на самых крупных политических про­цессах эпохи — участников Казанской демонстрации 1876 г., «50-ти», «193-х». Борцы против самодержавия, «народные заступники» счита­ли его «одним из самых преданных» своих единомышленников[1]. Его родной брат — Петр Васильевич — был казнен по приговору царского суда за участие в польской социалистической партии «Пролетариат». Самого же Григория Васильевича арестовали. В тюрьме впечатлитель­ный адвокат не вынес тягот одиночного заточения, заболел душевным расстройством, и на этом все — и без того скудные, разрозненные — сведения о нем обрываются. Теперь его имя почти безвестно. Только в специальных справочниках ему отводят по нескольку строк, причем год заболевания Бардовского (1880) объявляется датой его смерти[2], тогда как в действительности он прожил еще 27 лет. Но — обо всем по порядку. Трагическая судьба адвоката Бардовского заслуживает доброй памяти...

Григорий Васильевич Бардовский вырос в семье известного и передо­вого для своего времени педагога, директора 1-й Петербургской гимна­зии Василия Степановича Бардовского. Влиятельная либеральная газета «Голос» в некрологе Василия Степановича отметила его «честное служе­ние в течение 44 лет на трудном педагогическом поприще»[3].

Григорий Васильевич родился в 1848 г. То был год бурных револю­ционных потрясений на Западе. Отзвуки их долго волновали и Россию. Детство и отрочество Бардовского прошли под впечатлением демокра­тического подъема 1859—1861 гг. и отмены крепостного права. Широ­ко распространившиеся тогда настроения оппозиционности по отно­шению к правящим «верхам» во многом определили его жизненный путь. Хотя Бардовский не стал активным революционером, он смолоду «заразился» освободительными идеями. Его увлек долг служить роди­не только на передовом общественном поприще. В 1864 г. он окончил 1-ю Петербургскую гимназию, где директорствовал его отец[4], и посту­пил на юридический факультет Петербургского университета с жела­нием стать правоведом, но еще не думая в то время об адвокатской карьере. Однако за время его студенчества конституировалась в России присяжная адвокатура, с которой Бардовский и связал свою жизнь.

Новорожденная адвокатура привлекала к себе молодых и вольно­любивых юристов, прежде всего, своей хотя и относительной, но все- таки большей, чем где бы то ни было из легальных институтов, а с первого впечатления казавшейся даже абсолютной, гласностью. Буду­щий «король адвокатуры» В.Д. Спасович на всю жизнь запомнил тот «восторг», который он и его единомышленники испытывали, когда к ним «явилась, словно Афродита из пены морской, другая богиня, на­гая, беломраморная и не стыдящаяся своей наготы, — гласность»[5]. Люди честные, свободомыслящие, но не настолько активные, чтобы подняться на борьбу против деспотизма и произвола, шли тогда в ад­вокатуру с расчетом использовать дарованную ей свободу слова для изобличения пороков существующего строя. Иные из них (как, напри­мер, В.И. Танеев) надеялись, что «в России в скором времени должна быть революция, и сословие адвокатов будет играть такую же роль, как во время Французской революции конца XVIII века»[6]. Может быть, именно с такими надеждами вступил в адвокатуру и Г.В. Бардов­ский.

6 июля 1874 г. Григорий Васильевич был принят в число присяжных поверенных Петербургского судебного округа[7], и первое же его вы­ступление в качестве адвоката на политическом процессе — по делу на­роднического кружка В.М. Дьякова (ОППС, 16—17 июля 1875 г.) — принесло ему известность. Молодой адвокат сразу расположил к себе обвиняемых (мирных пропагандистов!) и восстановил против себя их карателей, уличив царский суд в жульничестве.

Дело в том, что кружок Дьякова вел социалистическую пропаганду среди рабочих. Активным членом кружка был рабочий-народник Васи­лий Герасимович Герасимов (1852—1892) — лицо, известное в истории русского освободительного движения, автор воспоминаний, неодно­кратно переизданных в советское время[8]. Его-то и защищал Бардовский. Прямых улик против Герасимова (как, впрочем, и против Дьякова, — оба они были отличными конспираторами) на суде не оказалось. Все обвинение было построено исключительно на доносе трех агентов сыс­ка, которых суд использовал как «свидетелей». Бардовский опроверг эту уловку суда. «По коренному правилу Устава уголовного судопроизвод­ства, — говорил он в защитительной речи, — не обвиняемый должен доказать, что он невиновен, а обвинитель должен доказать виновность подсудимого, и чем строже положено наказание за известное преступ­ление, тем строже суд должен относиться к уликам, представляемым обвинительной властью, и если эти улики возбудят сомнение, то оно должно быть истолковано в пользу обвиняемого»[9].

С этой позицией Бардовский дискредитировал «свидетелей» обви­нения: «Можно доверять только таким свидетелям, которые нисколь­ко не заинтересованы в деле. Между тем указанные свидетели сделали донос, на основании которого начато следствие и обвиняемые привле­чены к ответственности. Следовательно, эти лица уже заинтересованы в том, чтобы их донос оправдался, другими словами, — чтобы подсуди­мые были обвинены». Мало того, защитник с фактами в руках показал, что агентурные «свидетели» «сами не доверяют друг другу», «сами себе противоречат». Вскрыв таким образом всю пристрастность и шаткость «свидетельского» доноса и подчеркнув, что других улик у обвинения нет, Бардовский счел его огульным, недоказанным[10].

Суд пренебрег доводами загциты, пошел на поводу у обвинения, за­крыв глаза на жульнический подбор свидетелей, и вынес подсудимым суровый приговор (Герасимов получил 9 лет каторги). Но Бардовский на этом процессе выступил не впустую. Его разоблачения проникли в нелегальную печать[11], циркулировали в обществе[12] и чувствительно били но авторитету самодержавного «правосудия».

Нужно сказать, что Бардовский и на последующих процессах не упускал случая заклеймить отряженных в «свидетели» (со стороны об­винения) платных агентов. На процессе «193-х» он прямо спросил од­ного из таких «свидетелей» Мойшу Сима: «Как вас рассчитывают — поденно или поштучно, то есть сколько людей изловите, за каждого?» Тот, не уловив сарказма в вопросе, ответил бесхитростно: «Я не знаю их расчета. Я получил 350 рублей за все»[13].

К началу процесса по делу о Казанской демонстрации (ОППС, 18—25   января 1877 г.) Бардовский был уже известным адвокатом. После этого процесса он стал знаменитым.

Историческая Казанская демонстрация народников-землевольцев и передовых рабочих 6 декабря 1876 г. на площади перед Казанским собо­ром в Петербурге была первой в России открытой (уличной) политичес­кой демонстрацией против самодержавия[14]. Царские власти, хотя и не разобрались в ее политическом и, тем более, классовом своеобразии, от­лично поняли главное: «что революционное движение перешло к каким- то новым приемам борьбы, что оно прежде всего страшно осмелело»[15]. Поэтому демонстрация и напугала, и озлобила их, а главное, озадачила, поскольку в российском Уложении о наказаниях не нашлось даже ста­тьи, карающей за демонстрацию. «Составители его, — вспоминал один из казанцев, — по-видимому, не подозревали о возможности такого яв­ления»[16]. В конце концов, «было высочайше испрошено дозволение» при­менить здесь ст. 252 Уложения («бунт против власти верховной, т. е. вос­стание скопом»)[17].

Судебный процесс над участниками Казанской демонстрации, та­ким образом, становился выдающимся именно из-за предмета обви­нения. «В истории русских политических процессов демонстрация эта играет важную роль, — отмечал А.Ф. Кони. — С нее начался ряд про­цессов, обращавших на себя особое внимание и окрасивших собою несколько лет внутренней жизни общества»; ранее «революционная партия преследовалась за распространение своего «образа мыслей», в деле же о преступлении 6 декабря впервые выступал на сцену ее «об­раз действий»[18].

Судились по делу о демонстрации лишь те ее участники, которых полиция сумела задержать «на месте преступления» (всего — 21 чело­век из общего числа в 300—400 демонстрантов). Среди них не оказа­лось никого из руководителей «Земли и воли». Центральной фигурой на скамье подсудимых стал землеволец А.С. Емельянов, преданный суду под нелегальной фамилией Боголюбов. Его, а также беспартийного ка­зака И.А. Гервасия защищал Бардовский.

Все подсудимые держались на этом процессе стойко, но пассивно. Никто из них не выступил на суде с каким-либо революционным заяв­лением. Поэтому страстная защитительная речь Бардовского оказалась едва ли не главным событием процесса. Она была изложена в стеногра­фическом отчете о процессе с большими купюрами, все «противоправи­тельственные» высказывания из нее изъяты. Но в нашем распоряжении есть полный текст речи, сохранившийся в архиве Д.В. Стасова[19].

Верный себе, Бардовский и здесь разоблачил юридическую шаткость обвинения, построенного, как обычно, на показаниях специально подо­бранных свидетелей (дворников, городовых, околоточных), которые огульно винили всех подсудимых в «сочувствии поднятию флага»[20]. Гри­горий Васильевич требовал предъявить улики против каждого из обви­няемых в отдельности, доказывал, что «нельзя приписывать каждому подсудимому те действия, которые характеризовали целую толпу», что «время, когда ссылали в Сибирь десятого, секли пятого, давно и безвозв­ратно прошло».

Главное же, Бардовский оправдывал идеалы и самое дело обвиняе­мых. «Все политические преступления, — говорил он, — с первого взгляда, если судить по наказаниям, кажутся самыми ужасными, но при рас­смотрении сущности их, хотя они и оказываются вредными и опасны­ми для существующего государственного порядка, видно, что в них нет безнравственности деяния. Подсудимый совершает известное действие часто вследствие ошибочного увлечения, но всегда под влиянием хоро­ших и честных побуждений». Он поддержал лозунг демонстрантов «Земля и воля!», тонко уязвив при этом верховную власть, которая 19 фев­раля 1861 г. торжественно обещала народу и землю, и волю, но не дала, в сущности, ни той ни другой. «Говорят, здесь было знамя с надписью «Земля и воля» и преступность видят в сочувствии этим словам. Разве эти слова означают порицание образа правления? Разве они составляют ос­корбление верховной власти? Но что же тут преступного? — спрашивал Бардовский. — Положение 19 февраля проникнуто этим принципом, и я глубоко убежден, что когда Россия будет праздновать столетие 19 фев­раля, то на монументе, который будет воздвигнут, напишут слова «зем­ля и воля».

Мало того, Бардовский осудил «слишком крутые меры полиции» против демонстрантов. Он сослался на мнение английского журнали­ста, «привыкшего в своей стране видеть полную свободу и терпимость к таким митингам недовольных». Этот журналист со страниц самой влиятельной в Англии газеты «Таймс» подивился «строгости русских властей», которые хватают и сажают в тюрьмы[21] участников вполне до­пустимого «митинга». Огласив корреспонденцию «Таймс», Бардов­ский заключил: «Вот как смотрит на это дело и на действия полиции сын практичного и свободного народа».

Бардовского поддержали на процессе еще двое — адвокаты А.А. Ольхин и В.А. Буймистров. Агент III отделения, следивший за ходом процес­са, сделал выписки из их речей, так же как из речи Бардовского, и послал их все шефу жандармов Н.В. Мезенцову. «Все это, — доносил он, — ими говорилось с таким жаром, явно противоправнтельственным, что об: виняемые положительно укрепились в убеждении, что они не только не­виновны, но как бы страдальцы за правоту их мыслей и действий»[22].

Агент был чрезвычайно обеспокоен тем впечатлением («благоприят­ным для подсудимых»), которое адвокаты произвели на публику. «Если защитительные речи гг. Ольхина, Буймистрова и Бардовского и не напе­чатаны во всей подробное™ в газетах, — предупреждал он шефа жан­дармов, — то они были слышаны многими и, конечно, впоследствии будут известны всем, так как бывшие при говорении, несомненно, рас­пространят их повсеместно»[23].

Суд — возможно, по наущению шефа жандармов и явно в угоду вер­ховной власти, дозволившей применить к демонстрантам ст. 252 Уло­жения о наказаниях, — отмел все доводы защиты и вынес подсудимым фактически заданный приговор. Шесть человек были осуждены на ка­торгу, причем трое (в том числе Боголюбов) получили по 15 лет; второ­му подзащитному Бардовского Гервасию суд определил 9 лет каторги. «Пятнадцать лет каторги за демонстрацию, мирную, невооруженную, — удивлялся в 1926 г. академик М.Н. Покровский, — этому едва поверят даже люди, пережившие репрессии Столыпина, даже помнящие эпоху Плеве»[24].

Общественный резонанс вокруг дела о Казанской демонстрации был, как того опасалась жандармская агентура, неблагоприятным для властей[25]. Особое раздражение вызвал у них сбор средств в пользу осуж­денных демонстрантов на многолюдном («одних студентов и курсис­ток собралось более 1500 человек») вечере в Петербургском собрании художников 3 февраля 1877 г. В агентурном донесении об этом вечере с пометкой «Д. Е. В.» (т. е. «доложено Его Величеству») говорилось: «Око­ло 10 часов вечера в собрание прибыл присяжный поверенный Бардов­ский, около которого начали раздаваться восклицания «вот защитник Боголюбова и Гервасия», и затем начались совещания о необходимос­ти сделать ему овацию как защитнику угнетенных, что и было испол­нено самым шумным образом...»[26]

Толки вокруг дела участников Казанской демонстрации еще не утих­ли, когда начался (в ОППС, 21 февраля — 14 марта 1877 г.) новый, еще более крупный процесс — «50-ти». Здесь судились деятели революцион­ного народничества (все, без исключения, пропагандисты) и довольно большая группа рабочих-революционеров во главе с Петром Алексее­вым. Вели они себя не в пример казанцам, вызывающе активно: сами об­виняли правительство (в «угнетении народа»), разоблачали предвзятость суда, потрясали слушателей программно-социалистическими речами.

Наибольшую, европейскую известность приобрели речи того же Петра Алексеева и Софьи Бардиной.

В таких условиях защита, естественно, оказалась в тени, хотя и была представлена созвездием корифеев адвокатуры: вместе с Бардовским здесь выступали В.Д Спасович, В.Н. Герард, А.А. Ольхин, А.Л. Боровиков­ский, В.О. Люстиг, К.Ф. Хартулари и другие, всего — 15 адвокатов. Неко­торые из них (и, пожалуй, первым здесь надо назвать Бардовского) и на этом процессе защищали подсудимых с «противоправительственным жаром». До начала суда защита сумела даже согласовать с подсудимыми общую линию поведения. «Бардовский, Боровиковский и всеми уважа­емый старший товарищ их Герард стояли во главе ее и задавали тон»[27], — вспоминала Вера Фигнер. Тон этот выражался в безбоязненной полеми­ке с обвинением и в нескрываемом сочувствии к подсудимым, среди ко­торых были 16 молодых женщин, а больше 30 из 50 не достигли и 25 лет. Показателен такой факт. Когда Петр Алексеев закончил свою речь про­роческими словами («Ярмо деспотизма разлетится в прах!»), не только подсудимые, но и адвокаты прямо в зале суда горячо поздравляли его[28].

Бардовский, по обыкновению, в резкой форме разбивал натяжки и передержки обвинения: «Что касается письма, в котором сказано, что Манька хлопочет о сапогах, то обвинителем не доказано, что это пись­мо писано знакомым Марии Субботиной, и она не может отвечать за то, что другие напишут о Маньке»[29]. Как явствует из агентурного доне­сения, Бардовский часто «пикировался» с прокурором и неоднократно получал за это выговор от первоприсутствующего сенатора (председа­теля суда)[30]. К подсудимым же, по воспоминаниям одной из главных обвиняемых в деле «50-ти» Ольги Любатович, он выказывал «замеча­тельную сердечность и симпатию»[31].

Прошло немногим более полугода после дела «50-ти» и в Петербур­ге открылся грандиозный процесс «193-х» — самый крупный из поли­тических процессов, какие когда-либо были в России. Он слушался в ОППС больше трех месяцев — с 18 октября 1877 по 23 января 1878 г. То был процесс по делу о массовом «хождении в народ» 1874 г., охватив­шем, по официальным данным, 37 губерний Российской империи[32]. Чис­ло арестованных народников-пропагандистов достигало тогда 8 тыс[33], но с большинством из них каратели расправились без суда. Среди тех же, кто был предан суду, оказались и ветераны революционного народниче­ства, познавшие тюрьмы и ссылку еще в 1860-е годы (П.И. Войнораль- ский, М.Д. Муравский, Ф.В. Волховский), и юные, 18—20-летние народ­ники (М.А. Гриценков, Ф.С. Семенов, В.Н. Городецкая), и первые в Рос­сии рабочие-революционеры (С.П. Зарубаев, И.О. Союзов, М.А. Орлов).

Что касается защиты, то ни на одном из политических процессов в России состав ее не был столь звездным, как на процессе «193-х»: В.Д. Спасович, ДВ. Стасов, В.Н. Герард, П.А. Александров, Е.И. Утин, А.Я. Пассовер, М.Ф. Громницкий, П.А. Потехин, Н.П. Карабчевский (тогда только начинавший свою блистательную карьеру) и другие, все­го — 35 адвокатов плюс выступавший здесь в качестве защитника зна­менитый криминалист профессор Н.С. Таганцев. Бардовский в этом созвездии выглядел вполне достойно. У каждого из адвокатов было по нескольку подзащитных, но больше всех (18!) — у Бардовского[34]. По­скольку обвиняемым было предоставлено право самим избирать себе защитников[35], количество подзащитных у того или иного адвоката сви­детельствовало о его популярности в радикальных кругах[36].

Процесс «193-х» выделяется из всех политических процессов в Рос­сии совершенно исключительной активностью как со стороны подсуди­мых, так и со стороны защиты[37]. Подсудимые дали суду и правительству, именем которою орудовал (не гнушаясь подлогами) суд, настоящий бой. В ответах на вопросы судей, заявлениях, репликах с места они выража­ли свое презрение к суду как холопу правительства, клеймили деспотизм самодержавного режима и открыто провозглашали свои противоправи­тельственные убеждения[38]. Один из них — Ипполит Мышкин — высту­пил с речью, воспринятой современниками как «наиболее революцион­ная речь, которую когда-либо слышали стены русских судов»[39].

Защита же, по свидетельству одного из осужденных по делу «193-х» НА. Чарушина, «шла с подсудимыми все время рука об руку и немало содействовала увеличению политического значения процесса и влияния его на общественные круги»[40]. Речи адвокатов по делу «193-х» до сих пор не опубликованы, но доступны исследователям. Стенограммы их хранятся в ГАРФ среди других материалов процесса. Читая их, удивля­ешься смелости, с которой адвокаты опровергали и высмеивали инс­инуации обвинения, буквально издеваясь над тем, как царские судьи «с трибуны, с высоко поднятой головой возводят в идеал гражданской доблести шпионство»[41].

Бардовский был на этом процессе одним из самых активных и наи­более близких обвиняемым (по доверительности отношений с ними) за­щитников. Кроме чисто юридических услуг, он и до, и во время, и уже после суда обеспечивал их любой информацией «с воли». Так, перед на­чалом суда НА. Морозов и его сопроцессники узнали, что «один из вид­ных деятелей судебного ведомства проболтался присяжному поверен­ному Бардовскому, что Третье отделение и его глава, шеф жандармов (Мезенцов. — Н. Т.), чрезвычайно недовольны Крахтом (следователем по делу «193-х». — Н. Т.), который выпускает многих и уменьшает важ­ность поднятого ими государственного дела»[42]. А на другой день после объявления приговора Бардовский рассказал Морозову о покушении Веры Засулич на петербургского градоначальника Ф.Ф. Трепова[43].

В яркой защитительной речи на процессе «193-х» Бардовский осу­дил произвол обвинителей, которым, «чтобы достигнуть желанной цели, пришлось перешагнуть через 66 трупов»[44], и указал судьям на тщетность их попыток опорочить подсудимых. «Каков бы ни был ваш приговор, где ни кончат они свои дни, относительно многих из них всегда можно сказать те слова, которыми лучший русский историк (С.М. Соловьев. — Н. Т.) характеризует историческую личность: это — преданность идее, каковою бы она ни была»[45]. В агентурном донесении с пометой «Д. Е. В.» («доложено Его Величеству») о Бардовском было сказано так: «Подсудимых считает мучениками и страдальцами, жер­твами произвола и грубой силы. Жандармов положительно закидал грязью... Речь его, весьма понятно, произвела подавляющее впечатле­ние. В публике многие даже плакали»[46].

В кульминационный момент процесса, когда выступал с речью Ип­полит Мышкин, а жандармы по приказу первоприсутствующего сенато­ра К.К. Петерса набросились на оратора, избивая заодно его товарищей, Бардовский и еще несколько защитников обступили Петерса, требуя за­писать в протокол, что жандармы позволяют себе бить подсудимых[47]. По словам очевидца, в тот момент в зале суда царило смятение. Подсудимые выкрикивали проклятия, публика металась по залу, несколько женщин упали в обморок. Первоприсутствующий буквально сбежал, забыв объя­вить о закрытии заседания. Члены суда поспешили за ним. Наконец, многочисленная свора жандармов с саблями наголо выпроводила и под­судимых, и публику из зала. Тем временем защитники старались приве­сти в чувство женщин, лежавших в обмороке. Туда же ткнулся было жандармский офицер, но кто-то из защитников прогнал его, сказав так, чтобы все слышали: «Один вид вашей формы приводит людей в ужас!» Прокурор В.А. Желеховский, который растерянно сновал между опус­тевшими судейскими креслами с лицом, как говорят французы, «рисе evanonie» («цвета блохи, упавшей в обморок»), мог только сказать: «Это настоящая революция!»[48]

Об этой сцене сообщалось и в агентурном донесении с пометой «Д. Е. В.» Защитник, который «грубо отогнал предлагавшего свои услу­ги жандармского офицера», там назван. Это был Бардовский[49].

Так как первоприсутствующий отказался заводить против жандар­мов протокол («я считаю это излишним»), Бардовский, Утин и Поте- хин на следующий день, как явствует из донесения петербургского градоначальника императору, «заявили Присутствию, что они уйдут из суда, если вчерашнее насилие стражи с подсудимыми пройдет без­наказанно»[50].

Отвергнув многое из постулатов и аргументов обвинения по делу «193-х», защита в какой-то мере вынудила сенаторов смягчить приговор сравнительно с тем, на что рассчитывали правительственные верхи[51] и что надо было ожидать, судя по масштабам процесса. Из 190 подсуди­мых[52] 90 были оправданы и лишь 28 приговорены к каторге. III отделение даже опротестовало приговор в специальном докладе государю и с сан­кции Александра II отправило в ссылку 80 человек из 90 оправданных судом[53].

Бардовский долго еще хранил в душе пережитое на процессе «193-х» и после вынесения приговора. 12 февраля 1878 г. он был (вместе с В.Н. Герардом) шафером на свадьбе приговоренного к 9 годам каторги Н.А. Чарушина и освобожденной, но готовой следовать за мужем на ка­торгу А.Д. Кувшинской в тюремной церкви перед отправкой их в Си­бирь[54]. Главное же, Григорий Васильевич принял участие в совместной акции защитников по делу «193-х»: они на свои средства опубликовали в типографии М.М. Стасюлевича 1-й том стенографического отчета о процессе. К сожалению, почти весь тираж тома в количестве 1175 экз. по декрету Комитета министров 22 декабря 1878 г. был уничтожен; сохра­нились не более 10 экз., ставших библиографической редкостью[55].

Спустя полгода Бардовский выступил защитником на громком про­цессе по делу революционно-народнического кружка И.М. Ковальского, участники которого первыми в России оказали коллективное вооружен­ное сопротивление жандармам при аресте. Процесс слушался в Одес­ском военно-окружном суде с 19 по 24 июля 1878 г. Он стал первым в длинном ряду военно-судных процессов со смертными приговорами.

Суд назначил обвиняемым местных защитников из числа кандидатов на военно-судебные должности, подчиненных прокурору как начальни­ку по службе. Но Ковальский и еще трое его товарищей воспользовались правом избрання защитников и вызвали из Петербурга Бардовского и Стасова[56]. Те сразу же приехали. Бардовский взял на себя защиту Коваль­ского.

Тексты защитительных речей Бардовского и Стасова на этом про­цессе пока не обнаружены. Мы можем судить о них лишь по отзывам слушателей и по реакции властей. Сами подсудимые и проникшие в зал суда с публикой другие народники вспоминали о Бардовском и Стасо­ве так: «оба они сражались за нас, как львы», произнесли «мужествен­ные, блестящие и потрясающие речи»[57]. В частности, защитники улича­ли суд в предвзятости, доказав, что «единственными свидетелями обви­нения являются полицейские»[58]. Главное же, они осуждали «белый» тер­рор царского правительства как варварское и к тому же безысходное средство борьбы с оппозицией. Бардовский прямо заявил: «Не забывай­те, господа судьи, что эшафот, обагренный кровью такого преступника (как народолюбец Ковальский. — Н. Т.), приносит совсем не те плоды, какие от него ожидают пославшие осужденного на казнь!»[59] Неудиви­тельно, что одесский военный генерал-губернатор граф В.В. Левашов (сын председателя Государственного совета при Николае I) испросил высочайший запрет на публикацию стенографического отчета по делу Ковальского «ввиду тенденциозного характера защиты»[60], а император Александр II «изволил отнестись с особенным неудовольствием к по­добному направлению защитников по вышеозначенному делу»[61].

Суд и на этот раз не внял доводам защиты. Ковальский был приго­ворен к смертной казни. По свидетельству очевидицы, «Бардовский был до того расстроен, что с ним сделался сердечный припадок»[62]. Сам же Ковальский встретил приговор мужественно. Услышав крики воз­мущения в толпе, собравшейся перед зданием суда, он воскликнул: «Слышите, судьи, слышите? Это голос общественной совести. Я теперь спокойно могу умереть. За меня отомстят!»[63] Казнь Ковальского дей­ствительно, как предупреждал об этом судей Бардовский, дала не тот эффект, на который рассчитывали каратели. Она не устрашила народ­ников, а, напротив, побудила их к еще более решительной борьбе.

4   августа 1878 г., через два дня после казни Ковальского и в ответ на эту казнь, землеволец С.М. Кравчинский заколол кинжалом шефа жандар­мов Н.В. Мезенцова и вслед за тем написал брошюру (получившую широчайшее распространение в России и за границей) с характерным заголовком «Смерть за смерть!»[64].

Процесс Ковальского был последним из тех судебных процессов, где довелось выступать Бардовскому.

Все вообще политические процессы 1877—1878 гг. имели выдающе­еся агитационное значение. С одной стороны, они поколебали престиж самодержавия, поскольку царизм попирал основы собственной Судеб­ной реформы 1864 г., учредив ОППС и передав политические дела в юрисдикцию судебных судов; с другой стороны, продемонстрировали неодолимость освободительного движения, возбудили оппозиционный дух в обществе. Все это во многом зависело и от выступлений адвокату­ры. Позднее «Народная воля» в числе фактов общественной активнос­ти 1877—1878 гг. отметила и такой: «Адвокаты гремели смелыми речами, в которых приковывали правительство к «позорному столбу»[65]. Словом, российская адвокатура тоже вплетала лавры в тот, по выраже­нию народовольца А.Д. Михайлова, «терновый и вместе лавровый ве­нец»[66], который доставили освободительному движению политические процессы конца 1870-х годов. Можно утверждать, что никогда более (ни раньше, ни позже) она не поднималась на такую высоту, как в те годы. Врел1Я процессов по делу о Казанской демонстрации, «50-ти», «193-х», Веры Засулич и Ковальского — время ее наибольшей актив­ности и оппозиционности самодержавному режиму. Одним из самых ярких ее представителей именно того времени и был Григорий Васи­льевич Бардовский.

В радикально-демократических кругах 1870-х годов Григорий Васи­льевич, едва достигший 30 лет, был популярен, как немногие из адво­катов. «Тогдашняя знаменитость, вроде нынешнего Грузенберга»[67], — вспоминал о нем много лет спустя Н.А. Морозов. Тот факт, что на про­цессе «193-х» именно его выбрала в защитники самая большая группа подсудимых, весьма показателен. Кстати, суд не всегда соглашался с из­бранием Бардовского. Например, землевольцу поручику В.Д. Дуброви­ну (вскоре казненному по приговору суда за вооруженное сопротивле­ние жандармам при аресте), хотя он и требовал в защитники только Бардовского и никого более, был назначен адвокат, «состоящий при суде»[68]. Показательно для репутации Бардовского, что защиту Веры За­сулич народники, подбирая лучшего из лучших адвокатов, решили было поручить Бардовскому и П.А. Александрову вместе, но Александров по­просил оказать ему «честь вести все дело безраздельно» и добился этой чести[69].

Демократы и нелегалы ценили Бардовского не только за деловые, но и за нравственные качества. Он был, по словам Ольги Любатович, «чело­век прекрасный и добрый»[70], безукоризненно честный и преданный иде­алам гуманности, справедливости, демократии. С народниками он имел тесные — и деловые, и личные связи. В числе его друзей были выдающи­еся деятели революционного народничества — та же Аюбатович, Нико­лай Морозов, Вера Фигнер (связанная «наилучшими отношениями» и с самим Григорием Васильевичем, и с его женой Анной Арсентьевной)[71]. Кстати сказать, в 1875—1876 гг. Г.В. Бардовский с женой и братом подо­лгу привечали у себя в поместье под г. Луга Петербургской губернии юного, 12—13-летнего СЯ. Надсона (впоследствии популярнейшего по- эта-демократа), оставшегося в 1873 г. круглым сиротой[72].

Сочувствуя борцам против самодержавия, Бардовский помогал им информацией, приютом и материально: пожертвовал 900 рублей «на нужды осужденных» по делу «50-ти»[73], вносил деньги в фонд «Земли и воли»[74]. Сыск в конце концов узнал о его «противоправительственных» связях и даже сильно преувеличил их: агент-провокатор В.А. Швецов в докладе III отделению летом 1879 г. назвал Бардовского членом обще­российского «революционного центра» (кстати, вместе с Г.В. Плехано­вым и... М.Е. Салтыковым-Щедриным)[75].

По крайней мере, с весны 1879 г. Григорий Васильевич был взят агентами под особое наблюдение. За ним следили и на службе, и дома. Так, 3 мая 1879 г. специальный агент доносил в III отделение, что на заседании Петербургского совета присяжных поверенных «большин­ством присутствовавших были высказаны враждебные правительству мнения, а также в очень резкой форме было выражено порицание пра­вительству по поводу последних арестов (в связи с покушением земле- вольца А.К. Соловьева на Александра II 2 апреля 1879 г. — Н. Т.). Наиболее выдающимися в этом деле... были Соколовский, Бардовский, Унковский и Борщов»[76]. По агентурным данным от 11—12 июля того же года, «в Париж было послано письмо кем-то из СПб., где рекомен­довали присылать статьи для «Земли и воли» на имя Бардовского»7.

Наконец, 24 июля 1879 г. служивший в III отделении по зада­нию «Земли и воли» первый контрразведчик российской революции Н.В. Клеточников предупредил землевольцев о готовящемся обыске у Бардовского[77]. Землевольцы попытались спасти адвоката, но не успели. «Дважды я приходила на его квартиру, чтобы предупредить его, и дваж­ды не заставала дома, — вспоминает Вера Фигнер о 25 июля 1879 г. — Вечером он был в театре, куда я не могла попасть. Поздно он вернулся домой; нагрянули жандармы, за шкафом нашли пачку номеров «Народ­ной воли»[78], спрятанных им; арестовали его»[79].

По воспоминаниям В.Н. Фигнер, «Бардовский был человек чрезвы­чайно нервный; он страдал бессонницей, злоупотреблял хлоралгидратом и совершенно определенно был одержим боязнью пространства; не раз мне приходилось смеяться над этой его боязнью, когда я ездила с ним в его экипаже»[80]. В одиночной тюремной камере он пережил стресс, мо­ментально вызвавший приступ душевного расстройства, но тюремщики не торопились лечить его. 1 октября 1879 г. газета «Народная воля» пи­сала: «Бардовский подвергся припадкам острого умопомешательства. Несмотря на всю опасность его положения, начальство, вместо того что­бы дать покой душевнобольному, поместило в его камеру несколько жандармов, обязанных следить за каждым его шагом. Это до того раз­дражает Бардовского, что доктора объявили даже, что откажутся лечить его, если не уберут жандармов. Некоторое время тому назад согласились было отдать его на поруки за 25 тыс., причем сочли нужным сделать вну­шение его жене, что если он скроется, то ее возьмут как заложницу и бу­дут судить военным судом. Но все это показалось жандармам, должно быть, недостаточной гарантией — Бардовский до сих пор еще сидит»[81].

Выпустили его из тюрьмы лишь 9 октября 1879 г. — уже в безна­дежном состоянии. Его коллеги-адвокаты знали об этом и сострадали ему. 27 апреля 1880 г. на собрании присяжных поверенных Петербур­га В.Д. Спасович говорил: «С беспредельною грустью вспоминаю об одном лице, безвозвратно пропадающем, таком добром, таком сердеч­ном, то был человек-душа. Вы знаете, о ком я говорю: о Григории Ва­сильевиче Бардовском!»[82]

Последнее из прижизненных свидетельств о Бардовском, которы­ми располагаем, — письмо присяжного поверенного В.О. Люстига к Д.В. Стасову от 8 июля 1880 г.: «Бардовский очень плох. Его пришлось поместить в клинику... В клинике видел его товарищ прокурора Шуль­гин, который знает его с детства, и говорил мне, что Бардовский про­изводит чрезвычайно тяжелое впечатление и вряд ли может попра­виться»[83].

Он и не поправился. Разум не вернулся к нему, хотя он и «был ок­ружен нежным попечением Анны Арсентьевны»[84]. Жизнь его пошла как бы на холостом ходу. Он оставался присяжным поверенным[85], но уже и не осознавал, что это такое. Неизвестно, как он отреагировал на казнь своего старшего брата Петра Васильевича[86] (скорее всего, Анна Арсентьевна позаботилась о том, чтобы Григорий Васильевич не узнал об этой трагедии).

Так он прожил еще 27 лет. «Петербургский некрополь» сообщает, что присяжный поверенный Григорий Васильевич Бардовский умер 8 сентября 1907 г. и похоронен на Смоленском православном клад­бище Петербурга[87]. Всего он прожил 58 лет. Четыре года его жизни (1875—1878) — это яркий взлет из начинающих адвокатов в корифеи российской адвокатуры, а все, что было до и после этого, — скромный пролог и трагический эпилог: первые 27 лет жизни он готовил себя к тернистой стезе политического защитника, а последние 27 лет (после ареста) угасал в муках безумия. Такова судьба человека, которого рус­ские народолюбцы считали «одним из самых преданных и даровитых»[88] своих защитников на политических процессах 1870-х годов.

Н.А. Троицкий

Из книги «Корифеи российской адвокатуры»



[1] См.: Фигнер В.Н. Запечатленный друг. Воспоминания в 2 т. М., 1964. Т. 1. С. 260.

[2]  См.: Деятели революционного движения в России. Биобиблиографический словарь. М., 1929. Т. 2. Вып. 1. С. 83; Архив «Земли и воли» и «Народной воли». М., 1932. С. 383; Со­ветская историческая энциклопедия. М., 1962. Т. 2. С. 131. В Большой советской энцикло­педии (как, впрочем, и в новейшей энциклопедии «Отечественная история. История Рос­сии с древнейших времен до 1917 г.», а также в Российской энциклопедии) Г.В. Бардовский не упомянут.

[3] Некролог // Голос. 1874. 22 марта (3 апреля). С. 3. В 1830—1840 гг. B.C. Бардовский был преподавателем русского языка в 1-й петербургской гимназии, с 1840 по 1860 г. — инспектором и с 1860 г. — директором (Соловьев ДН. 50-летие Санкт-Петербургской 1-й гимназии. СПб., 1880. С. 391—392).

[4]  См.: Соловьев Д Н. Указ. соч. С. 413. Годом ранее ту же гимназию окончил и Петр Бар­довский (Там же. С. 412).

[5]  Русская мысль. 1891. № 5. С. 156.

[6]  Танеев В.И. Детство. Юность. Мысли о будущем. М., 1959. С. 698.

[7] См.: Список присяжных поверенных при Петербургской судебной палате и их помощ­ников к 1 февраля 1901 г. СПб., 1901. С. 13.

[8]  Впервые были опубликованы в журнале «Былое» (1906. № 6). Последнее изд.: Гераси­мов В.Г. Жизнь русскою рабочего. М., 1959.

[9]  Государственные преступления в России в XIX в. СПб., 1906. Т. 1. С. 340.

[10]       См. там же.

[11] См. статью П.Л. Лаврова «Два важных документа» (Лавров П.Л. Избр. соч. на социаль­но-политические темы. М., 1935. Т. 4. С. 83—85).

[12]       Очень помогла этому проникавшая в зал суда, вместе с проверенной публикой, студен­ческая молодежь (см.: ГАРФ. Ф. 109. 3 эксп. 1874. Д 144. Ч. 66. Т. 1. Л. 190—193).

[13] Стенографический отчет по делу о революционной пропаганде в империи. СПб., 1878. Т. 1.С.423.

[14]       См. о ней: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 5. С. 369.

[15] Покровский М.Н. Избр. произведения. М., 1967. Кн. 4. С. 75.

[16] Чернавский М.М. Демонстрация 6 декабря 1876 г. По воспоминаниям участника // Каторга и ссылка. 1926. № 7—8. С. 18.

[17] Бибергалъ А.Н. Воспоминания о демонстрации на Казанской площади // Там же. С. 26. Автор, вместо 252-й, ошибочно назвал здесь 249-ю статью.

[18] Кони А.Ф. Собр. соч. Т. 2. С. 29, 30.

[19] См.: ИРЛИ РО. Ф. 294. Оп. 4. Д. 377. Л. 1—2. Опубликовано: «Много шуму из пустя­ков...» Речь присяжного поверенного Г.В. Бардовского на процессе по делу о Казанской де­монстрации 6 декабря 1876 г. Публ. Н.А. Троицкого // Исторический архив. 2002. № 1. С. 186—198.

*  По ходу демонстрации рабочий Яков Потапов (заранее «назначенный» знаменосцем) поднял красный флаг с надписью «Земля и воля».

[21]       Английский журналист тогда еще не знал и конечно же не мог бы даже вообразить себе, что участники этого «митинга» будут осуждены на 15 лет каторги.

[22] ГАРФ. Ф. 109. 3 эксп. 1876. Д. 253. Ч. 2. Л. 30 об. (курсив мой. - Н. Т.)

[23] ГАРФ. Ф. 109. 3 эксп. 1876. Д. 253. Ч. 2. Л. 31.

1   Покровский М.Н. Избр. произведения. Кн. 4. С. 74.

[25] Агитационные брошюры народников о Казанской демонстрации жандармы находи­ли тогда не только в Петербурге и Москве, но и в разных местах Тульской, Тамбовской, Курской, Нижегородской, Пензенской, Могилевской, Одесской, Полтавской, Пермской, Вятской, Енисейской губерний (см.: ГАРФ. Ф. 109. 3 эксп. 1876. Д. 253. Ч. 2. Л. 24—137).

[26] Там же. Ч. 1. Л. 219. Донесение полностью опубликовано: Троицкий Н.А. В пользу уча­стников Казанской демонстрации // Освободительное движение в России. Саратов, 1999. Вып. 17. С 138—140.

[27] Фигнер В.Н. Полн. собр. соч. М., 1932. Т. 5. С. 183. Вера Фигнер была тогда в зале суда среди публики.

[28]       См: Джабадари И.С. Процесс «50-ти» // Былое. 1907. № 10. С. 194.

[29] Государственные преступления в России в XIX в. Т. 2. С. 314.

[30] См.: ГАРФ. Ф. 109. 3 эксп. 1874. Д. 144. Ч. 127. Т. 2. Л. 145—145 об.

[31]       Любатович О.С. Далекое и недавнее. М., 1930. С. 22.

[32]       См.: Записка министра юстиции графа Палена. Успехи революционной пропаганды в России. Женева, 1875. С. 10—12 (все 37 губерний здесь перечислены).

[33] См.: [Венюков М.И.]. Исторические очерки России со времени Крымской войны до заключения Берлинского договора. Прага, 1880. Т. 4. С. 88.

1   Среди них были видные народники: Ф.В. Волховский, АЗ. Шишко, Н.А. Морозов,

  1. А.     Аешерн фон Герцфельдт. См. перечень защитников и их подзащитных на процессе «193-х»: ГАРФ. Ф. 112. On. 1. Д. 402. Л. 66—70.

[35] См. там же. Л. 325.

[36] У В.Н. Герарда было на том процессе 16 подзащитных, у Д.В. Стасова — 8, а у «короля адвокатуры» В.Д Спасовича, которого революционеры недолюбливали за то, что он, дабы об­легчить участь своих подзащитных, умалял их деятельность, — всего 2 (см. там же. Л. 66—70).

[37]       См. о различных подробностях процесса в очерках о В.Д. Спасовиче, Д.В. Стасове и

  1. Н.    Герарде.

[38] Подробно об этом см.: Троиг^кгш Н.А. Безумство храбрых. М., 1978. С. 118—120.

[39] С. Стспняк-Кравчинский об Ипполите Мышкине // Русская литература. 1963. № 2.

  1. 161.                                                                                   '

[40] Чарушин Н.А. О далеком прошлом. М., 1973. С. 263.

[41] ГАРФ. Ф. 112. On. 1. Д. 797. Л. 51 (речь В.Н. Герарда); Д. 798. Л. 101-102 (речь Е.И. Утина).

[42]       Морозов И.А. Повести моей жизни. М., 1947. Т. 2. С. 195.

[43]       См. там же. С. 251—252.

[44] Г.В. Бардовский здесь имел в виду тот факт, что за время подготовки процесса «193-х» 66 человек умерли или покончили с собой в царских тюрьмах.

[45] ГАРФ. Ф. 112. О п. 1. Д 800. Л. 102 об., 107.

[46] ГАРФ. Ф. 112. On. 1. Д. 771. Л. 92 об. —93 об.

1 См. там же. ф. 109. 3 эксп. 1874. Д. 144. Ч. 1. А. 553 об.

[48] Государственные преступления в России в XIX в. Т. 3. С. 283.

[49]       См.: ГАРФ. Ф. 112. On. 1. Д 771. Л. 66 об.

[50] РГИА. Ф. 1282. On. 1. Д. 382. Л. 26.

[51] Незадолго до окончания процесса, 9 января 1878 г. шеф жандармов Н.В. Мезенцов писал министру юстиции гр. К.И. Палену о предстоящем «отправлении значительного чис­ла осужденных в каторжные тюрьмы» (Красный архив. 1928. Т. 5. С. 184. Курсив мой. — Н. Т.).

[52] Трое умерли во время суда.

1 См.: Кевин Ш.М. Финал процесса «193-х» // Красный архив. 1928. Т. 5.

[54]       См.: Чарушин Н.А. Указ. соч. С. 268.

[55] См.: Смирнов-Сокольский Н.П. Рассказы о книгах. 2-е изд. М., 1960. С. 526.

[56]       См.: ГАРФ. Ф. 109. эксп. 1878. Д. 95. А. 96.

[57] Ьиташевский Н.А. Первое вооруженное сопротивление — первый военный суд // Былое. 1906. N9 2. С. 239; Аион С.Е. Первая вооруженная демонстрация // Каторга и ссыл­ка. 1928. №8—9. С. 73.

[58] Чернявская-Бохановская Г.Ф. Автобиография // Каторга и ссылка. 1928. № 5. С. 57.

1   Илич-Свитыч B.C. Мое знакомство с И.М. Ковальским // Былое. 1906. № 8. С. 154.

[60] Исторические записки. 1955. Т. 54. С. 265.

[61] ГАРФ. Ф. 109. 3 эксп. 1878. Д. 95. Л. 100—100 об. (министр внутренних дел Л.С. Ма­ков — шефу жандармов Н.В. Мезенцову).

[62] Чернявская-Бохановская Г.Ф. Указ. соч. С. 58. В дни суда по делу Ковальского Чернявс­кая-Бохановская встречалась с Бардовским у Е.Ф. Донцовой — их общей знакомой.

[63] Революционная журналистика 70-х годов. Ростов н/Д, 1907. С. 125.

[64] Подробно об этом см.: Таратута Е.А. СМ. Степняк-Кравчинский — революционер и писатель. М., 1973. С. 171—176.

[65]       Литература партии «Народная воля». М., 1930. С. 45.

[66]       Архив «Земли и воли» и «Народной воли». М., 1932. С. 260.

[67] Морозов Н.А. Указ. соч. Т. 2. С. 251.0 «знаменитости» начала XX в. О.О. Грузенберге см. далее отдельный очерк.

[68] РГВИА. Ф. 1351. Оп. 2. 1879. Д. 202. Т. 2. Л. 25, 28—28 об.

s См.: Седов М.Г. Героический период революционного народничества. М., 1965. С. 70.

[70]       Аюбатович О. С. Указ. соч. С. 22.

[71] См.: Фигнер В.Н. Запечатленный труд. Воспоминания в 2 т. Т. 1. С. 260.

[72] См.: Надсон С.Я. Дневники. М., 2003. С. 32—41, 74 и др. Надсон и в последующие годы не забывал о Бардовском. 17 октября 1880 г. в его дневнике появилась горькая запись: «Гри­горий Васильевич помешался» (Там же. С. 186).

[73] См.: Фигнер В.Н. Процесс «50-ти». М., 1927. С. 25.

[74]       См: Архив «Земли и воли» и «Народной воли». С. 139.

[75] См. там же. С. 125.

[76] ГАРФ. Ф. 109. Секр. архив. Д. 888. Л. 13—14. Николай Михайлович Соколовский (1835—?) и Григорий Григорьевич Борщов (1835?—?) — присяжные поверенные.

[77]       См.: Архив «Земли и воли» и «Народной воли». С. 219.

[78] Здесь Фигнер ошиблась. Газета «Народная воля» тогда еще не выходила. У Бардовско­го нашли пачку номеров журнала «Земля и воля» (ГАРФ. Ф. 94 On. 1. Д. 30. Л. 13).

[79] Фигнер В.И. Запечатленный труд. Т. 1. С. 260.

[80]       Там же.

[81]       Литература партии «Народная воля». С. 19. Всю эту информацию «Народная воля» могла получить от Н.В. Клеточникова.

[82] Спасович В.Д Застольные речи (1873—1901). Лейпциг, 1903. С. 26.

[83]       ИРЛИ РО. Ф. 294. Оп. 4. Д 307. Л. 3—3 об.

[84] Фигнер В.И. Запечатленный труд. Т. 1. С. 260.

[85]       См: Список присяжных поверенных округа Санкт-Петербургской судебной палаты и их помощников к 15 февраля 1906 г. СПб., 1906. С. 7.

[86] П.В. Бардовский был осужден на смертную казнь по делу о польской социалистичес­кой партии «Пролетариат» и повешен в Варшаве 16 января 1886 г. Защищал его на том процессе В.Д Спасович (см. его речь в защиту Петра Васильевича: Спасович В.Д Семь судеб­ных речей по уголовным делам. 1877—1887. Берлин, 1900. С. 176—190).

[87]       См: Петербургский некрополь. СПб., 1912. Т. 1. С. 142.

[88] Фигнер В.И. Запечатленный труд. Т. 1. С. 260.